Мозговой и беззаконие (гет)

Дописав дипломную работу по уголовному праву, Толян с лихорадочной скоростью распечатал её на принтере, после чего отправился в университет и стал искать своего научного руководителя, Виктора Демидовича Апрельского, который замещал Афанасия Дмитриева в периоды, когда тот по какой-то причине отсутствовал, и вёл пары по уголовке за него.

Толян всегда чувствовал себя комфортно и защищённо на парах у Апрельского. Виктор Демидович, в отличие от Дмитриева, был человеком совершенно иного склада. Это был высокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти с седеющими висками и добрыми, проницательными глазами, скрытыми за аккуратными очками в тонкой оправе. Он носил строгий, но элегантный костюм и всегда излучал спокойствие и достоинство. На его лице редко появлялось раздражение, и он всегда умел объяснить самую сложную тему простыми и понятными словами, словно снимая с закона его бюрократический налёт.

Толян вспоминал свои первые пары с Апрельским. Тогда, ещё на втором курсе, он думал, что уголовное право — это нечто заумное и скучное. Но Виктор Демидович, используя примеры из кино, литературы и даже видеоигр, смог пробудить в нём искренний, глубокий интерес к предмету.

— Юриспруденция — это не просто свод законов, Анатолий, — мягко, но убедительно говорил Апрельский, прохаживаясь по аудитории, когда они разговаривали о роли юриспруденции в жизни общества. — Это философия, история и психология в одном флаконе. Это то, что делает общество справедливым. Законы — это лишь инструменты. Но без морали, честности и стремления к истине они бессмысленны, даже опасны.

Толяну нравился этот подход. Он видел в Апрельском учителя, а не надзирателя. Его тяга к творчеству была сильнее, чем к юриспруденции, но он ценил закон как мощный инструмент для защиты справедливости, который мог бы помочь ему в будущих проектах.

— Всё отлично, Анатолий, я вижу, что вы умеете систематизировать данные и владеете информацией на должном уровне, — произнёс Апрельский, просмотрев текст ВКР студента. Он отложил стопку листов и поднял на Толяна взгляд, полный неподдельного, слегка грустного уважения. — Предзащита будет проходить 26 мая в аудитории 442 в 10:10. И поверьте, у вас хорошие шансы. Тема раскрыта отлично.

— Виктор Демидович, а можете ли вы как-то повлиять на Афанасия Александровича? — спросил Смирнов, в голосе которого прозвучало отчаяние, затаённая обида и последняя надежда. — Он недавно на пересдаче меня опять завалил, даже тройку, и ту ставить отказывается. Теперь пугает комиссией, плюс оскорбил меня и всю нашу группу, заявив, что мы один большой состав преступления. Вы же заведующий кафедрой как-никак, у вас ведь есть над ним власть.

— Анатолий, я посмотрю, что можно с этим сделать, но не знаю, выйдет ли что-то из этого, — ответил Апрельский, сняв очки и задумчиво потерев переносицу. — Не питайте ложных надежд. Дмитриев — фигура сложная, у него давние связи в структурах. Я могу сказать, что он очень зря к вам придирается. Он замещает свою личную неустроенность властью над студентами.

— Но ведь не только он старается сделать всё, чтобы меня не допустили к защите диплома! Ещё Рогов, Костенко, Тихонов... Хотя с Роговым мы недавно смогли найти компромисс, да и Костенко пошёл навстречу.

— И вы уверены, что это не временное перемирие? — скептически, с глубокой тревогой поднял бровь Апрельский, не веря в искренность своих коллег. Ему было стыдно за кафедру. — Эти люди не меняются. Вы их, вероятно, купили — не деньгами, так лестью, но это лишь отсрочка. Они возьмут своё.

— Я так не думаю, — ответил Толян, слегка поёжившись от намёка. — Я им подарки подарил, и они сразу сговорчивее стали. А ещё Молоткова... Я подавал заявление на неё в полицию, но состава преступления в её требовании 45 тысяч за тройку не нашли, хотя это чистейшей воды вымогательство и подпадает под статью 163 УК РФ! А Дмитриева так вообще нужно привлечь по 282-й за попытки унизить меня как личность! И мне абсолютно плевать, что он имеет связь с правоохранительными органами, где таких, как он, однозначно не должно быть!

