Мозговой и беззаконие (гет)

В Новосибирском государственном университете на юридическом факультете ощущалась плотная, осязаемая атмосфера тревоги, предчувствия катастрофы. Эта самая густая, как туман, тревога витала в воздухе, смешиваясь с запахом старой бумаги, затхлой пыли и сладковатой, едкой нервозности, словно в застоявшемся болоте бюрократии. За окном сиял яркий, жизнерадостный весенний день, 16 мая, но в коридорах царил неестественный полумрак, освещённый лишь тусклым светом ламп дневного света, что создавало угнетающее, тюремное настроение. На втором этаже, возле аудитории №234, где проходила пересдача экзамена по уголовному праву, стояли трое четверокурсников из группы Юр-2-704: Анатолий Смирнов, известный на YouTube как Мозговой, Даниил Степанов и Алексей Страхов. Они негромко, фальшиво-спокойно переговаривались, обсуждая последний фильм из франшизы «Звёздные войны» и новую компьютерную игру, но их мысли были заняты совсем другим — нависающей над ними неизбежной угрозой, которую олицетворял преподаватель — Афанасий Александрович Дмитриев по прозвищу Змей.

— Пацаны, а вы уверены, что Змей нас не завалит? — спросил явно боящийся преподавателя и измотанный им Смирнов, нервно теребя в руке затрёпанную зачётку, словно спасательный круг. Он вспоминал, как два года назад, в 2017 году, поддавшись уговорам родителей, врача-терапевта в областной больнице Петра Павловича и воспитательницы в детском саду Натальи Васильевны, поступил в НГУ на юридический факультет.

Тогда ему казалось, что юрист — престижная и интересная профессия, путь к справедливости. Он мечтал стать сильным адвокатом, защищать людей, вершить правосудие, как герои старых фильмов. Но уже на втором курсе его интерес к учёбе начал угасать, словно фитиль, утопленный в воде. Юриспруденция оказалась сухой, скучной, невероятно сложной и зашоренной доктринами. Смирнов чувствовал, что его творческая, бунтующая натура задыхается в рамках статей и кодексов. Ему хотелось снимать видео, слушать и писать музыку, делать цепляющие обзоры видеоигр, кино и мультфильмов, но вместо этого приходилось до тошноты зубрить Уголовный и остальные кодексы и слушать уже сидевшие у него в печёнках лекции.

Его первые ощутимые столкновения с буллингом от преподавателей начались ещё на втором курсе. Он помнил, как Афанасий Александрович Дмитриев, преподаватель уголовного права, с самой первой пары по введению в дисциплину безосновательно невзлюбил его. Дмитриев, мужчина с густыми, нелепыми усами, глупыми, несмешными шутками и неприятной, высокомерной ухмылкой в своей вечной малиновой рубашке, постоянно находил повод придраться к Толяну, особенно, если тот упоминал что-то, связанное с кино или играми. Сам Толян никак не мог понять, что такого смешного в его идиотских шутках, а также истинной причины его придирок.

«У него что, личной жизни нет? Или он неудачник, который просто отрывается на студентах, чтобы почувствовать себя важным?» — думал Толян с брутальной прямотой. Он не знал, насколько убийственно близок к правде.

Дмитриев действительно был закомплексованным неудачником, который не смог реализоваться. Он мечтал стать режиссёром, обучаясь в Государственном университете культуры имени Антона Пулемётова в Ипинбасе, столице его родной республики Безбашмак, но его мечта обернулась публичным, сокрушительным провалом. В 2016 году прямо перед защитой диплома он перепутал флешки и вместо своего дипломного фильма «Майкл против Новикова», боевика о противостоянии Дмитрия Новикова, обозревателя из низов Интернета, и Майкла Онегина, токсичного топового видеоблогера, включил пошлый, вызывающий видеоклип, в котором снимался для своего друга, который хотел оригинально провести свидание с девушкой. Комиссия была в шоке, и Дмитриев с позором провалил защиту. В итоге его отчислил из университета декан факультета, Андрей Семёнович Сковородкин. Эта неудача наложила отпечаток неизлечимой травмы на всю жизнь Дмитриева. Он стал преподавателем уголовного права, служил в полиции со званием старшего лейтенанта, которое получил путём подкупа, чтобы компенсировать свою несостоятельность, но так и не смог забыть свою мечту, ради которой даже подделал режиссёрский диплом.

Он ненавидел творческих людей, потому что они, словно кривое зеркало, напоминали ему о его собственной несостоятельности. Он считал, что творчество — это пустая трата времени, инфантильность, и старался унизить тех, кто им занимался. Именно поэтому он так жестоко невзлюбил Толяна, который увлекался видеосъёмкой, музыкой и обзорами. Это было его способом отомстить миру, который, по его мнению, не оценил его таланта. При этом он сам вёл на YouTube канал «Афанасий Змей», где так же делал обзоры и разговорные видео. Но своим самым лучшим детищем Дмитриев считал свой видеопроект «Реакция», в котором он едко комментировал различные видео и в конце выпусков оценивал их по десятибалльной шкале. Он был травмированным, завистливым творцом, ставшим надменным функционером-тираном.

Но настоящий кошмар, превративший Толяна в жертву, для него начался после трагедии, сломившей его душу.

Не так давно, 13 мая, старшая сестра Толяна, Маша, будущий бакалавр лингвистики на факультете иностранных языков Новосибирского государственного педагогического университета, погибла в автокатастрофе по вине своего парня Андрея. Тот был пьян после вечеринки, на которую брал Машу с собой, и зачем-то в таком виде сел за руль, даже не предложив Маше повести. Новость о смерти подкосила и Толяна, и его родителей, которые ещё в день восемнадцатилетия Толяна уехали в Кольцово, поэтому он жил один, и среднюю сестру Леру, будущего социолога, бакалавра факультета гуманитарного образования Новосибирского государственного технического университета, закончившую бакалавриат год назад, и бабушку, Александру Борисовну. Боль была всеобъемлющей.

А Дмитриев, узнав о трагедии, не упустил случая поиздеваться над Толяном, словно садист, вскрывающий рану. На следующий день на паре по уголовному праву он ни с того ни с сего сказал, усмехаясь и глядя Толяну прямо в глаза, чтобы убедиться, что видит его боль, что наслаждается его страданием:

— Смирнов, а как вы думаете, можно ли классифицировать смерть члена вашей семьи как особо тяжкое преступление? Ну, вы знаете, по неосторожности… Мне вот интересно ваше мнение, как будущего юриста, который должен быть бесстрастным.

Толяна тогда словно обухом по голове ударили. Его нутро словно пронзила молния. Внутренности Смирнова сжались от острой, жгучей боли и всепоглощающей, невыносимой обиды. Сердце Толяна забилось, как пойманная птица в клетке. Он почувствовал, как мир вокруг него сузился до одного лица — мерзко, торжествующе ухмыляющегося лица Дмитриева.

— Что вы сказали, Афанасий Александрович? — спросил Смирнов глухим и далёким голосом, не веря своим ушам. Это был не вопрос, а констатация невозможного.

— То, что вы слышали, Анатолий, — едко ответил Дмитриев, наслаждаясь своей властью и реакцией студента. — До меня дошла информация о смерти вашей старшей сестры. Как её, Мария? И вот мне стало интересно, как эту ситуацию классифицировать в рамках Уголовного кодекса? Урок должен быть максимально приближен к реальной жизни.

Вся аудитория, ошеломлённая этой бессердечностью, сидела, не в силах что-либо произнести или двинуться с места. Толян сжал кулаки так, что затряслись руки. В его глазах полыхнула ярость, чистая, как огонь, а в голове прозвучал внутренний голос, подталкивающий его к немедленной мести: «Хватит терпеть! Дай отпор! Не смей ему позволить унизить память Маши! Заткни эту гниду, заступись за сестру!».

— Иди на хер, ублюдок усатый! Скоро ты сам сдохнешь, причём от моих рук! — выкрикнул не помнящий себя от унижения и гнева Смирнов, быстро показал преподавателю средний палец и, перевернув стул, выскочил из аудитории, оставляя за спиной ошарашенных одногруппников и победоносно ухмыляющегося Дмитриева, который получил желаемое — чужую боль и полное, унизительное доминирование.

Этот случай заставил его по-настоящему возненавидеть не только Дмитриева, но и всех других преподавателей, кроме разве что нескольких.

Степанов успокаивающе посмотрел на одногруппника:

— Толян, он только пугает, на деле у него все сдают нормально. Не парься, он же «Змей», он любит шипеть, но не кусает насмерть. — Даня, казалось, пытался убедить не столько друга, сколько самого себя. — А ты у нас умный, всё у тебя получится! Главное — верить!

— Дань, ты сбрендил, а? — вмешался Страхов, нахмурив брови. — Он тройки лепит только в путь! А нам на последнем курсе эти тройки как клеймо позора! Это же, блядь, будущие работодатели увидят! Они же смотрят на средний балл!

— Лёх, а тебе что, тройка не оценка? — спросил Даня, пожав плечами, демонстрируя свою обычную невозмутимость и безразличие студента-платника.

— Оценка, конечно, но он достал уже с этими тройками. Хоть бы раз четвёрку поставил, гад! — ответил Лёха с праведным возмущением в голосе. — Совсем не жалеет!

Смирнов же твёрдо сказал дрожащим от пережитой обиды и страха голосом, чувствуя, что надеяться на хорошее не имеет смысла:

— Нет, вы, парни, как хотите, а я на комиссию у этого придиры не соглашусь ни за что! Ебал я его в рот! И так на втором и третьем курсе завалить и зачётку испортить хотел, пока я Солдатову не пожаловался! Готовишься, как чёрт знает кто, ночами, как сука, не спишь, а он ни в грош не ставит подготовку! Так и Молоткова, чтоб её клопы сожрали! Да что там, у нас полфакультета почти такие гады на преподавании, а с ними не делают ни хрена!

Елену Константиновну Молоткову, тридцатидвухлетнюю практикантку, чья страсть к незаконному завладению чужими деньгами не знала предела, преподававшую финансовое право, не любили все студенты юрфака. Лишь декан Дмитрий Алексеевич Солдатов и пара-тройка других преподов вызывали уважение в основном по той простой причине, что ни к кому не придирались и ко всем относились с должным, профессиональным уважением.

— Да ладно тебе, не парься, — попытался успокоить Толяна Даня. — Всё ты пересдашь, ты же умный парень. Хотя бы тройку поставит. Это же не конец света, главное, до диплома допустят.

