Держи лицо, Тонкс! (джен)

Я проснулась рано и несколько минут просто лежала, глядя в потолок и слушая, как дом наполняется утренними звуками: где-то внизу Тед гремел чайником, Андромеда мягко ступала по кухне, половицы поскрипывали под её шагами. А я лежала и думала о себе любимой и о своих эмоциях.

Нам кажется, что эмоции появляются в нашем теле сами собой: нахлынула радость, ошарашила грусть, накрыла волна гнева. Мы говорим о них так, будто это погода, которая приходит извне, застаёт врасплох, не спрашивает разрешения, но это иллюзия. Эмоция — не случайный гость, это алгоритм, программа, запускаемая определённым стимулом. Мозг получает сигнал — и выдаёт реакцию. И если программа запускается, значит, кто-то её написал. А раз кто-то её записал, то её можно переписать.

Но тут надо проявить упорство. Потому что одноразовая осознанность ещё ничего не значит. Можно один раз, на пике вдохновения, сказать себе: "Всё, с сегодняшнего дня я управляю эмоциями, а не они мной". И день пройдёт прекрасно, и вечером ты уснёшь с чувством тихого триумфа, а назавтра мозг вернётся к привычному для себя состоянию, потому что старые привычки сильнее новых идей. Старые привычки это автострады, новые — едва заметные тропинки в траве. Чтобы тропинка стала дорогой, нужно ходить по ней каждый день, даже когда скучно и когда кажется, что ничего не меняется.

Я же была твёрдо настроена проявить упорство в этом отношении не на неделю, не на месяц, а на всю жизнь. Итак, строительство новой, сверхгениальной Тонкс началось.

Я села на ковре, скрестив ноги, и положила руки на колени. Никаких сложных упражнений сегодня: только дыхание и настрой. Сначала моё любимое ещё с прошлой жизни дыхание "Квадратом": вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре, задержка на четыре. Куда уж проще! И вот мысли перестали скакать, как бешеные воробьи. Хорошо.

Потом я вспомнила про Сытина.

В прошлой жизни, когда я была Олей Серовой, я наткнулась на эту историю случайно. Георгий Сытин, советский учёный, прошёл войну, получил тяжёлое ранение — осколок в позвоночник. Врачи сказали: ходить не будет, а он не согласился и начал придумывать для себя особые словесные формулы: не молитвы, не заклинания, он называл их настроями, хотя действовали они именно как заклинания. Точные, ритмичные фразы, которые надо повторять по многу раз, вбивая их в сознание, как гвозди. Он записывал их в тетради, проговаривал вслух, и постепенно его тело начало слушаться. Сначала пошевелил пальцами ног, потом сел, потом встал. И пошёл, и прожил долгую, деятельную жизнь, помогая тысячам людей.

Его метод получил название "словесно-образное эмоционально-волевое управление состоянием". Это же идеально для меня! Если у обычного, немагического человека слово и воля способны перестраивать организм на глубинном уровне, то что могу я? Я, у которой тело — пластилин, и магия в крови?

Ответ был очевиден. Я могу в сто раз больше. Нужно только соединить сытинские настрои с магией, и тогда каждая фраза станет не просто самовнушением, а прямым приказом телу.

Я составила подходящий настрой и записала его в Журнал метаморфа. Затем набрала воздуха, закрыла глаза и произнесла вполголоса, как читают заклинание:

— Со всей титанической силой своей личности я уверываю в свою сильную волю и твердый характер. Мои нервы крепкие-стальные. По моему приказу нервная система перестраивается, нервные окончания развиваются. Скорость моих мыслей равна скорости молнии. Моя нервная система совершенна. Моя реакция точна и мгновенна. Энергия бьет ключом, все время хочется что-нибудь делать, работать над собой. Моя уверенность в себе становится тверже любого материала во всем мире. Нет такой силы, которая могла бы поколебать мою уверенность в себе. Приятное здоровое спокойствие наполняет мою голову. Да будет так.

Повторила трижды. После третьего раза почувствовала покалывание в кончиках пальцев — буду считать это признаком того, что настрой сработал и тело откликнулось. Я выдохнула и открыла глаза. Мир не изменился, но я чувствовала себя иначе: спокойнее, собраннее.

За окном светило солнце, и где-то в кронах деревьев возились воробьи. День обещал быть тёплым, почти жарким — редкая удача для английского лета. И такое у меня было замечательное настроение, что я решилась на первую свою вылазку в Косой переулок.