— Хорошо, Анатолий, — вздохнул Апрельский, надевая очки и взглянув на часы. — Я сделаю официальный запрос по поводу вашей пересдачи. Обещаю. Но будьте готовы к худшему и держитесь подальше от Дмитриева до предзащиты.

Получив от Апрельского обещание, Толик с призрачным спокойствием спустился на первый этаж университета. Возле автомата с закусками его уже ждала Наташа Ветрова.

— Привет, Толь, — обняла она друга.

— Привет, Наташ. Ты как?

— Да нормально вроде, а ты?

— Показал диплом научнику, он сообщил, когда предзащита. Ещё попросил его разобраться с этим долбаным Дмитриевым и получил ответ, что он сделает всё, что в его силах.

Внезапно краем глаза Смирнов заметил на доске возле входа на юрфак какую-то бумажку, закреплённую одинокой, зловещей канцелярской кнопкой.

Приглядевшись к бумажке, он округлил глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия и липкого, ледяного ужаса:

— ЧЕГО, БЛЯДЬ?!

На бумажке было написано: «СПИСОК СТУДЕНТОВ НА ОТЧИСЛЕНИЕ», и под этой надписью был список из двадцати семи фамилий. Под номером шестнадцать значилось «Смирнов Анатолий Петрович».

— ЧЁ ЗА ХУЙНЯ, БЛЯДЬ? — завёлся Смирнов, в котором боролись ярость и неверие. В голове студента словно сработал громкий, оглушающий сиреной сигнал тревоги. — Наташ, ну ты видела? Из-за четырёх пидорасов на преподах меня в список на отчисление внесли! Где ёбаная справедливость?

Толян сполз на пол и зарыдал, закрыв лицо руками. Шок от увиденного обрушился на него всей тяжестью, словно бетонная плита. Все его усилия, его сделки с совестью, его надежда на диплом — всё было вот тут, на этом чёртовом листе бумаги, готовое рухнуть, превратиться в прах.

Наташа попыталась его успокоить, присев рядом и обнимая его за плечи:

— Толь, ну успокойся, пожалуйста. Не переживай. Это всего лишь список, а когда тебя отчислить, они и сами не знают. У тебя же ещё есть шанс!

— Ага, как же... — сквозь слёзы захлюпал носом Толян. — Сами не знают! В любой день херак, и до свидания, ты уже не студент! Зная декана, он прогнуться может под тех, кто топит за моё отчисление, и нарисует мне это отчисление огромным синим штампом на весь студень!

— Толь, ну не плачь. Даже если ты в списке, это в любом случае не значит, что тебя отчислят прямо сразу. Помурыжат и забудут.

— Бля-я-я-я... — ещё сильнее зарыдал Смирнов, чувствуя себя раздавленным. — Без вышки хер меня куда возьмут... Пересдачу у Дмитриева не закрыть, он сто процентов откажется опять тройку ставить... Я хоть практику преддипломную нормально прошёл, несмотря ни на что.

В тот момент, когда его накрыло отчаяние, Толян вспомнил свою преддипломную практику, которую проходил в Минюсте. Она была одним из немногих светлых пятен в его университетской жизни. Его начальницей на этой практике оказалась колоритная молодая нижегородка Анна Жалина, супруга известного юриста финансового права Дмитрия Аристарховича Жалина. Она, будучи всего на три года старше Толяна, просила его называть её просто Аней.

Жалина была энергичной и целеустремлённой девушкой, её чёрные волосы были всегда аккуратно уложены, а на лице играла лёгкая улыбка. Она не признавала коррупции и взяточничества и всегда считала, что главное — знания, а не деньги. Она ценила в Толяне его трудолюбие и стремление к справедливости и дала ему шанс проявить себя, доверив ему серьёзное дело.

Толян вспоминал тот день, когда она поручила ему проанализировать сложные судебные прецеденты по земельным спорам. Пока все остальные стажёры перебирали бумаги, он с головой ушёл в работу, а Аня сидела рядом, попивая кофе и изредка отпуская шутки.

— Толя, ты так сосредоточен, что у тебя даже уши краснеют, — смеялась она. — Не торопись, мы всё успеем.

— Я просто не хочу тебя подвести, Ань.

— И не подведёшь. Я же вижу, ты толковый. Таких, как ты, среди студентов сейчас мало, — Аня с лёгкой грустью посмотрела на Толяна. — Не позволяй никому сбить тебя с пути. У тебя есть дар, иди за ним.