— Ты дурак? Разве у него реально студенту последнего курса получить что-то выше двойки или тройки? — осадил Степанова Смирнов. Ему совсем не улыбалось обламываться на пересдаче у Дмитриева, который каждую пару нет-нет да отпускал какую-нибудь обидную колкость в адрес всей группы, упиваясь своим положением и властью.

Вдруг из кабинета раздался гулкий, зловещий голос Дмитриева, словно голос судьи, вызывающего свидетеля:

— Даниил Маркович Степанов, прошу!

Степанов, услышав свою фамилию, вздохнул, поправил воротник, как перед казнью, отворил большую дверь аудитории и зашёл.

Через сорок минут должник вышел из аудитории с широкой, облегчённой улыбкой. Преподаватель крикнул ему, не скрывая раздражения:

— Пригласите Страхова Алексея Андреевича!

Лёха сразу же спросил у товарища:

— Ну чего там? Спрашивал много?

— Четвёрка. Повезло жесть как! Он меня о частном обвинении спросил, я как-то вывернулся, вспомнил один прецедент.

— Ни фига себе! Это как? Ты ж не готовился ни фига! — не поверил собственным ушам Лёха, переполнявшийся завистью к другу, которой даже не пытался скрыть.

— Да как-то само получилось. Давай, заходи, он тебя ждёт.

Степанов уткнулся в телефон, а Страхов уверенно, но с внутренней дрожью зашёл в аудиторию.

Ещё через сорок минут Лёха вышел с каким-то более спокойным, но всё же недовольным лицом.

— Тройку поставил. Какого чёрта? Я же старался! Отвечал по статье 105 УПК про убийство! Он просто не захотел ставить выше, гад!

— Да и хрен с ним, Лёх! — легко, почти цинично, сказал Даня. — Всё равно на платном учимся, насрать на эти тройки. Всё равно на жизнь никак не повлияют. Главное, диплом получим и забудем эту богадельню.

Дмитриев из-за двери холодно позвал, словно провозглашая приговор:

— Смирнов Анатолий Петрович, ваша очередь!

Трясясь, как облитый ледяной водой, Толян вошёл в аудиторию, чувствуя, как его сердце ухает где-то в рёбрах, словно колокол, возвещающий беду, и с порога поздоровался:

— Здравствуйте, Афанасий Александрович.

— Здравия желаю, Анатолий, — поправил очки преподаватель, смерив студента цепким, неприятным взглядом, в котором сквозило предвкушение расправы. — Проходите. Надеюсь, вы хорошо подготовились, учитывая наше прошлое… недопонимание.

— Я всю неделю от пособий по уголовному праву не отлипал, о чём вы вообще! — чуть-чуть успокоившись, ответил бедный студент, пытаясь излучать уверенность и показать, что он готов к бою, но его голос слегка дрогнул.

Хитро, почти дьявольски улыбаясь, Афанасий Александрович указал Смирнову на стопку разложенных по столу билетов:

— Тащите билет в таком случае, сейчас мы вас проверим. Уверяю, я буду максимально придирчив, как вы любите, Анатолий. Никаких поблажек!

Выпал Смирнову билет номер 13, и это был для него удар, словно фатальное предзнаменование. Он знал, что выпадет именно этот билет, и немного побаивался, хотя учил абсолютно всё, что было на экзамене, который он завалил опять-таки по милости Дмитриева, оборвавшего его на самом экзамене при ответе на первый же вопрос.

Через сорок минут Дмитриев, явно недовольный чётким, безупречным ответом студента, который знал материал лучше, чем он ожидал, начал стучать по столу и кричать, словно теряя контроль:

— Я вас в третий раз спрашиваю, как классифицируется состав преступления по описанию его признаков? Вы мне тут теорию из учебника цитируете, как попугай! А мне нужен анализ!

— А я вам в третий раз отвечаю: он разделяется на простой, сложный и альтернативный! — не собирался сдаваться студент, голос которого уже окреп от возмущения и упрямства. — Именно так это трактуется в современной юридической доктрине! Вы просто не хотите это слышать! Вам нужен провал!

— Я вас просил попроще, а вы как в учебнике шпарите! Вы меня, конечно, извините за прямоту, но вся ваша группа — один большой состав преступления! Никто ничего не учит, кроме, пожалуй, пары человек! Вы просто хотите отсидеться в вузе и получить корку, не более того! Вы все — бездарности!

— Афанасий Александрович, можете, пожалуйста, не перебивать и вести себя корректно? — попросил было Смирнов, терпение которого уже иссякало. Он уже чувствовал себя на грани.

Преподаватель только ответил с победоносной ухмылкой, словно ставя шах, за которым неизменно следовал мат:

— Всё, я услышал достаточно. Спасибо, Анатолий Петрович, увидимся на комиссии.

Толяна забила дрожь. Ему совсем не хотелось идти на комиссию, потому что это было для него сродни смерти или десятому кругу ада, который Данте в «Божественной комедии» не описывал, но в существование которого Смирнов верил.

— Да вы что, Афанасий Александрович, какая комиссия? Поставьте хотя бы тройку! Я ведь учил, старался! Поставьте себя на моё место! — взмолился Толян с полными слёз глазами, срываясь на шёпот отчаяния. Он чувствовал, что его гордость была растоптана.

— Идите уже, не стойте над душой! Как бедный родственник какой-то! — замахал руками уставший преподаватель, которому надоела вся эта экзекуция.

— Да пошёл ты на хер! — резко бросил Смирнов, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Слова Дмитриева стали для студента последней каплей. Оскорбление ударило его больнее, чем любая двойка или незачёт, задело его достоинство, которое уже было изранено смертью Маши.

Он затопал к двери, аки Т-800 в исполнении Шварценеггера, полный беспощадной ярости, и, в последний раз обернувшись к преподу, отчеканил, глядя прямо в его наглые, самодовольные глаза:

— Жди жалобы Солдатову, козёл! Ты своё получишь!

Выходил из аудитории бедный Толик уже в слезах, которые размазывал по щекам, чувствуя себя униженным и бессильным.

Одногруппники бросились к нему.

— Толян, ты чего? — спросил Даня, чувствуя боль друга.

— Этот козёл меня опять валит! — хлюпая носом, ответил Смирнов. — И комиссией пугает… Обозвал «бедным родственником»!

— Как так-то? Ты же нормально отвечал! Мы тебя слышали! — озадаченно спросил Лёха, явно не понимавший причину такой несправедливости. — Что его не устроило?

— Ответ про классификацию состава преступления по описанию его признаков. Я ему ответил нормально, а он не желает слушать! Ему нужны мои страдания! Вот я его и послал. Не смог сдержаться.

— Да не переживай ты, всё образумится, — похлопал одногруппника по плечу Даня. — На всякий случай можешь к Солдатову сходить, пожаловаться.

Парни разошлись. Шагая по коридору, Смирнов наткнулся на Павла Ильича Красновского, тридцативосьмилетнего интеллигентного преподавателя английского языка с десятилетним стажем. Красновский был одним из немногих, кто не участвовал в травле студентов.

— Добрый вечер, Толя. Как твои успехи? Смог что-то сдать? — мягко и участливо спросил Красновский, пожимая своему любимому студенту руку.

— Здравствуйте, Павел Ильич. Опять Дмитриев завалил, — ответил Смирнов, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Понимаю, тебе с ним сложно. Он такой человек, которому не так просто сдать, — кивнул преподаватель, с сочувствием глядя на Толяна.

— Но ведь не один он мне доставил проблем! Ещё Тихонов, мне ему надо отработать семинар по процессуалке, Костенко земельное… Меня все эти взяточники достали! У меня сил нет больше терпеть!

— Ты вроде человек не глупый, всегда находишь нестандартные способы решения проблем. Недаром ты у меня лучший в группе.

— Это потому, что вы преподаватель хороший! Только вы меня понимаете, да и Литвинов… За это вам и Евгению Сергеевичу спасибо, — ответил на комплимент студент.

Красновский заглянул Смирнову в глаза, видя его измождённое состояние:

— Тебе надо отдохнуть. Я вижу, ты весь на нервах. Тебя подвезти?

— Спасибо, Павел Ильич. Было бы неплохо. Автобуса всё равно долго ждать.

Уже в автомобиле Павла Ильича, коим оказался шикарный BMW X5, они продолжили разговор. Салон автомобиля благоухал дорогой кожей, а мягкое рычание мотора создавало ощущение безопасности и роскоши, резко контрастируя с атмосферой в вузе.

— Классная тачка, Павел Ильич! — показал большой палец Толян, оценивая взглядом удобный салон, кресла из крокодиловой кожи и магнитолу.

— Ты бы знал, сколько я за неё отвалил, Толя, тебе и не снилось! Да что там, никому из твоей группы не снилось! Урвал, пока продавалась. — улыбнулся преподаватель, с удовольствием прижимая палец к кнопке включения кондиционера.

— Павел Ильич, а Дмитриев всегда… ну, такой? Такой козёл, то бишь?

— Какой это «такой»? — не понял Красновский. — А, такой… Уже больше года с ним работаем, а он достать успел не только меня, но и Евгения Сергеевича. Он человек с комплексом неполноценности, вот и всё. Пытается самоутвердиться за счёт унижения коллег и студентов.

Толян пожаловался:

— Он меня на пересдаче сегодня обозвал «бедным родственником», а всю нашу группу — «составом преступления». Я его и послал. Пусть катится куда подальше со своей комиссией и со своим вонючим предметом, гад ползучий!

Красновский включил вторую передачу:

— Толя, не переживай так. Из вуза тебя никто не выгонит без нужды. Им не выгодно отчислять человека, который развит культурно и интеллектуально, которого знают в Интернете.

— Да? А почему тогда из-за четырёх преподавателей страдает вся группа? — Смирнов начал, загибая пальцы, перечислять все подлянки преподов, чувствуя, как его гнев снова поднимается, как волна: — Даня Степанов, Серёжка Гудков, Лёшка Страхов натерпелись от того же Дмитриева! Дашу Потапову вчера на семинаре Костенко чуть до слёз не довёл. Рогов каждую пару пристаёт то ко мне, то к Тане Даниловой, то ещё к кому-нибудь! Из-за этих взяточников у меня уже в кошельке дыра образовалась! Вы бы слышали, как у меня сегодня Молоткова на пересдаче по финансовому требовала 45 тысяч за тройку! Замочил бы! И так на платном учусь, у родителей с деньгами беда, да и у меня… Последний хрен без соли доедаем, называется. А эти уроды жируют!