Вообще-то прежняя Нимфадора, насколько я помнила из её "архива", так и не сдала экзамен на аппарацию из-за своей неуклюжести. А потому я подошла к волшебному камину, который в доме Тонксов был. Сначала убедилась в своей "базовой невзрачности", а затем, немного волнуясь (ведь я ещё ни разу не пользовалась каминной сетью в этом теле), я взяла горсть летучего пороха из банки на каминной полке, бросила в очаг и, когда пламя стало зелёным, шагнула в него, чётко повторяя: "Косой переулок, Косой переулок..."

Камин закружил и выплюнул меня на небольшой площадке общественного камина, из которого я и выпала, пошатнувшись, но удержавшись на ногах. Этот факт стоило считать маленькой победой над своей неуклюжестью, то, что я осталась на своих двоих, а не покатилась кубарем на камни. Ну, что ж, сегодня был хороший день. И он обещал стать ещё лучше.

Я огляделась: над камином висела табличка с символом каминной сети — зелёным завитком. Рядом стояло ведро с летучим порохом для тех, кто захочет отправиться обратно, но мне надо было вперёд — исследовать этот новый мир.

Косой переулок встретил меня шумом, суетой, мешаниной впечатлений, ярких странных картинок и запахов. К тому моменту, когда я добралась до кафе "У Фортескью", ноги у меня гудели так, будто я прошла пешком от Лондона до Хогсмида и обратно, но я стойко держала свою невзрачность и относительную ловкость, пока я пробиралась сквозь толпу. Последним, что я запомнила перед тем, как рухнуть за свободный столик, было моё собственное отражение в витрине — бледное, взмыленное, зато с волосами цвета "я устала, но держусь".

Я заказала двойное фисташковое с мятой и собиралась просто сидеть,переводя дух, глядя в одну точку и ни о чём не думая. Но вселенная, как водится, имела на мой счёт другие планы.

— У тебя очень красивый цвет ауры, — произнёс задумчивый голос над моим ухом. — Особенно, если ты перестанешь её душить.

Я подняла глаза.

Передо мной стояла девочка лет десяти, с платиновыми волосами и глазами навыкате, которые смотрели не на меня, а как будто сквозь. На ней было нечто вроде платья из серебристой ткани, напоминающей фольгу, а на носу сидели самые нелепые очки, которые я когда-либо видела: огромные, круглые, с разноцветными стёклами, в которых спиралью закручивались цвета: в одном по часовой стрелке, в другом против.

Я узнала её мгновенно. Луна Лавгуд собственной персоной.

— Прости, что? — переспросила я, всё ещё не веря, что сижу в магическом кафе и беседую с Луной Лавгуд, пока моё мороженое тает на жаре, а нос, кажется, снова собирается заостриться от удивления.

— Аура, — повторила она, усаживаясь за мой столик без приглашения, с той естественной грацией, которая бывает только у людей, никогда не слышавших о социальных условностях. — Ты её зажимаешь, как будто пытаешься сложить радугу в спичечный коробок. Но она всё равно просачивается.

Она кивнула на мои волосы. Я машинально бросила взгляд на своё отражение в блестящем чайничке и охнула: волосы, которые утром были старательно уложены в скучный каштановый пучок, теперь сияли фиолетовым.

— Чёрт, — прошептала я.

— Почему чёрт? — спросила Луна. Она смотрела на меня с искренним, незамутнённым любопытством. — Это же красиво. Гораздо красивее, чем то, что ты пыталась сделать утром. Утром ты выглядела как человек, который взял взаймы чужое лицо.

Я открыла рот. Закрыла, снова открыла. Мне хотелось сказать что-то остроумное, или саркастичное, или хотя бы вежливо-отстранённое, как подобает взрослой женщине, разговаривающей с ребёнком, но слова застряли где-то в горле, потому что она была права. Совершенно, убийственно права.

— Откуда ты знаешь? — выдавила я.

— Я не знаю, — ответила Луна. — Я вижу.

Она сняла свои нелепые очки и протянула мне. Я взяла их в руки, они были лёгкие, почти невесомые, и стёкла в них мелко дрожали, как будто в такт какому-то неслышимому гулу.

— Это спектральные очки, — пояснила она. — Они видят энергию. Мама их смастерила. Они немножко поломанные, — добавила она с оттенком гордости, — но всё ещё работают. Надень.

Я надела и мир взорвался красками.

Люди за соседними столиками больше не были людьми, они были сгустками цвета. Официантка, разносившая лимонад, переливалась тёплым оранжевым и розовым, и от неё во все стороны расходились тонкие золотистые нити влюблённости, привязанности, заботы. Мальчик, объедавшийся шоколадным мороженым, пульсировал ярко-синим — цветом чистого, незамутнённого любопытства. А его мать была мягкого, травянисто-зелёного оттенка терпения.