Толян справился на отлично и даже получил от Жалиной письмо с благодарностью и рекомендацию, которую теперь хранил как зеницу ока.

«Не сдавайся, Толя. Ты отличный юрист, — писала Жалина. — Я вижу в тебе потенциал. Не позволяй никому сломить твой дух». Эти слова были для него как спасательный круг. Он чувствовал к ней не просто уважение, а искреннюю симпатию, которая, возможно, могла бы перерасти в нечто большее, если бы не её замужество, то, что она жила в Нижнем Новгороде, и его собственные проблемы.

Спустя пару минут Толян успокоился, но его глаза оставались красными и опухшими, а в груди клокотала глухая, болезненная обида и ненависть.

— Нат, тебя проводить? Можем вместе домой поехать, — спросил он подругу.

— Конечно, мне одной немного страшно ходить.

Гопников, с которыми они столкнулись на прошлой неделе, на площадке возле вуза не оказалось. Толян облегчённо вздохнул и за руку повёл подругу к остановке, где уже стоял его любимый автобус.

Заплатив кондуктору, Толян и Наташа приземлились на сиденья в конце автобуса. Толян уже ни о чём не думал и, казалось бы, забыл обо всём плохом, но вдруг...

ДЗЫНЬ!

Его вырвало из спокойствия внезапное оповещение на телефоне. Как оказалось, это пришло сообщение в Telegram, и не абы от кого, а от самого Афанасия Дмитриева.

Он писал: «Анатолий, завтра в 12:10 жду вас в аудитории 235 на разговор».

— Нат, смотри чего, — показал Толян сообщение подруге. — Что бы это значило? Какой ещё, на хуй, разговор? Чё-то мне кажется, что это какая-то ловушка.

— Видать, Апрельский твой на него как-то воздействовал, — предположила Ветрова. — Иного наверняка быть не может. Или это попытка запугать тебя окончательно.

— Посмотрим, Наташ. Даже самому интересно стало, что он там хочет. Главное — не вестись, что бы он там ни высрал.

* * *

На следующий день Толян зашёл в аудиторию, о которой ему писал Дмитриев.

— Здравствуйте, Афанасий Александрович, — сказал он, стараясь выглядеть сдержанным и невозмутимым.

— Ну здравствуй, Мозговой, — обнажив зубы в улыбке, произнёс преподаватель. В голосе Дмитриева звенела нескрываемая издевка и злорадство, словно он уже одержал победу.

— Откуда вы знаете моё прозвище?

Толян почувствовал, как напрягаются его нервы. Он вспомнил, что Игорь тоже называет его Мозговым, но они виделись лишь пару раз, и у Игоря не было никаких причин говорить о нём с Дмитриевым. Тогда откуда Дмитриев знает о его никнейме? Может, от других студентов? Или от Алёны Романенко?

«Нет, — одёрнул себя Толян, — Алёна бы ни за что не стала с ним разговаривать». Он представил её голос, звучащий у него в голове: «Не обращай на него внимания, Толя. Он просто пытается тебя спровоцировать. Ты умнее и сильнее его».

— Да мне тут одна птичка напела про твой канал на YouTube. Что, лёгких денег захотел, творец?

При произнесении последнего слова Дмитриев изобразил пальцами кавычки, растягивая губы в презрительной, мерзкой ухмылке, словно это слово было для него оскорблением, символом всего, что он ненавидел в мире.

— Ты из себя строишь актёра, певца, да и вообще творца, хотя являешься посредственностью. Весь из себя такой правильный, чистенький. Ты ничего не умеешь, не можешь. Даже учишься и то хреново. А теперь, когда тебя отчислят, ты поедешь в Кольцово работать трактористом. Так и закончится твоя «творческая карьера», Мозговой.

В голове Толяна пронеслись слова, которые он хотел бы сказать, но не мог: «Это вы посредственность, Афанасий Александрович. Вы завидуете, что у меня есть талант и цель, а у вас — только власть, которую вы используете, чтобы ломать чужие жизни. Я не прошу у вас лёгких денег. Я хочу заниматься тем, что люблю. А вы… вы просто жалкий, озлобленный человек, который утопил свой талант в коррупции и ненависти!».

— Хватит этого словесного поноса! — завёлся Толян, терпение которого окончательно лопнуло. Он чувствовал, как в его груди закипает чистая, неконтролируемая ярость. — Давайте уже ставьте тройку за пересдачу, и мы разойдёмся! Хватит меня мучить!