Перед глазами Смирнова встала картина вчерашнего семинара по земельному праву у Костенко. Преподаватель начал доставать Дашу Потапову, яркую кудрявую блондинку, после ответа на вопрос о наложении ареста на земельные участки.

— Дарья Олеговна, какие вы знаете основания для изъятия имущества в порядке конфискации? — спросил преподаватель.

— Взыскание на землю по имеющимся обстоятельствам, отчуждение земельного участка в случае, если он не принадлежит гражданину на законных основаниях… — тихо, но уверенно начала перечислять Даша.

— Где это прописано?! Откуда вы это взяли?! — завёлся Костенко, лицо которого налилось кровью от злости. — Вы что, совсем тупая, Потапова?! Хотя то, что вы тупая, по вам видно, вы же блондинка! Ваш интеллект соответствует цвету волос!

Толяну надоело это слушать, и он, чувствуя, как его охватывает праведный гнев за подругу, встал и сказал:

— Геннадий Савельевич, вы переходите все границы! Даша же правильно отвечать начала, а вы мало того, что перебили её, так ещё и принялись её оскорблять! А суть и порядок конфискации имущества прописаны в статье 243 Гражданского кодекса и статье 50 Земельного кодекса Российской Федерации. Ваши методы преподавания не соответствуют этике! Это буллинг!

— А вы, Смирнов, чего за неё заступаетесь? — едко, с каким-то намёком, спросил Костенко, явно намереваясь унизить Толяна. — Претендуете на то, чтобы стать её молодым человеком, рыцарем, спасающим принцессу?

Толян хотел было сказать: «Не твоё дело, жирный урод! Она моя подруга!», но не успел. Вмешалась староста группы, Настя Воробьёва, голос которой всегда был твёрдым, как сталь, со словами:

— Геннадий Савельевич, заткните ебало и либо ведите семинар нормально, либо уходите из аудитории и университета, если не умеете соблюдать субординацию! На ваше имя, если вы не прекратите доставать студентов, будет написана докладная!

Преподаватель тогда замолчал и больше к Даше не приставал, но Толян запомнил этот случай навсегда, как личное оскорбление.

Толян облокотился на спинку кресла, тяжело вздохнув.

Павел Ильич лишь улыбнулся:

— Они просто завидуют, Толя. Над ними самими в их студенчестве немало издевались, вот они сейчас и отыгрываются на студентах, чтобы почувствовать себя сильными. Это замкнутый круг ничтожества, Толя.

Когда они проехали по перекрёстку и свернули к калитке со шлагбаумом, Толян сказал:

— Во, Павел Ильич, вот здесь остановитесь. Спасибо, что подвезли. Вы меня очень выручили.

Жил Толян в доме номер 63 по улице Некрасова и до НГУ ездил на автобусе, что, конечно, доставляло ему жуткий дискомфорт, но он как-то с этим свыкся.

Попрощавшись с преподавателем, Смирнов поднялся к себе на этаж, зашёл в квартиру, наскоро скинул рюкзак, умылся холодной водой, привёл себя в порядок и прошёл к себе в комнату.

— Ну вот откуда у них столько наглости? — стал разговаривать сам с собой студент, мысли которого крутились в замкнутом круге обиды и бессилия. — И унизят, и взятку потребуют, и оскорбят даже на пересдаче! Знали бы мои мама с папой, что я вляпаюсь в такое дерьмо, ни в жизнь бы не сказали, чтоб я на юрфак шёл! Тем более, из меня юрист, как из слона домашнее животное…

Родители Толяна верили в сына и всегда были готовы его поддержать. В этот момент Толик жалел, что их сейчас нет рядом. Тем не менее, он решил, что не стоит сидеть просто так, и взялся печатать на компьютере текст дипломной работы, чтобы хоть как-то заглушить боль.

Темой его работы были теория и практика исполнения ареста как вида уголовного наказания. Информацию парень брал из Интернета, где нашёл довольно много пособий по уголовному праву. Чтобы антиплагиат не просёк то, что он что-то откуда-то спёр, Толян редактировал текст как мог, легко жонглируя формулировками, используя свой природный ум.

Он отработал над текстом около часа, когда телефон на столе завибрировал, привлекая внимание. Это было сообщение ВКонтакте от его ровесницы, Алёны Романенко, которая училась на юридическом факультете в Санкт-Петербургском государственном университете. Они познакомились после того, как Алёна написала ему, выйдя на него через ответ в комментариях к посту о нём в паблике «Курилка НГУ» следующего содержания: «Смирнов классный. Правда. Не понимаю, почему ебанутые преподы этого не видят и не понимают. Видимо, никогда не занимались творчеством, вот и издеваются». Под этим постом он поблагодарил анонимного доброжелателя. Толян с того момента делился с ней своими университетскими проблемами, жаловался на преподавателей, созваниваясь по Skype, а Алёна его внимательно слушала. Он видел её на экране: миловидное, но решительное лицо, необычайно шелковистые русые волосы, глаза, полные какой-то скрытой силы, которая в любой момент готова вырваться наружу. Он не мог понять, как такая хрупкая, на первый взгляд, девушка может быть такой сильной, но знал, что именно её поддержка помогает ему держаться.

Сообщение, присланное Алёной, было голосовым:

— Толь, привет, это снова Алёна. Я тебе шестого числа не рассказывала, хотела, чтобы это было сюрпризом. Я ушла из этого гадюшника под названием СПбГУ. Но давай начнём вот с чего. Как у тебя дела?

Толян нахмурился и мрачно надиктовал ответ, вкладывая в него всю свою ярость и усталость от унижения:

— Алёна, привет. Дела, скажем так... юридически напряжённые. Я тут, блядь, завалился на пересдаче по уголовному праву, причём с треском! И кто завалил, ты угадаешь? Твой любимый, мать его, Дмитриев! Поставила, короче, эта блядь усатая мне неуд за ответ, «как по книжке», про классификацию состава преступления, запугала комиссией, обозвала бедным родственником, всю мою 704-ю составом преступления! Я его на хер послал и пригрозил, что Солдатову пожалуюсь!

Через несколько минут пришло новое голосовое сообщение от Алёны. В её голосе звучали сталь и триумф, предвкушение охоты:

—Толь, сядь, если стоишь. У меня для тебя бомба. Ты не просто завалился по уголовному праву. Ты завалился перед фальшивым юристом и неудавшимся режиссёром из непризнанного государства! Я раскопала всё.

Толян замер, держа телефон в руке, с глазами, полными неверия и растущего возбуждения. Он мгновенно забыл о дипломе и усталости. «Неудавшийся режиссёр? Фальшивый юрист? — подумал он. — О чём Алёна вообще?».

Ещё через пару минут пришло новое голосовое сообщение, которое предваряла серия скриншотов и ссылок:

— Дмитриев Афанасий Александрович — это человек-подделка. Он позорно отчислен с режиссуры в Ипинбасе, его диплом режиссёра — купленный фейк, а погоны в МВД — чистая коррупция. Ты можешь это использовать в своём противостоянии! Грозись, что сольёшь эту информацию его руководству в МВД и ректорату НГУ, а также в Интернете. Ты, Толь, можешь его уничтожить, и у тебя есть все основания. Эта усатая блядь не имеет никакого морального права преподавать тебе уголовное право! Дерзай!

Смирнов откинулся на спинку стула. Его дыхание сбилось, а на лице, только что искажённом отчаянием, появилась хищная, медленно расцветающая улыбка, такая же, как у Алёны. Затем он начал неконтролируемо смеяться, переваривая сказанное Алёной.

— Режиссёр-неудачник, значит… — отсмеявшись, сказал он себе. — Отчислен с режиссуры за пошлый клип. Купленный диплом. Коррупция в МВД ради погон старлея. Вот почему этот усатый ублюдок так ненавидит меня, мои обзоры, моё творчество! Я — его живое, успешное воспоминание о позоре! Его придирки не случайны, это месть, спроецированная на меня!

И эти слова были не обидой, а стратегией. Страх Смирнова перед комиссией и отчислением исчез, уступив место холодной, праведной ярости и невероятному чувству власти. Алёна дала ему в руки не просто компромат, а ядерную бомбу.

— Ну, я ему устрою! Я его порву! — твёрдо и беспощадно прошептал он вслух. — Он обосрал меня, унизил память Маши, а теперь я уничтожу его жизнь и карьеру! Я, Мозговой, дам ему то, чего он заслуживает!

Смирнов тут же начал изучать все скриншоты и ссылки, которые прислала ему Алёна, с азартом, достойным опытного детектива, вчитываясь в каждый факт: название университета в Ипинбасе, имя декана Сковородкина, дата отчисления, имя дельца Лукьянова, который оформил Дмитриеву ненастоящий режиссёрский диплом. Толян сверял всё с официальными данными, и всё сходилось. Правда была не просто сенсацией, она была неопровержима.

Оторвавшись спустя пару часов от исследования компромата, он сказал себе, сжимая челюсть:

— Засадить бы этих гнид… Желательно лет на сто… Долбаные маньяки и вымогатели! Я им устрою когда-нибудь такое наказание, что всю жизнь не забудут! Я найду способ! Стоп, отставить, уже нашёл!

Чтобы отвлечься от кипящего в нём адреналина, Толян решил погулять по площади Ленина. Проходя мимо театра оперы и балета, он услышал, как на лавочке на что-то жалуется какой-то подозрительно знакомо выглядящий темноволосый парень:

— Вот что ж за жизнь-то такая? Делаешь обзоры, стараешься, душу вкладываешь, можно сказать, а на тебя все плевать хотели как будто! Этак и мотивацию растерять можно к чёрту!

Толян тут же подумал про себя: «Стоп, это что, тоже обзорщик? У него знакомый голос! Не мог ли я его когда-то раньше видеть? Блин, я ж, кажется, его обзоры смотрю!».

Парень подсел к сетующему незнакомцу, чувствуя, что нашёл родственную душу, которая говорила на его языке:

— Дружище, не расстраивайся. У меня тоже такая проблема, плюс там ещё история очень жуткая, хлеще любого ужастика, связанная с универом.

— А? — повернулся незнакомец, глаза которого тут же округлились от внезапного осознания. — Стрелять те в уши… Чтоб за последних несколько лет появился человек, который понимает меня, потому что был в подобной ситуации — это же что-то весьма невероятное! Ты-то кто?