— А теперь посмотри на себя, — сказала странная девочка.

Я опустила глаза.

От меня тоже во все стороны рвались лучи. Фиолетовые, золотые, серебряные, они били фонтаном, как северное сияние, запертое в тесной каморке. Но вокруг этого сияния я увидела другое — серую, плотную сетку, которая сжимала его, душила, пыталась затянуть в узел. Сетка дрожала, местами рвалась, и сквозь прорехи уже пробивались горячие, живые потоки.

— Это ты, — сказала Луна тихо. — А это, — она указала на серую сетку, — это твой страх. Он думает, что защищает тебя, но на самом деле он просто мешает тебе дышать.

— Я всю жизнь боялась, — понимающе прошептала я. — Ещё тогда, в прошлой... — я запнулась. — Ещё с детства. Боялась выделяться, боялась быть громкой. Быть яркой это опасно.

— Это всё мозгошмыги, — объяснила Луна. — Мозгошмыгов бояться не надо, — сказала она. — Они питаются страхом, но они не выносят смеха. Если засмеяться им в лицо, они улетают. Папа проверял.

— Мозгошмыги? — переспросила я.

— Ну да. Они летают вокруг, когда человек пытается быть кем-то другим, а не собой. И жужжат, жужжат. Знаешь, оставь очки себе. Мне они уже не нужны. Я и так знаю, кто я такая.

Я cняла очки. Стёкла всё ещё дрожали, но теперь эта дрожь не казалась мне поломкой, скорее, настройкой. Луна встала, одёрнула серебристое платье и улыбнулась той самой улыбкой, которая делала её лицо странным и прекрасным одновременно.

— Передавай привет мозгошмыгам, — сказала она. — Скажи им, что сегодня они проиграли.

И ушла, не прощаясь, оставив мне пару спектральных очков, в которых мир приобретал свои настоящие цвета.

Я сидела ещё минут десять, глядя на тающее мороженое и на свои руки, которые больше не казались мне чужими. Потом сняла очки, аккуратно сложила их и убрала в карман. Где-то на донышке души я знала, что ещё не раз их надену. И не только для того, чтобы смотреть на других.

Я вышла из кафе и направилась гулять просто так, без плана, без списка покупок. По дороге я поймала своё отражение в витрине: волосы всё ещё вызывающе сияли фиолетовым. Я улыбнулась отражению. Отражение улыбнулось в ответ.

— Оказывается я принесла в новую жизнь из старой страх быть заметной и выделяться из толпы, хотя яркость и есть моя суть. Это стратегия выживания, продиктованная страхом. Короткая встреча с Луной заставила меня изменить точку зрения, — думала я. — Раньше моя цель была "чтобы меня не видели". Теперь моей целью будет — "чтобы меня видели такой, какой я хочу быть в данный момент". Нужно не маскироваться под серость, а стать яркой на своих условиях. Не прятать дар, а владеть им.

Я вернулась домой с этой странной прогулки и продолжала осознавать простые, но такие важные для меня вещи. Смена точки зрения не означает, что я "теперь всегда буду фиолетовой", а то, что я перестану воспринимать яркость как угрозу и серость как спасение. Я хочу быть управляемо яркой.

Я достала из кармана самую бесполезную, самую восторженно-дурацкую вещь во всём Косом переулке, которую сегодня купила в магазине Зонко. Это было перо, которое пишет стихами. Инструкция предлагала сосредоточиться на своём настроении и писать, не думая, обещая, что на бумаге останется стихотворение, идеально подходящее под ситуацию.

Так в моём Журнале метаморфа возникли строчки:

Мне всё открыто в этом мире: и ночи тень, и солнца свет.

И в торжествующем эфире мерцания ласковых планет.

Откуда я пришла, не знаю... Не знаю я, куда уйду,

Когда победно отблистаю в моём сверкающем саду.

Полна я тайною мгновений и красной чарою огня.

И этим небом. И попыткой понять себя.

Потом чернила померцали и скромно добавили строчку: "По мотивам стихотворения Н. Гумилёва". Какое честное перо из магазина приколов Зонко!

Я закрыла Журнал, спрятала спектральные очки в ящик стола и выглянула в окно. День клонился к вечеру, но впереди было еще несколько недель каникул. А за ними — Хогвартс, седьмой курс, война и всё, о чём я читала в книгах. Поэтому завтра я снова буду тренироваться, и послезавтра — снова. Однако сегодняшний день был вдохновляюще прекрасен!