— А что будет, если я не поставлю тебе тройку? — засмеялся Афанасий, наслаждаясь своей властью, словно маньяк.

— Тогда все узнают, что вы вымогатель денег, коррупционер, завистник и подделали свой режиссёрский диплом, а также подкупили полицию, чтобы стать старшим лейтенантом! — твёрдо, с вызовом произнёс Толян, вспоминая слова Алёны Романенко и свои собственные расследования, как будто бросал в лицо оппонента все козыри.

— Ты не посмеешь ничего рассказать, червяк! — стукнул по столу преподаватель, лицо которого исказилось от злости и страха разоблачения. — Ишь ты, шантажирует тут стоит! Я тебя второй раз на четвёртый курс отправлю! А может, сразу в психушку!

— Пошёл ты на хуй, говнюк! Подавись своей уголовкой! — в сердцах крикнул Смирнов, выплёскивая всю боль и обиду, накопившуюся за всё время учёбы. Он развернулся и, не оглядываясь, побежал прочь из аудитории, оставляя за собой эхо своего отчаяния и гнева.

Спустя пару часов, с трудом восстановив дыхание, Толян собрался было уходить домой. Его заметил Павел Ильич Красновский.

— Толя, ты где был? Я тебя искал по всему вузу!

— Что-то случилось, Павел Ильич?

— Толя, меня, как куратора вашей группы, позвали в деканат вместе с Дмитриевым, Роговым, Костенко и Тихоновым, и эти четверо наговорили про тебя таких вещей, что я устал слушать. Это был настоящий шабаш.

Пока Красновский говорил, у Толяна перед глазами встала вся картина событий, словно кадры из кинофильма.

Павел Ильич сидел в деканате, сжимая в руке ручку до побеления костяшек. Он нервно покачивал ногой, слушая поток ядовитой, целенаправленной лжи, изливающийся из уст Дмитриева, Рогова, Тихонова и Костенко.

— Я вам говорю, Дмитрий Алексеевич, этот Смирнов — настоящий психопат! — кричал Дмитриев, размахивая руками. — Он угрожал мне, шантажировал, грозился разоблачить! Он не должен учиться в нашем университете! Он — угроза!

— Этот парень... — начал Тихонов, поджав губы в осуждающую нитку, — …он просто невоспитанный! Он показал мне средний палец, нахамил, а потом нарисовал на двери моей аудитории оскорбительную надпись! Да за такое нужно отчислять без разговоров!

Рогов и Костенко согласно кивали, поддакивая, создавая атмосферу всеобщего, давящего согласия и травли.

— Я не верю ни одному вашему слову! — воскликнул Красновский, встав с места. — Толя — один из лучших студентов на курсе! Он талантливый, умный, трудолюбивый! Я знаю его с первого курса, и он никогда не позволил бы себе подобного! Вы его довели!

— Павел Ильич, вы слишком наивны! — презрительно усмехнулся Дмитриев. — Вы просто не знаете, на что способен этот ваш Мозговой! Он ведёт канал на YouTube, где высмеивает преподавателей! Я сам видел!

Внезапно дверь открылась, и в деканат бесшумно, как тень, вошла Молоткова.

— Я слышала, вы тут обсуждаете Смирнова? — спросила она, сложив руки на груди. — Так вот, этот парень — настоящий вымогатель! Он предлагал мне деньги, чтобы я поставила ему зачёт!

Красновский посмотрел на неё с отвращением.

— Вы врёте, Елена Константиновна! — сказал он. — Вы сами требовали 45 тысяч за тройку за пересдачу экзамена по своему предмету!

Молоткова замялась, но тут же продолжила:

— А этот его канал… «Мозговой» называется. Я видела, как он про кино говорит, про игры… Что у него в голове, не понимаю!

— Я не смотрю эту херню! — выкрикнул Дмитриев. — Я не опускаюсь до такого уровня!

Красновский был в бешенстве. Он знал, что Дмитриев врёт, ведь он сам рассказывал ему про канал. Он чувствовал, что его оппоненты плетут заговор против его любимого студента.

— При этом вы сами ведёте на YouTube канал. Лицемер вы несчастный, господин Дмитриев! — произнёс Красновский, затем обратился к декану: — Дмитрий Алексеевич, вы же видите, они наговаривают! Они просто завидуют его таланту! Не подписывайте приказ, умоляю!