— А твои обзоры я, кажется, видел, — улыбнулся незнакомцу Смирнов. — Неплохо делаешь, да и остальной контент весьма хорош. Я Толян, кстати. Анатолий Смирнов, но можно меня звать Мозговой. Это кликуха такая и мой ник на Ютубе. Если захочешь, подпишись.

— Игорян. Так-то Игорь Радаев, но можно Игорян, — наконец представился собеседник Смирнова, пожимая тому руку. — Спасибо большое. Рад знакомству. У тебя вот чего за проблема? Расскажешь?

— Смотри, ты знаешь такой университет, как НГУ?

На Игоря что-то словно нахлынуло:

— Ёлки зелёные, у меня же в этом универе знакомая учится! Дашка Потапова вроде бы зовут…

— Так это ж моя одногруппница! — загорелся Толян, поражённый таким невероятным совпадением. — Так вот, я там учусь на юрфаке. И вроде бы всё нормально, но вот некоторые преподы — козлы ещё те. Валят так, что с ума сойти. Особенно по уголовному… И мне ещё ведь диплом в этом году защищать!

— У меня в педе тоже не сахар, братан. — спокойно сказал Игорь, взгляд которого стал каким-то суровым. — Я вот учусь на лингвиста, и некоторые преподы тоже, прямо скажем, зло во плоти. Хрен пойми, что им надо! Придираются, корчат из себя не весть что!

Толян снова стал мрачнее тучи:

— Ладно, давай не про негативное. Я тебе ещё многое хотел бы рассказать, но не посреди улицы. Прикинь, услышит кто-нибудь и растрезвонит по всему Новосибу, потом бед не оберёшься! Смотри, чего у меня есть.

Толян открыл свои фотографии в телефоне и показал Радаеву фотографию своей коллекции картриджей для Денди.

— Ни хера себе! — восхитился Игорь, и его глаза загорелись. — Да у тебя же хватит на два или три шкафа! Это же целая сокровищница!

— Это ещё что, у меня несколько полок в комнате этим всем забито! И не только Денди, ещё Sega Genesis есть, и SNES, и компы типа ZX Spectrum, и всё, что только можно!

Обалдевший Игорь округлил глаза:

— Да ты, блин, коллекционер! Джеймс Рольф на минималках, я те реально говорю!

— Да не, мне до него далеко. А вот ты злишься прямо как он, когда у него от игр бомбит! Только как бы он тебя за плагиат не прижал…

— Да он даже о моём существовании не знает, ты чего!

Новоиспечённые знакомые засмеялись, чувствуя, как с каждым словом растёт общность их интересов, словно крепнет стальной канат, после чего Игорь спросил, чуть наклонившись:

— А я не тебя часто за стенкой слышу, когда своими делами занимаюсь? Сяду почитать, допустим, или поиграть, и тут «Здравствуйте, дорогие друзья, с вами опять я, Мозговой…»

Толян, улыбка которого стала ещё шире, кивнул:

— Да это я обзоры снимаю. Так, мы что с тобой, соседи, получается? Запинай меня Донки Конг, вот это поворот!

— Видимо, да. Вот судьба-то распорядилась! Ну что, пошли знакомство обмоем? Не алкоголем, конечно, но всё-таки. Я угощаю! — предложил обрадованный Игорь, вскочив с лавочки.

— Отличная идея. Я как раз хотел в «Иль Патио» сходить, только не с кем было. — улыбнулся Мозговой, чувствуя, как уходит напряжение, вытесненное новым, светлым чувством зарождающейся дружбы.

Парни зашагали к кафе с названием «Иль Патио». До самого вечера они наслаждались едой, которой заказали на три тысячи рублей, после чего ещё немного прогулялись и разошлись. Толян был рад тому, что наконец нашёл человека, который его в чём-то понимает и имеет схожие интересы и увлечения.

Ни Толян, ни Игорь не понимали, как, но в глубине души таили надежду на отличную многолетнюю дружбу, которая могла стать крепкой опорой в их борьбе против университетского беззакония, которую Толян был готов начать прямо сейчас.

Следующие дни начались с уже привычной, изматывающей нервотрёпки, ставшей частью университетского быта. Толян чувствовал себя выжатым лимоном, пустым и раздражённым до предела. Завтрак, состоявший из гречки и двух жареных яиц, казался безвкусным, словно пепел, а дорога до университета на автобусе — настоящей пыткой, наполненной давящей духотой, толкотнёй и удушающим запахом дешёвого парфюма. В коридорах витало напряжение, едкое, как кислота, смешанное с запахом кофе и сигарет, который шёл от некоторых преподавателей и студентов, а также просачивался с улицы.

После пар, как только выдалась свободная минутка, Толян лихорадочно заглянул в телефон. Во ВКонтакте мигало ожидаемое сообщение от Игоря Радаева. Тот скинул ссылку на свой последний обзор какой-то кривой, но забавной игры с Dendy, сопроводив ее смайликом и вопросом: «Заценишь, Мозговой? Я твой канал тоже глянул — круто делаешь, особенно про Dreamcast понравилось! У тебя золотые руки и офигенный монтаж!».

Толян улыбнулся, чувствуя неожиданный, тёплый прилив сил и искренней, неподдельной радости. Это было то, что ему сейчас было нужно: подтверждение его ценности вне юридического ада. Приятно было осознавать, что в его жизни появился кто-то, разделяющий его увлечения и университетские беды, а главное — не осуждающий его творчество, а восхищающийся им. Он быстро напечатал ответ: «Гляну обязательно! Сам как? Готов к новым подвигам на лингвистическом фронте? Не сходи только с ума от грамматики!». Обмен еще парой шуток про преподов немного поднял настроение, словно прилив адреналина, перед следующим испытанием.

А испытание не заставило себя ждать.

Толян всё время бегал, как загнанный зверь, за Андреем Матвеевичем Тихоновым, преподавателем уголовно-процессуального права, в надежде отработать пропущенный семинар. С каждой попыткой поймать его Смирнов чувствовал, как нарастает напряжение, переходящее в отвращение. Он знал, что Тихонов, лысоватый, жилистый мужчина в своём вечном, старомодном пиджаке, с тонкими, вечно поджатыми губами, питает к нему неприязнь, граничащую с личной обидой и завистью. Это было видно по его холодному, пронизывающему, брезгливому взгляду, по его манере говорить, по тому, как он будто специально игнорировал Толяна в аудитории.

«Он не просто преподаватель. Он коллекционер чужих страданий, — думал Толян, прокручивая в голове предстоящий разговор, словно план битвы, где он должен выстоять. — Ему нравится наблюдать, как студенты извиваются, пытаясь угодить, а он просто играет с ними, как кошка с мышкой. Мне казалось, что он будет строгим, но справедливым, а он просто злой. Он обозлён на весь мир, а вымещает это на нас, студентах. На самых беззащитных, на тех, кто не может ответить, не рискуя карьерой, как я!».

Тридцатипятилетний Тихонов, как и Дмитриев, был человеком, чья жизнь пошла не по тому сценарию, который он для себя писал. В молодости он был талантливым, но неуверенным в себе художником, мечтал поступить в престижную художественную академию, но его родители, убеждённые в том, что искусство — это несерьёзно, что это путь к нищете, настояли на поступлении на юридический факультет. Они хотели, чтобы сын стал «достойным человеком», чтобы у него была стабильная работа и высокий статус. Тихонов, не имея сил противостоять их давлению, подчинился. Но его творческая душа так и не нашла покоя в сухих юридических текстах. Он закончил университет, стал преподавателем, но внутри у него горела жгучая и неутихающая обида на весь мир.

Он ненавидел творческих людей, потому что они своим существованием напоминали ему о его собственной нереализованности и слабости. Он считал, что, раз ему не позволили заниматься тем, что он любит, то и другие не имеют права на счастье, которое они ищут в творчестве. Он видел в студентах, особенно в тех, кто проявлял какие-то неюридические таланты, как Толян, своеобразные зеркала, отражающие его собственную боль. Буллинг и издевательства стали для него способом контролировать мир, который он не смог изменить, и мстить за свою разрушенную мечту. Толян с его обзорами, музыкой и видео был для Тихонова идеальной мишенью. Он видел в нём себя, молодого и полного надежд, и его единственным желанием было раздавить эти надежды, как когда-то раздавили его собственные.

Когда Толян наконец поймал преподавателя и стал отвечать ему так, как заучено, безупречно цитируя нормы, Тихонов презрительно скривился, щурясь, как будто он увидел нечто крайне мерзкое, какую-то гадость.

— Смирнов, вы что, совсем ничего не понимаете?! — голос Тихонова, тонкий и пронзительный, полный нескрываемого отвращения, звучал как скрип несмазанной двери. — Как можно быть настолько дубовым, чтобы элементарно не понимать тему? Вы говорите, как робот! Даже я знаю, в чем состоит наложение ареста на имущество! Вы не юрист, а, в лучшем случае, секретарь!

— Андрей Матвеевич, что вы такое говорите? Я отвечаю ровно так, как написано в учебнике! Я это учил, можно сказать, не отлипая от книги! — не унимался бедный Толян, у которого начали сдавать нервы. Глаза студента горели от обиды. В его голове пронеслась мысль: «Зачем он это делает? Это же садизм чистой воды! Ему просто нравится издеваться. Этот мудак же знает, что я всё это учил! Он так делал и с другими, особенно с самыми старательными, чтобы, наверное, сломать их, заставить почувствовать себя ничтожествами, как он сам себя чувствует!».

— Давайте ещё раз, последний раз! — проскрипел Тихонов, чувствуя, что его власть ускользает, так как к знанию материала придраться было невозможно.

Спустя пятнадцать минут, поняв, что Толян прекрасно знает материал, и придраться к нему уже не удастся, преподаватель окончательно сдался, раскис и открыл журнал:

— Ну слава Богу, разобрались, ставлю тройку. Но не думайте, Анатолий, что я просто так простил вас. Запомните: вы с вашими знаниями отправитесь мести полы! Там вы будете гораздо полезнее, нежели в юриспруденции. Вы — ничтожество!

— Твоё счастье, гнида лысая, что я стерпел твой бред и не втащил тебе, хотя ты давно напрашиваешься! — прошипел Мозговой, чувствуя, как его всего трясёт от ярости и унижения, и, презрительно показав Тихонову средний палец, выбежал из аудитории, на всякий случай хлопнув дверью как можно громче. От хлопка, казалось, задребезжали стёкла, и по коридору эхом разнёсся звук его ярости и протеста.

Достав синий маркер, Толик крупно, с нажимом, словно оставляя клеймо, вывел на двери аудитории: «ТИХОНОВ ЁБНУТЫЙ МАНЬЯК». Он чувствовал, как его руки трясутся, а сердце колотится от гнева и триумфа мелкой, но важной мести, словно он выиграл небольшую битву.

— Полы, блин, отправлюсь мести, он говорит! — бухтел Смирнов, сидя на подоконнике в коридоре второго этажа, пытаясь унять дрожь и отдышаться. — Да я его трупом пол подмету!

В этот момент, помимо гнева, в Толяне ожили воспоминания о деталях переписки ВКонтакте с Алёной Романенко, его заочной, но мощной союзницей. Её слова о борьбе с университетской системой были сейчас для него спасательным кругом и руководством к действию. Однажды Алёна рассказала ему, что его мучители, проводя фальшивую аккредитацию в СПбГУ, пытались испортить ей съёмки в фильме «Девушка-судьба», где она играла главную роль.

— Эти мрази думали, что могут вот так просто обосрать мне карьеру! — говорила дрожащим от гнева голосом Алёна. — Они Максу, ну, режиссёру, с которым я работала над фильмом, говорили, что я якобы аморальная, шизофреничка, что я вообще не должна сниматься в кино, тем более, в таком, где есть нецензурная лексика, стриптиз и элементы боевика… Такое впечатление, что они сценарий даже ни хера не читали. Хотя кто б им его дал? Макс бы вряд ли дал. И что у них за взгляды на девушек и кинематограф? Видите ли, в их поехавшем представлении девушки не матерятся, не дерутся и вообще всегда тихие, как грёбаные мыши! Они реально думали, что, если я в кино играю сильную, независимую и временами агрессивную героиню, роковую красотку, на хрен, то и в жизни такая же. Как будто это что-то плохое! Я не собираюсь соответствовать их скучным, блядским стандартам! Но они не знали, с кем связались. Я их поставила на место так, что они до сих пор, наверное, заикаются. Я просто взяла и приструнила их, а потом и вовсе забрала документы из этой шараги. А в этом году я должна была пойти на четвёртый курс. Мне это всё надоело. Я выбрала свободу! А ты, Толь, не сдавайся. Ты сильнее, чем думаешь. И у тебя есть те, кто тебя поддержит.

Воспоминания о словах Алёны придали Толяну сил. Он чувствовал себя частью негласного, но могучего союза, состоящего из творческих и свободных людей. Он понимал, что он не один в своей борьбе, что университетское беззаконие — это глобальная проблема.

Мимо проходила четверокурсница гуманитарного института Наташа Ветрова.

— Привет, Толь, — улыбнулась она.

— Привет, Наташ, — ответил понурый Толян, пытаясь выдавить из себя улыбку. — Как всегда, прекрасно выглядишь.

Он оценивающе окинул взглядом наряд Наташи: это было очень нарядное, лёгкое платье с блёстками, подчёркивающее её фигуру и яркую индивидуальность, которая не боялась вызова, не стеснялась себя.

Он вспомнил, как они познакомились. Это было на первом курсе, на какой-то общей университетской тусовке в честь начала учебного года. Было шумно, играла музыка, все знакомились. Наташа тогда потеряла где-то свою группу и растерянно озиралась по сторонам. Толян, тогда еще не такой озлобленный на жизнь и учёбу, подошёл помочь. Они разговорились, и оказалось, что у них есть общие знакомые и даже похожие взгляды на некоторые вещи, несмотря на разные факультеты. С тех пор они время от времени пересекались в коридорах, перекидывались парой фраз, иногда даже вместе пили кофе в перерывах.

— Спасибо, Толик. Как дела? Ты весь какой-то бледный и трясёшься.

— Тихонов, скотина... — коротко ответил Толян, и в этих словах были вся его боль, ярость и отчаяние.

— Чего он, опять прицепился, как банный лист, пытаясь высосать последние соки?

— Как в воду глядишь! Я ему так хотел ушатать, пока отрабатывал семинар, но еле сдержался. Этот мудак мне полчаса пытался вдолбить, что я не знаю ничего о наложении ареста на имущество, хотя я ему всё по пунктам ответил! Поставила эта тварь лысая тройку, хотя я даже не надеялся.

— Вот чёрт! У вас на юрфаке что, все, что ли, такие садисты и моральные уроды?

— Нет, только Дмитриев, который уголовку ведёт, Тихонов этот, Рогов и Костенко. Вот четыре ублюдка, из-за которых я с ума схожу. Остальные вроде бы все нормальные, кроме, пожалуй, ещё придирчивой, жадной до бабла Молотковой, которую все студенты ненавидят.

При словах о Молотковой Толян вдруг вспомнил истории, которые слышал от знакомых с пятого и шестого курсов, а также свой опыт с Молотковой.

Елена Молоткова, тридцатидвухлетняя практикантка финансового права, не была рождена злой. В детстве и юности она была «белой вороной», замкнутой и застенчивой девушкой, которую сверстники постоянно высмеивали за полноту, за неумение общаться, за то, что она увлекалась рисованием. Её мать, строгая и неэмоциональная женщина, считала увлечение дочери «баловством» и постоянно говорила, что «делу время, а потехе час». Издевательства со стороны одноклассников и постоянное давление со стороны матери сделали её жёсткой и беспринципной. Она сбросила вес назло всем и решила, что жизнь — это война, где выживает сильнейший. Её выбор профессии юриста был осознанным — это был способ обрести власть над другими, а финансовое право, как она считала, давало ей абсолютную власть над финансами людей. Она ненавидела творчество, потому что оно ассоциировалось у неё с её собственным уязвимым прошлым, с её несбывшейся мечтой. И Толян, который не скрывал своих увлечений, был для неё идеальной мишенью. Его творческая натура казалась ей слабостью, которую она с наслаждением стремилась уничтожить, вымогая взятки, чтобы компенсировать свою внутреннюю пустоту.

— Надеюсь, хоть на практику дадут нормального препода в качестве научрука, а то я как-то, прости за выражение, в рот ебал в качестве научрука по уголовке иметь Дмитриева, — продолжал Толян. — Вот хоть обосрись, а четвёрку точно не поставит, мразь, как и тройку. А уж о пятёрке говорить не стоит. Только за крупную взятку, наверное, поставит. А на коррупцию на юрфаке ректору почему-то по барабану. Эта грёбаная система прогнила насквозь!

Ветровой стало страшно от слов друга. Она видела, как он сгорает.

— Толик, если бы я была на твоём месте... — начала она, глядя Толяну прямо в глаза, пытаясь пробудить его волю. — Я бы, наверное, подала на отчисление и поступила заново на другой факультет. На какой-нибудь творческий. Займись тем, что любишь!

— Мои родители будут в шоке, если узнают, что я ушёл и не исполнил их мечту. Я чувствую, что обязан им. Это мой долг.

— А лично у тебя есть мечта, Толь? — заглянула в глаза Смирнова Наташа, пытаясь достучаться до его истинных, живых желаний.

— Я хочу посвятить себя творчеству, — ответил Толян, и его глаза на мгновение загорелись ярким, чистым огнём. — Снимать видео, писать музыку, выступать и играть на сцене. Я не хочу быть юристом. Я не создан для этого. Я создан для других, более важных вещей.

— Это здорово! Творчество — это всегда прекрасно, — Наташа взяла Толяна за руку, и это простое прикосновение принесло ему немного тепла и утешения, словно глоток воды в пустыне, словно подтверждение того, что его мечта важна.

Толян и Наташа спустились вниз и вышли из здания университета.

— Нат, пойдём в кафе? Мне надо срочно сменить обстановку, а то я взорвусь к хренам, — предложил Смирнов, желая забыть о Тихонове и его унижениях.

— Почему бы и нет? — улыбнулась Ветрова.

Как только они вышли на дорожку, ведущую к ближайшему от университета кафе, к ним подошла группа молодых людей гоповатого, агрессивного вида. Это было трое парней, одетых в спортивные костюмы и кепки, с лицами, на которых читалась откровенная наглость, скука и желание развлечься чужой болью, спровоцировать конфликт.

— Стопэ! — сказал самый крупный из них с пронзительным, вызывающим взглядом. — Слышь, зубрила, ёпт, сиги есть?

— К вашему сведению, — ответил Смирнов, пытаясь сохранить достоинство и не выдать нарастающего страха, — я не курю.

— А если найдём, на? — встрял второй гопник, чуть ниже ростом самого крупного.

— Попробуй найди, чмырь, — ухмыльнулась Ветрова, которая явно не боялась гопников, и её смелость и бесстрашие удивили Толяна.

— Сиплый, втащи ей, — распорядился самый крупный гопник, которого, видимо, звали Кривым.

— Эй! — крикнул Толян, вскипая от ярости и мгновенно забывая о страхе. — Не трогай Наташу, свинья!

— Ты чё, сука, ещё пацанов обзывать будешь?! — налетел Кривой на Толяна, резко сокращая расстояние. — Это моя тёлка, между прочим!

— Н-н-не ври! — пролепетал Мозговой, дрожа от страха и возмущения, но не отступая и прикрывая Наташу собой. — Она моя подруга!

— Я ей на клык давал вчера, если хочешь знать, — язвительно усмехнулся гопник, наглость которого перешла все границы, пытаясь унизить Толяна мнимым сексуальным доминированием, словесно кастрировать его. — И тебе дам, если ещё раз кого-то из наших обзовёшь или подойдёшь к моей тёлке.

От толпы отделилось ещё двое гопников. Они стали наступать на Толяна, формируя угрожающий полукруг, сжимая кольцо.

— Манатки скинь, на! — распорядился один, протягивая руку.

— Хрен тебе! — огрызнулся Смирнов, страх которого смешался с упрямством, принципиальностью и желанием защитить Наташу и защититься самому.

— Кривой, он не хочет! — обратился скомандовавший к Кривому.

— Щас заставлю!

Гопники во главе с Кривым окружили Толяна и зажали в кольцо. Смирнов приготовился к самому худшему, чувствуя холодный ужас, и вдруг...

— Так, блядь! — раздался знакомый, решительный голос, прозвучавший как спасительный выстрел. — Это что у вас тут за хуйня происходит?!