Солдатов сидел, будто в оцепенении, бледный и трясущийся. Он знал, что преподаватели лгут, но боялся их до дрожи. Его давно шантажировали, ему угрожали расправой над семьёй, и он не мог сопротивляться. Ему угрожали тем, что перережут всех его родственников, жену, детей, а его самого продадут на органы на чёрном рынке. Этот страх сковал его волю.

Декан нервно провёл рукой по волосам, посмотрел на Красновского и, тяжело вздохнув, взял ручку.

— Я... я подписываю, — сказал он, и его голос дрогнул, полный поражения. — Приказ об отчислении Смирнова.

Он расписался на бланке приказа, а потом взял печать, но та не ставилась, сколько бы он на неё ни давил. Он попытался ещё раз, но она снова не ставилась, будто невидимая рука сопротивлялась несправедливости.

— ДА ЧТОБ ТЫ СДОХ, СУКА! КАК МОЖНО СКОРЕЕ! — выкрикнул Красновский, выбегая из кабинета. — И твои вонючие прихлебатели тоже!

Павел Ильич не мог больше находиться в этом месте, в этом логове подлости.

— Я не поверил ни одному слову, — продолжал Красновский, тяжело дыша, — но Дмитрий Алексеевич пошёл у них на поводу и...

— Что «и», Павел Ильич? Не томите, умоляю!

— Подписали приказ о твоём отчислении.

Это было оглушающим, невыносимым шоком для Мозгового. Он почувствовал, как мир вокруг него сжимается до одной точки, как в лёгких заканчивается воздух. Вся его борьба, все компромиссы, вся надежда — всё в один миг рухнуло, превратившись в пыль. В голове студента был белый, оглушающий шум.

— Да быть, блядь, того не может... Отчислили... Нет! НЕТ! Эти мрази всё-таки это сделали! Не могу поверить... — зарыдал он, падая на колени на полу. Отчаяние Смирнова было физическим, разрывающим болью, чистой агонией.

— Толя, что с тобой? Тебе плохо? — забеспокоился Красновский, присев рядом. — Вызовите скорую, тут человеку плохо!

— ДА БУДЬТЕ ВЫ ВСЕ ПРОКЛЯТЫ, БЛЯДЬ! — завопил Толян сквозь слёзы от бессильной ярости и глубочайшей боли. — ЧТОБ ВЫ ВСЕ СДОХЛИ, ГНИДЫ! НЕНАВИЖУ ВАС, ВЫБЛЯДКИ! ВСЕХ НЕНАВИЖУ!

И он распластался на полу. Его тело билось в конвульсиях от нервного напряжения, которое копилось месяцами. Последними его словами, прозвучавшими как хриплый, искренний обет, было:

— Я ВАС ВСЕХ УНИЧТОЖУ, СВОЛОЧИ! ПРИЧЁМ ФИЗИЧЕСКИ!

Мимо проходила Вера Новикова, шестикурсница, практикантка финансового права, которая ненавидела всю пятёрку преподавателей-мучителей, как и Толян, и весь юрфак.

— Что случилось, Павел Ильич? — спросила она.

— Эти ублюдки довели его, — сквозь зубы произнёс Красновский. — Они довели его до нервного срыва! И до отчисления! Убить всех на хуй! Пусть кто-нибудь принесёт в университет автомат и их перестреляет!

— Ебучий случай! — воскликнула Вера. — Этих сволочей надо выгнать из этого университета, чтобы неповадно было!

Мимо проходил Дмитриев. Услышав разговор, он подошёл и, видя свою победу, с трусливым триумфом вставил:

— Вот видите? Я же говорил, что он психопат! Его в психушку надо! Мнит себя новым AVGN и Ностальгирующим Критиком! Такие в психушке как раз нужны. Доигрался со своими обзорами дурацкими.

— Заткнись, мразь! — закричала Вера. — Я тебе сейчас усы повыдергаю, руки вырву, спички вставлю и скажу, что так и было!

— А ну пошёл отсюда! — крикнул Красновский, хватая Дмитриева за воротник. — Ещё раз услышу, что ты сказал про него что-то плохое, и я тебя закопаю!

Дмитриев в ужасе отпрянул и убежал, почувствовав реальную угрозу.

Наконец приехали санитары.

— Что с ним? — спросил один из них, склонившись над Толяном.