Гопники повернулись на голос. Кричал им Игорь Радаев, который, видимо, увидел происходящую сцену, проходя по двору университета, и решил помочь своему новоиспечённому товарищу, не раздумывая ни секунды.

— Вы чего к моему другу прицепились, уроды?! — злобно посмотрел Радаев на гопников. — Давно пизды не получали или как?

— Игорян! — крикнул новоиспечённому товарищу Смирнов, в голосе которого слышалась неприкрытая надежда и огромное облегчение. — Спаси!

— Давай рюкзак! — скомандовал Радаев, глаза которого горели решимостью и боевой готовностью.

Толян снял свой рюкзак и кинул Игорю. Тот быстро его расстегнул и достал из него две железных линейки. Одну он кинул Толяну, а вторую взял на манер ведьмачьего меча, держа её так, как будто это было смертоносное оружие, способное рассечь плоть.

— Защищайтесь, уёбки! — произнёс Игорь с ледяным спокойствием, словно ветеран уличных боёв.

— Пацан, ты чё, ёбнутый? — дрожа от страха, спросил Кривой, явно не ожидая такого отпора и такой импровизации с канцелярскими принадлежностями.

— Молчать, скотина! — с силой шлёпнул того железной линейкой Игорь, и звук удара, резкий и пугающий, разнёсся по двору. — Ноги, блядь, в руки и съебали отсюда всей кучей!

Гопники, поняв, что с Игорем лучше не спорить, поспешно ретировались, сверкая пятками. Их наглость сменилась животным страхом.

— Толян, не бойся. Я тебя в обиду не дам, — возвращая товарищу линейку, сказал Игорь, успокаиваясь.

— Толик, а твой товарищ просто герой! — восхитилась Наташа, глядя на Игоря с уважением.

— Да какой я герой? Так, просто смелый человек, который не терпит несправедливости, — рассмеялся Игорь.

— Я, кстати, Наташа, — представилась Ветрова.

— Игорь Радаев, можно просто Игорь или Игорян. Приятно познакомиться, — пожал Наташе руку Игорь.

— Спасибо, Игорян! — поблагодарил Мозговой, чувствуя, как уходит нервный озноб, сменяясь благодарностью и гордостью за нового друга. — Я не знаю, что бы было, если бы ты тут не появился.

— Да херня, Толян, — улыбнулся Игорь товарищу. — Нормального чувака грех не спасти. Ты же мой сосед, плюс мы братья по творчеству. Я вон вообще Дашку Потапову ждал. Мы погулять хотели.

К ребятам подошла кудрявая блондинка.

— Игорь, привет! — обнимая Игоря, улыбнулась она. — Я вижу, вы с Толиком уже подружились. Влипли вместе, да?

— Привет, Даш! — ответил Радаев, обнимая Дашу в ответ. — Это Толян влип, а я спас его. Видала гопников? Они к нему с Наташкой пристали, то ли побить, то ли обокрасть хотели, а я их спугнул Толяновыми линейками. Ну чего, всё в силе?

— Да, конечно, — ответила Потапова.

— Ну, Толян, ты это, если чё, можешь в ВК писать, — бросил другу Игорь. — Мы теперь отныне с тобой друганы, раз я тебя спас от участи быть нахлобученным. Да и общих интересов у нас, я вижу, уйма, поэтому дружба стопудово будет долговечной. Удачи, ребят.

Игорь и Даша ушли, а Толян и Наташа продолжили свой путь в кафе.

— У тебя такой смелый друг! — продолжала щебетать Ветрова. — Неужто боевым искусствам учился? Откуда такая сноровка?

— Ага. Он и карате владеет, и чуть-чуть борьбой. Проходил обучение в военном лагере в шестнадцать лет, — ответил Смирнов. — Он, конечно, ебать как очковал, но там не было ни дедовщины, ни издевательства, ни всей вот этой вот характерной для армии херни, всё прошло нормально. Его этот военный лагерь жесть как закалил! А ещё он геймер, обзорщик на Ютубе и, как я понял, немного музыкант. Вообще крутой парень, надёжный. Я не сомневался, что он появится, окажись я в ситуации, подобной той, в которую мы с тобой влипли.

— Вот что значит настоящий друг. С таким ничего не страшно.

Толян и Наташа провели время вместе очень хорошо. Они съели по три пончика с кофе, поболтали о своём, обсудили возможные планы на будущее после универа и разошлись по домам. Мозговой остался доволен, несмотря на то что Тихонов сегодня потрепал ему нервы. Он чувствовал, что у него есть не только друг, но и союзник. И это чувство давало ему надежду. Надежду на то, что он сможет не только пережить этот год в университете, но и, возможно, найти способ отомстить тем, кто так нагло издевался над ним и его друзьями. У него была своя армия.

А пока Толян ехал домой, ему пришло новое сообщение от Игоря: «Чуть не забыл! Я тебе не рассказал, но я вообще-то сейчас музыку к фильму пишу. «Девушка-судьба» называется. Про какую-то там роковую красотку. Максим Рыбников, режиссёр, вообще класс, сценаристка Лена Соколова очень круто книжку моей любимой романистки Алисы Матвеевой адаптировала! Ну, и девушка, которая играет главную роль, просто огонь! У неё, кажется, фамилия Романенко. Может, знакома тебе? Я тут вообще в последние дни из-за этого проекта Sibelius почти не закрывал, такая там крутая тема для главной героини, она, как мне показалось, очень похожа на тему из Doom 2016. Такая же мощная, крутая, злая, и в ней чувствуется какой-то холодный, смертоносный огонь. Премьера фильма, кстати, намечена на июль 2020. Ты бы оценил, я думаю!».

Толян был ошарашен. Его сердце забилось чаще, словно барабан. Он не мог поверить своим глазам. Это была Алёна. Та самая Алёна, с которой он делился своими бедами и которая дала ему ключ к уничтожению Дмитриева. Этот мир был настолько тесен, что их пути пересеклись в такой неожиданный момент, да ещё и его новый друг с ней был немного знаком.

«Так вот почему она так хорошо меня понимала, так рьяно поддерживала! — подумал он, и его губы тронула торжествующая улыбка. — Она ведь сама через это прошла. И она снималась в фильме, над музыкой к которому работает мой новый друг. Кажется, Вселенная пытается что-то мне сказать, намекает, что я на верном пути, что у меня есть мощная поддержка. Что мы все — звенья одной цепи, борющейся со злом!».

Он широко улыбнулся. Он больше не чувствовал себя одиноким. Он знал, что его окружает не просто толпа сочувствующих, а настоящие союзники, которые сами борются или уже победили. И с таким чувством можно было справиться с чем угодно. Борьба с университетским беззаконием только начиналась. И у Мозгового теперь была своя музыка — саундтрек войны.

Следующий день начался для Толяна с неожиданного сюрприза, который моментально развеял утреннюю сонливость и привёл его чувства в боевую готовность. Прогуливаясь по университетским коридорам, он услышал знакомые, озлобленные голоса, доносившиеся из-за приоткрытой двери преподавательской. Это были Дмитриев, Тихонов и Костенко. Они, видимо, ещё не отошли от того, что их шестого мая отстранили от «аккредитации» в СПбГУ. Атмосфера в коридоре, обычно наполненная гулом студентов, сменилась напряжённой, давящей тишиной вокруг преподавательской, будто сам воздух сгустился от их злости, страха и взаимных обвинений.

— Должны же были тринадцатого закончить! — сокрушался Дмитриев, с силой стуча кулаком по столу, заваленному какими-то бумагами. Его малиновая рубашка казалась ещё ярче на фоне блеклых стен преподавательской, а густые усы подрагивали от возмущения и едва сдерживаемого крика. — А закончили шестого! И всё из-за какого-то балагана, который закатила эта девица!

— Вот мы сами виноваты, — сухо, с язвительной горечью констатировал Тихонов, поджав свои тонкие губы сильнее обычного. Его голос звучал как хруст негибкого, сломанного сознания. — Переборщили. Да, я признаю, я сам, Афанасий Александрович, вам говорил о том, что студентов надо держать в ежовых рукавицах. Но в пределах разумного! Не надо сильно давить!

— А с каких это пор вы, Андрей Матвеевич, в благородство играете? — спросил Дмитриев, почти срываясь на визг, полный возмущения и недоверия. — Срать-копать... В июне будет два года, как я тут работаю, а такое вижу впервые! Да вы же сами, помнится, этого Смирнова из Юр-2-704 унижали, говорили ему, что он пол мести пойдёт! И где ваше благородство было тогда?!

— Мы ведь договорились, что не будем выносить сор из избы, Афанасий Александрович, — вмешался Костенко, поправляя свою кофту. Его голос дрожал, выдавая панику. — Мы все хороши, чего уж там. Но эта Романенко… Она оказалась совсем не проста. Мне потом звонили из ректората СПбГУ, грозили такими последствиями, что аж мурашки по коже. Говорили, что у неё там связи, да и в сфере юриспруденции в целом, что она не даст нам спокойно жить.

Костенко был самым трусливым из пятёрки. Его литературные амбиции так и не сбылись, а страх публичного унижения остался острой занозой в душе. Он понимал, что сейчас его репутация висит на волоске, и любое неверное движение может привести к полному краху. Его вечная осторожность и желание избежать конфликтов делали его самым слабым звеном в этой цепи. Он представлял, как ректор вызывает его, как его лишают премии, как слухи о его подлости разносятся по всему университету, и от этого его кожа покрывалась холодным потом, а сердце сжималось в комок. Он был готов предать кого угодно, лишь бы спасти свою шкуру.

— Вот я и говорю, — вновь заговорил Дмитриев, голос которого стал чуть тише, но не менее злым и едким. — Мы себя зарекомендовали как сволочи, а теперь вот расхлёбываем. Я в глаза этой девке не смотрел особо, но уже вижу, что она не простая. И, кажется, у неё есть какие-то связи и у нас. У меня вот ощущение, что этот Смирнов как-то замешан. Я слышал, как он про неё говорил с кем-то по телефону.

«Ха, — хохотнул про себя Толян, чувствуя прилив едкого, ядовитого триумфа. — Обычные преподавательские срачи, что я могу сказать! Мои враги грызут друг друга, и это лучшая музыка для моих ушей! Смирнов, говорите, замешан? Да ещё как, сучары! Вы не представляете, насколько вы влетели! Ладно, в звезду».