— Скажу просто. Пятёрка уродов с юридического факультета его доебала! Убить бы их на хуй! — объяснил Красновский. — Что с парнем делать, я не знаю… У него нервы не железные, он личность творческая, с тонкой натурой.

Санитары подняли Толяна и понесли в машину скорой помощи.

— Не переживайте, — сказал второй санитар. — Мы о нём позаботимся.

* * *

Мозговой сидел за столом в кухне и пил чай. Рядом с ним были его родители.

— Спасибо, что приехали, — сказал Толян. — Как дела в Кольцово? Как бабушка?

— Да хорошо. Жива-здорова, и слава Богу, — ответил папа.

— Это хорошо, просто, когда мама звонила, она говорила, что боится.

Повисла неловкая, тяжёлая от невысказанного стыда и вины, пауза.

— Пап, надеюсь, вы на меня не злитесь, — понурил голову Толян. — Это я виноват, что место на юрфаке потерял. Почти весь семейный бюджет, да и мой, улетел в никуда. Проклятые коррумпированные преподаватели...

— Нет, Толенька, мы не злимся, — ответила мама с нежностью в голосе. — Ты ничего плохого не сделал. Это эти мрази виноваты.

Папа улыбнулся:

— Думаешь, мы не знаем, через что ты прошёл за то время, что тебя мурыжили? Ты действительно не виноват. Эти треклятые коррупционеры слишком далеко зашли.

— Что же делать-то?

— Ты же вроде делаешь обзоры, разоблачения и так далее и выкладываешь в Интернет, да? — уточнила мама.

— Да, делаю и выкладываю.

— Значит, тебя не лишили возможности заниматься творчеством. Твой талант остался с тобой.

— Кстати, у меня есть идея! — поднял указательный палец папа с горящими глазами. — Кто там у тебя зло номер один, на твоём юрфаке?

— Дмитриев, который уголовку ведёт.

— Так вот, можно снять на него разоблачение. Представь, какой будет резонанс!

— И в этом разоблачении я освещу все негативные стороны его характера. И уж тогда я всех этих гнид: и Дмитриева, и Рогова, и Костенко, и даже Молоткову... — обрадовался Толян, чувствуя прилив адреналина и злорадства. — Папа, это же отличная идея!

И вдруг, как гром среди ясного неба, зазвучал голос Дмитриева, но с сильным эхом, как будто обработанный ревербератором:

— Ты не посмеешь ничего рассказать, червяк!

Слово «червяк» повторилось около десяти раз, становясь всё громче и звуча более угрожающе с каждым повтором. Толян поднял голову и увидел за столом не папу и маму, а... Дмитриева и Молоткову! Их лица были искажены презрением и хищным удовольствием.

— Как вы здесь оказались?! — округлив глаза, прокричал Толян.

— Хватайте его, Елена Константиновна! — скомандовал Дмитриев, глаза которого горели безумием.

— ПОМОГИТЕ! — завопил Смирнов, в ужасе отпрянув. Его тело не слушалось.

К счастью, это оказалось всего лишь мучительным сном.

Проснулся наш герой в абсолютно незнакомом месте. Белые стены, тусклый свет, запах медикаментов и лёгкий гул, окружавшие его, были характерны для больниц. Мозговой лежал на койке, покрытой простым одеялом. В его голове была тяжесть, словно после сильного удара, а на душе был пепел от сгоревших надежд.

«Я проклят. Я проиграл. Эти твари победили. Меня отчислили. Я — ничтожество. Я не смог даже закончить эту вонючую шарагу, чтобы всё было так, как хотели родители… — думал Толян, чувствуя, как безысходность давит на грудь, удушая. — Теперь я буду мести полы, как предсказывал Тихонов. Никакого Ютуба, никакого творчества. Я неудачник».

Он сжал руки в кулаки, чувствуя пульсирующую боль в висках и холодный пот на лбу. Он попытался встать, но слабость во всём теле не позволила. Смирнов откинулся на подушку, уставившись в потолок. В горле стоял комок, голова гудела, а глаза вновь были готовы наполниться слезами. Тревога, тоска и чувство абсолютного бессилия окутали парня, как плотный, удушливый туман.

— Где я? Как я сюда попал? — хриплым и чужим голосом спросил он себя. — А-а-а… Сука, как голова гудит…

— Доброе утро, Анатолий. Вы уже проснулись? — спросил вошедший в комнату человек в белом халате. На вид ему было около тридцати.

— Было бы оно ещё добрым при таком-то пиздеце, что со мной случился... — пробурчал Толян, затем сменил интонацию: — Кто вы?

— Я ваш лечащий врач Максим Андреевич Лопаткин. Вас к нам доставили из Новосибирского государственного университета в сопровождении Павла Ильича Красновского. Он нам всё рассказал. У вас нервный срыв на почве давления преподавателей.

— Это что, я, получается, психанул, и мне вызвали скорую? — удивился Толян и тут же переменил настроение: — Твою-то дивизию! Я, выходит, псих! Теперь этим сволочам только лучше!

В глазах Толяна вспыхнул новый, испепеляющий гнев не столько на саму ситуацию, сколько на виновников своего несчастья.

— Успокойтесь, Анатолий. Вы не псих. У вас сильное эмоциональное истощение на фоне длительного стресса. Это лечится. Расскажите мне всё подробно. С самого начала. Что именно произошло? Кто эти преподаватели? Почему они так с вами обошлись? Мне нужно знать все детали, чтобы вам помочь.

Лопаткин сел на стул рядом с кроватью. Его взгляд был внимательным и сочувствующим.

Толян колебался. Рассказывать всё это… врачу? Но что ему терять? «Пусть хоть кто-то узнает, что за хуйня творится в этом гадюшнике!» — решил Толян.

Мозговой сделал глубокий вдох и начал говорить. Про Дмитриева, Рогова, Тихонова, Костенко, Молоткову. Про унижения, про взятки, про домогательства к девчонкам, про отчисление, про страх, про бессилие… Он говорил долго, сбивчиво, иногда срываясь на слёзы, иногда — на гневные выкрики. Он изливал на врача весь тот гной, что копился в душе. Лопаткин слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая и фиксируя в уме детали.

Когда Толян закончил, врач задумчиво посмотрел в окно.

— М-да, история… похлеще иного триллера. Понятно, почему ваши нервы не выдержали.

— Кстати, адрес не напомните, чтоб я знал?

— Красноводская, дом тридцать шесть.

Врач оставил на тумбочке возле кровати Смирнова какие-то таблетки в баночке.

— Если вам что-нибудь ещё будет нужно, нажмите на кнопку на стене. И помните: вы в безопасности. Мы вам поможем.

— Твою мать... Вот не хватало психушки ещё в жизни... — стал говорить сам с собой Толян, когда Лопаткин ушёл. — Надо было валить из этой блядской шараги, пока была возможность, чтобы сохранить рассудок! Пиздец, вот Игорь если узнает, у него крыша съедет к чёртовой матери!

Он заплакал и снова заснул, измученный эмоциями.

* * *

Лопаткин вышел из палаты и направился в сестринскую. Там сидела молодая медсестра Тамара Кнопкина — Тома, как звали её коллеги, или Тамара Анатольевна, как иногда обращались пациенты постарше. Ей было двадцать два, она недавно окончила медицинский университет, и её живые зелёные глаза и весёлая, открытая улыбка немного оживляли больничную атмосферу.

— Тамар, привет, — сказал Лопаткин, присаживаясь на край стола. — У нас тут новенький. Смирнов Анатолий, из шестой палаты. Парень молодой, твой ровесник почти. Родился семнадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто девятого. Нервный срыв на фоне дикого прессинга в университете. Он студент юридического факультета НГУ, третий курс прошёл по ускоренной программе, но по вине группы лиц оказался отчислен с четвёртого ещё до предзащиты диплома. Преподы там у него — просто звери, судя по рассказу. Парень толковый, творческий, делает видео на YouTube, музыку пишет, а его гнобят преподаватели. Довели парня. Ему сейчас поддержка нужна. Он один тут, родители в области. Присмотри за ним, ладно? Зайди, поговори. Ты умеешь находить общий язык. Может, ему полегчает.

— Поняла, Максим Андреевич, — кивнула Тамара, лицо которой стало серьёзным и сочувствующим. — Зайду обязательно. Бедный парень…

Тамара вздохнула, провожая взглядом Лопаткина.