Он пошёл дальше, ощущая лёгкость в шаге, и увидел, как у одного из окон о чём-то увлечённо говорят второкурсницы Лиза Богданова, Настя Федина и Алина Рыжова. Толян сразу почувствовал себя немного лучше. Он всегда ценил общение с девочками из своей подшефной группы — их искренность, живой интерес к жизни и отсутствие характерного для университета цинизма были полным контрастом с университетской затхлостью.

— Привет, Алинчик, — поздоровался Толян сначала с Рыжовой, обнимая её. — Я тут подслушал, что наши тираны сейчас обсуждали... Они, оказывается, люто тиранили мою знакомую из Питера, Алёну Романенко! Училась в СПбГУ, актриса, снималась в классном сериале «Следствие ведёт Тунцова». Я серик смотрел, но не знал, что это она в главной роли. И ещё в одном фильме недавно отснялась, который в следующем году выйдет. По книге вашей любимой, девчонки, Алисы Матвеевой. И пишет музыку к нему мой новый друг, которого я недавно встретил.

— Толь, а за что тиранили? — поинтересовалась Настя, вопросительно изогнув брови.

— Алёна мне по Скайпу говорила... Ща, ещё бы вспомнить тот разговор... — Толян тут же принялся вспоминать, и в его голосе прозвучало искреннее возмущение. — Ага. Они Максиму Рыбникову, её режиссёру, с которым она работала над этим фильмом, загоняли, что она якобы аморальная, шизофреничка, что вообще не должна сниматься в кино, тем более, в таком, где есть нецензурная лексика, стриптиз и элементы боевика… Ну да, бля, как будто девушки не матерятся и не дерутся! Фильм «Девушка-судьба» называется, и в нём Алёна сыграла Карину Климову, эффективного менеджера в компании «Голохвостов и сыновья». А парня Карины, Сергея, сыграл Михаил Ломакин, известный ролью майора Алексеева в сериале про полицейских «Отпечаток». Фильм, кстати, выйдет в июле следующего года.

Девушки затаили дыхание, слушая эту историю. Их лица менялись от возмущения до восхищения. Они, как и многие другие студенты, читали книги Алисы Матвеевой и были большими фанатками её творчества. Алина, в частности, была без ума от её романа «Девушка-судьба».

— Кстати, Лизон... — Толян расстегнул рюкзак и запустил в него руку. — Я знаю, что у тебя сегодня, 19 мая, день рождения, и, в общем... Это тебе.

Из рюкзака показалась книга Виктории Романовой «Поймать удачу» в суперобложке. Помимо неё, Толян достал коробку конфет и набор духов.

— Вот это всё самой красивой студентке группы Юр-2-612, — объявил он, вручая подарок Лизе. В его словах прозвучала искренняя симпатия и тепло. — Для меня большой честью стало курировать вашу группу, когда вы только на первый курс поступили.

Он крепко обнял Лизу и шепнул ей на ухо:

— В общем, с днём рождения, Лиза. Кстати...

Затем Толян достал ещё один пакет, но уже из какого-то модного, дорогого магазина.

— Ещё вчера я купил тебе вот это. Теперь будешь не только самой красивой, но и самой модной на курсе. Померишь, фотку пришлёшь.

— А что там, Толь? Наверняка что-то сексуальное... — хихикнула Лиза, глаза которой блестели от предвкушения.

— Ну да, прямо как твоё тело, — хихикнул Толян, которому Лиза понравилась, как только он её увидел, ещё будучи студентом третьего курса. Когда Толян впервые курировал группу Лизы, она сразу выделилась. Не только внешностью, но и своей непосредственностью, яркой, но не вульгарной индивидуальностью. В её присутствии он чувствовал себя более уверенно и менее подавленно. Эти подарки были не просто данью вежливости, а способом выразить свою давнюю, пусть и не признанную вслух, симпатию, показать, что она для него что-то значит.

Лиза слегка покраснела, но в её глазах мелькнул огонёк взаимного интереса.

— Толь, спасибо тебе огромное! — сказала она, прижимая подарки к себе. — Это так мило! И спасибо за комплимент. Не ожидала, правда. Это самое лучшее утро!

Лиза крепко обняла Толяна в ответ и долго прижимала его к себе.

— Я же помню твой день рождения, — улыбнулся Толян. — Ты сама рассказывала, что 19 мая.

— Ты просто лучший! — воскликнула Лиза, нежно касаясь щеки Толяна. — Мне никто никогда не дарил таких подарков, тем более, так много. А что там за вещичка в пакете?

— Посмотришь, когда пойдёшь домой. Там кое-что из той модной коллекции, которая тебе так понравилась.

— Ого! Ты запомнил?! — Лиза была искренне тронута.

— Ну да. Помню, как ты просила маму купить тебе, а мама отказала, — Толян подмигнул. — Не грусти, всё будет, но всему своё время. Наткнулся на него случайно, когда гулял по торговому центру, и купил.

— Я так благодарна! Правда! — Лиза снова обняла Толяна, а затем поинтересовалась: — Кстати, а кто этот твой новый друг? Ты вроде говорил, что он музыку к фильму пишет...

— Игорь Радаев. Классный парень, — ответил Толян, с гордостью рассказывая о друге, как о негласном брате по духу. — Он, как и я, снимает видео про старые видеоигры, кино, мультики и пишет музыку. Мы пару дней назад познакомились. Он меня потом от гопников спас, которые к моей подруге с гуманитарки и ко мне пристали на выходе из универа. Мы с ним ещё и соседи. На одном этаже живём, он через стенку.

— Ого! Вот это совпадение! А где ты его нашёл?

— На площади Ленина, — улыбнулся Толян. — Сидел, значит, на лавочке, страдал, грустил. Я к нему подошёл и разговорился. Потом оказалось, что он мою одногруппницу, Дашу Потапову, ждал.

— Дашка ему нравится?

— Да нет, он вроде бы как раз на Дашку и не клюёт, — Толян махнул рукой. — Они просто друзья.

Лиза улыбнулась и сказала:

— Ну, а теперь мне пора на пару, Толик. Ещё раз спасибо тебе огромное за подарки! Ты мне так поднял настроение! И если что, могу угостить тебя пиццей или кофе. Когда освободишься, напиши мне.

— Окей, обязательно, — ответил Толян, чувствуя себя впервые за долгое время по-настоящему нужным и оценённым.

Проходя по коридорам, Толян, который и без того чувствовал себя плохо, был уверен, что эта неделя не закончится, пока он не отработает семинары у Рогова и Костенко, которые так нагло от него скрывались. Они были для Толяна теми самыми персонажами, у которых можно было получить либо тройку, либо отчисление.

Он вспомнил, как на прошлой неделе после пар он и ещё два его одногруппника, Серёга Гудков и Даня Степанов, искали Бориса Михайловича Рогова, чтобы сдать ему семинар. Рогов, преподаватель конституционного права, известный своей любовью к взяточничеству и к студентам-девочкам, вечно флиртующий с ними, по его же собственным словам, «любящий жену», спрятался в каком-то кабинете и сидел там до вечера. И только вечером он вышел, увидев студентов, и сказал им:

— Я же говорил вам, что не смогу сегодня принять отработки! У меня, видите ли, дела!

Толян возненавидел Рогова не только за эти слова, но ещё и за его хамское отношение к другим студентам, особенно к Даше Потаповой, которую он однажды унизил, сказав, что «она, как баба, не может разбираться в конституционном праве, потому что это очень сложно».

Борис Михайлович Рогов мечтал стать политиком, сделать блестящую карьеру и достичь высот, но ему так и не удалось. Его постоянно обходили, ему ставили палки в колёса, и он, так и не добившись своего, пришёл в преподаватели, став тираном в маленьком мирке. Он был тем, кто всегда видел в других угрозу, поэтому его отношения с людьми были крайне напряжёнными. Рогов считал, что в жизни нужно быть жёстким, и что только жёсткость приводит к успеху. Он ненавидел творческих людей, потому что в его представлении они были слабыми и неспособными к борьбе за место под солнцем. Он считал, что, раз ему не позволили достичь своей мечты, то и другим не место в жизни, а особенно в юриспруденции, которая, по его мнению, была не местом для слабых.

Геннадий Савельевич Костенко, преподаватель земельного права, имел другую, но не менее трагичную историю. В прошлом он был талантливым писателем, публиковал свои книги, которые, однако, не пользовались популярностью. Он написал десять романов, которые были отвергнуты издательствами, и его мечта о литературной карьере рухнула. Он был убеждён, что его творчество было недооценено, что мир несправедлив. Он стал преподавателем, чтобы доказать свою значимость, но, как и другие его коллеги, он был разочарован. Он был убеждён, что творчество — это пустая трата времени, что только юриспруденция, которая, по его мнению, была самой серьёзной и важной наукой, может принести ему успех. Он считал, что студенты, которые увлекались чем-то ещё, кроме учёбы, были несерьёзными и неспособными к тому, чтобы стать настоящими юристами. Он, как и Рогов, был уверен, что творческие люди слабые и что их нужно наказывать за то, что они посмели мечтать.

Толян знал, что эти люди реагируют на нечто большее, чем просто лесть или угрозы. Им нужен был намёк на сочувствие, на понимание их сложной, сломленной натуры, на то, что их увлечения в прошлом не были забыты. И Толян решил использовать это, как рычаг.

В этот момент его внутренняя борьба достигла апогея. Он ненавидел себя за то, что собирается делать. В голове крутились голоса: «Ты — крыса! Ты такой же, как они! Подхалим! Предаёшь свои принципы за обоссанный диплом!». Но голос разума, холодный и расчётливый, отвечал: «У тебя нет выбора. Это не предательство, это тактика, это маскировка. Это война, и на войне все средства хороши. Ты должен выжить, чтобы потом отомстить. Не для себя, а для своих родителей, для Леры, для всех тех, кого они унижали. Ты должен закончить этот чёртов универ, чтобы получить диплом, а потом послать их всех к чёрту и посвятить себя творчеству. Только так ты сможешь победить их окончательно, став успешнее, чем они, неудачники. Играй по их правилам, пока это необходимо. Грязь не прилипнет, если ты знаешь, зачем это делаешь».

Толян достал из рюкзака две бутылки вина и два советских одеколона. Он знал, что Костенко любил старые вещи, а Рогов был не прочь выпить, особенно после трудной недели.