— Пиздец, и это современная система образования... — тихо, но с силой заговорила она сама с собой. В её зелёных глазах сверкнула искорка гнева и праведного возмущения. — До чего человека довели, уроды! Я ебала просто! Такой молодой парень, талантливый, а его чуть в могилу не загнали эти… преподаватели, тьфу! Взятки, унижения, домогательства… Да что ж это такое творится-то? А потом удивляются, почему молодёжь такая злая и агрессивная. Да тут любой свихнётся! Бедный парень, действительно… Надо обязательно его поддержать.

В этот момент в сестринскую зашла Марина Травкина, медсестра постарше, с уставшим, но добрым лицом.

— О, Тома, привет. Что нового? Кого тут ещё вузовские до ручки довели?

— Марин, привет. Да вот, новенький поступил, Анатолий Смирнов. С юрфака НГУ. Преподы там, говорит, совсем озверели. Взятки требуют, унижают, домогаются. Довели до нервного срыва, отчислили ещё.

Марина покачала головой, сочувственно цокая языком.

— Я смотрю, эти подонки вузовские совсем охренели! Совсем страх потеряли! А ректору что, всё по фигу, что ли? Куда только смотрит? Да за такое сажать надо, а не в вузах держать! Бедный парень… Ты зайди к нему, Том, поговори. Ты у нас психолог от Бога.

— Обязательно зайду, Марин. Уже Максим Андреевич попросил. Как раз собиралась.

* * *

Через некоторое время дверь палаты Толяна тихонько приоткрылась.

— Можно? — в щель просунулась симпатичная, живая темноволосая девушка с тёплыми зелёными глазами.

Толян, проснувшись, поднял голову. При виде Тамары его сердце сделало внезапный, неровный скачок. От её свежего, живого образа и тёплой улыбки, казалось, рассеялся больничный холод. Он на миг забыл о своём отчаянии, ощутив резкий, почти болезненный прилив чистого, забытого влечения и восхищения.

— Привет. Я Тамара Кнопкина. Медсестра. Можно просто Тома, можно Анатольевна. И давай на «ты», если можно. Как ты себя чувствуешь? Максим Андреевич сказал, у тебя тут… неприятности случились?

Медсестра вошла и села на стул, на котором недавно сидел Лопаткин. Её улыбка была тёплой и искренней, без тени жалости.

— Привет, Тамара… Смирнов. Толя Смирнов. Да… Неприятности — это ещё мягко сказано. То, что у меня, только пиздецом можно назвать, — вздохнул Толян, приподнимаясь. — В психушке я ещё не бывал.

— Да брось ты! Это не психушка, а клиника неврозов. Просто место, где можно нервы подлечить и отдохнуть от всяких… мудаков, — Тома подмигнула, и слово «мудаков» из её уст прозвучало удивительно ободряюще, почти ласково. — У нас тут спокойно. Никто не орёт, взяток не требует. Расскажешь, что стряслось? Если хочешь, конечно.

И Толян снова начал рассказывать. Томе он говорил легче, чем врачу. Она была почти ровесницей, и в её глазах он видел не профессиональное сочувствие, а искреннее понимание и участие. Она слушала, кивала, иногда ахала, иногда тихонько ругалась вместе с ним на преподов. Её реакция лечила.

— …и вот, отчислили, — закончил он свой рассказ, чувствуя, как снова подступает комок к горлу.

— Вот же козлы! — беззлобно, но твёрдо сказала Тома. — Ну ты держись, Толян! Ты сильный, я вижу. И талантливый! Не дай им себя сломать! А диплом… ну его на фиг, если из-за него надо проходить через такой ад! Ты вон какой — и видео снимаешь, и музыку пишешь! Прорвёшься! Ты им ещё покажешь!

Она говорила так уверенно, так заразительно улыбалась, что Толян впервые за долгое время почувствовал… надежду. Эта девушка, Тамара, была как лучик света в его тёмном царстве, пробивающийся сквозь плотный туман отчаяния.

— Спасибо, Тома, — сказал он, чувствуя, как на душе становится немного легче.

— Да не за что! — Кнопкина снова улыбнулась. — Ты отдыхай. Я ещё зайду попозже. Если что — кнопка на стене. И не раскисай, Мозговой! Мы им ещё покажем!

Она легко выскользнула из палаты. Толян смотрел ей вслед. Она ему определённо понравилась. Весёлая, лёгкая, понимающая… И красивая. Он поймал себя на мысли, что будет ждать её следующего визита с таким нетерпением, словно это было единственным, что имело смысл.

Он лёг на кровать и впервые за долгое время заснул спокойным сном, без кошмаров.