Внутренний голос Толяна кричал: «Это мерзко. Я ненавижу их, а сам иду на сделку. Я становлюсь таким же, как они, пытаюсь подкупить, пусть и не деньгами. Но другого выхода нет. Либо так, либо комиссия, либо отчисление. А я не могу подвести родителей. Я должен выстоять, чтобы обрести свободу!».

Он нашел Бориса Михайловича в преподавательской.

— Борис Михайлович, здравствуйте, — поздоровался Толян почтительно-сдержанным, но не раболепным тоном, протягивая преподавателю пакет с вином. — Это вам, от чистого сердца. Я знаю, что вам сейчас нелегко, и это небольшой знак уважения.

Рогов, увидев содержимое пакета, довольно заулыбался, и его глаза жадно блеснули.

— Зачем это? — спросил он, однако, принимая пакет. — Я, конечно, люблю выпить, но вы, Анатолий, сами понимаете, что за красивые глаза я вам зачёт не поставлю.

— А я и не прошу! — ответил Смирнов. — Я пришёл, чтобы отработать семинар.

— Ну, давайте, — ответил преподаватель, жестом приглашая студента сесть. — Тема «Основы конституционного строя».

— Борис Михайлович, прежде чем я начну отвечать, — сказал Толян, решив рискнуть и нанести удар в самое больное место, — можно я вам дам совет, как сохранить отношения с женой? Я знаю, что ваша жена, Анастасия Олеговна Жукова, уже не первый год на вас злится из-за вашего флирта со студентками, а я вот... ну... не прочь вам помочь, как человек, разбирающийся в психологии отношений.

Рогов был ошарашен. Он не ожидал такого поворота событий. Его лицо вытянулось, а хищная улыбка исчезла. Он привык, что студенты либо боятся его, либо пытаются подлизаться. Но этот парень, Смирнов, играл по своим правилам, используя знание, которое ему, вероятно, показалось важным.

— Ну, давайте, — сказал он, удивлённо приподняв брови. — Мне интересно, что вы скажете.

— Поменьше флиртуйте со студентками. Если уж очень хочется, то с одной, только осторожно, чтобы никто не узнал, — Толян хихикнул, намекая на общую порочность и цинизм, создавая иллюзию «своего парня». — Ну, или просто любите жену, ухаживайте за ней, дарите подарки, уделяйте внимание, говорите ей комплименты. Женщины это любят, а вы её теряете.

Рогов задумался. Он вспомнил последние ссоры с Анастасией, её холодное молчание, её уставшие синие глаза. Он флиртовал со студентками не потому, что ему они нравились, а потому, что это было единственным способом почувствовать себя молодым, желанным, вернуться в то время, когда у него ещё были мечты. Слова Смирнова попали в самую точку, зацепив его за живое и заставив почувствовать себя разоблачённым.

— Ну, ладно, — сказал он более мягким, почти покаянным тоном. — Я вас понял. Давайте теперь по делу.

— Основы конституционного строя... — начал Толян, переходя к чёткому, структурному ответу, словно переключая тумблер с психолога на юриста. — Это система принципов, лежащих в основе организации государственной власти и общества. Главные из них — это суверенитет народа, федерализм, разделение властей, социальное государство и идеологическое многообразие. Суверенитет народа означает, что вся власть принадлежит народу. Федерализм — что государство состоит из субъектов, обладающих определённой самостоятельностью. Разделение властей — это разделение государственной власти на законодательную, исполнительную и судебную. Социальное государство — государство, которое заботится о своих гражданах, обеспечивает им социальную защиту и достойный уровень жизни. Идеологическое многообразие означает, что никакая идеология не может быть признана обязательной или государственной.

Толян так чётко и ясно рассказал про эту тему, безупречно владея терминологией, что Рогов был приятно удивлён, заметив, что студент, несмотря на своё легкомыслие, обладает острым умом.

— Молодец, Анатолий, — похвалил его преподаватель. — Я вам ставлю зачёт. Ваш совет я обдумаю.

— Спасибо, Борис Михайлович! — обрадовался Толян, пожав ему руку с нескрываемым, но контролируемым облегчением.

Затем Толян направился к Костенко. Тот сидел в своём кабинете и о чём-то разговаривал по телефону.

— Геннадий Савельевич, — поздоровался Толян. — Можно к вам?

Костенко показал рукой, чтобы тот зашёл.

— Я пришёл отработать семинар по земельному праву, — сказал Толян.

— Давайте, — ответил Костенко, положив трубку. — Тема «Государственный кадастровый учёт земельных участков».

— Но перед этим, — сказал Толян, доставая из рюкзака бутылку одеколона «Шипр» и коробку конфет. — Это вам. Я знаю, что вы любите старые вещи, поэтому вот, одеколон, сделанный ещё в СССР. Надеюсь, он вызовет у вас приятные воспоминания.

Костенко был ошарашен. Его маска безразличия дала трещину. Он любил собирать старые вещи, но никогда не рассказывал об этом студентам. Это было его маленькое, тайное увлечение, единственное, что связывало его с прошлой жизнью писателя, с несбывшейся мечтой.

— Откуда вы узнали, что я люблю старые вещи? — спросил он с явным, хотя и сдержанным, интересом, который выдавал его истинные эмоции.

— Я же курирую группу Юр-2-612, которую вы критиковали за якобы ветер в головах, — ответил Толян, аккуратно связывая вопрос и ответ. — Они знают. Плюс вы как-то рассказывали в аудитории, когда речь зашла о раритетных и винтажных вещах. Я и запомнил, мне это показалось очень необычным.

— Ну, спасибо, Анатолий, — сказал Костенко, нежно поглаживая бутылку одеколона. В его глазах вспыхнул огонёк ностальгии, сменивший тревогу. — Мне очень приятно. Давайте, отвечайте.

— Государственный кадастровый учёт… — начал Толян, глубоко вздохнув. — Это совокупность процедур, которые позволяют государству вести учёт земельных участков, их границ, площади и других характеристик. Эти процедуры включают в себя межевание, определение координат, регистрацию прав собственности и так далее. Основная цель — это упорядочение земельных отношений и обеспечение правовой защиты. Он регулируется Федеральным законом №221-ФЗ «О кадастровой деятельности» и Федеральным законом №218-ФЗ «О государственной регистрации недвижимости».

Толян рассказал про государственный кадастровый учёт так чётко и ясно, демонстрируя глубокое знание предмета, что Костенко был поражён.

— Вы всё знаете, Анатолий, — сказал он. — Я вам ставлю зачёт. Удачи.

— Спасибо, Геннадий Савельевич! — сказал Смирнов, пожав ему руку, чувствуя, как с плеч сваливается огромный груз.

Выйдя из аудитории, Толян улыбнулся, вытирая испарину со лба. Он смог договориться с преподавателями, которые, казалось, никогда не пойдут на компромисс. Он понял, что иногда для достижения цели нужно быть не только умным, но и хитрым, манипулируя слабостями преподавателей. Он чувствовал себя победителем, прошедшим сложную, грязную игру. Но в то же время в глубине души он ощущал какую-то пустоту, отвращение к себе. Он предал свои принципы, пошёл на сделку с теми, кого презирал. Это была победа, но она имела горький привкус. Толян знал, что этот «успех» был лишь тактическим манёвром, но его истинная мотивация — выжить и подготовить почву для настоящей мести — требовала этих компромиссов. Он должен был стать юристом, чтобы потом, с дипломом в руках, навсегда закрыть эту дверь и посвятить себя тому, что он по-настоящему любит, доказав этим мстительным, сломленным людям, что их путь — тупиковый.

Дописав дипломную работу по уголовному праву, Толян с лихорадочной скоростью распечатал её на принтере, после чего отправился в университет и стал искать своего научного руководителя, Виктора Демидовича Апрельского, который замещал Афанасия Дмитриева в периоды, когда тот по какой-то причине отсутствовал, и вёл пары по уголовке за него.

Толян всегда чувствовал себя комфортно и защищённо на парах у Апрельского. Виктор Демидович, в отличие от Дмитриева, был человеком совершенно иного склада. Это был высокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти с седеющими висками и добрыми, проницательными глазами, скрытыми за аккуратными очками в тонкой оправе. Он носил строгий, но элегантный костюм и всегда излучал спокойствие и достоинство. На его лице редко появлялось раздражение, и он всегда умел объяснить самую сложную тему простыми и понятными словами, словно снимая с закона его бюрократический налёт.

Толян вспоминал свои первые пары с Апрельским. Тогда, ещё на втором курсе, он думал, что уголовное право — это нечто заумное и скучное. Но Виктор Демидович, используя примеры из кино, литературы и даже видеоигр, смог пробудить в нём искренний, глубокий интерес к предмету.

— Юриспруденция — это не просто свод законов, Анатолий, — мягко, но убедительно говорил Апрельский, прохаживаясь по аудитории, когда они разговаривали о роли юриспруденции в жизни общества. — Это философия, история и психология в одном флаконе. Это то, что делает общество справедливым. Законы — это лишь инструменты. Но без морали, честности и стремления к истине они бессмысленны, даже опасны.

Толяну нравился этот подход. Он видел в Апрельском учителя, а не надзирателя. Его тяга к творчеству была сильнее, чем к юриспруденции, но он ценил закон как мощный инструмент для защиты справедливости, который мог бы помочь ему в будущих проектах.

— Всё отлично, Анатолий, я вижу, что вы умеете систематизировать данные и владеете информацией на должном уровне, — произнёс Апрельский, просмотрев текст ВКР студента. Он отложил стопку листов и поднял на Толяна взгляд, полный неподдельного, слегка грустного уважения. — Предзащита будет проходить 26 мая в аудитории 442 в 10:10. И поверьте, у вас хорошие шансы. Тема раскрыта отлично.

— Виктор Демидович, а можете ли вы как-то повлиять на Афанасия Александровича? — спросил Смирнов, в голосе которого прозвучало отчаяние, затаённая обида и последняя надежда. — Он недавно на пересдаче меня опять завалил, даже тройку, и ту ставить отказывается. Теперь пугает комиссией, плюс оскорбил меня и всю нашу группу, заявив, что мы один большой состав преступления. Вы же заведующий кафедрой как-никак, у вас ведь есть над ним власть.

— Анатолий, я посмотрю, что можно с этим сделать, но не знаю, выйдет ли что-то из этого, — ответил Апрельский, сняв очки и задумчиво потерев переносицу. — Не питайте ложных надежд. Дмитриев — фигура сложная, у него давние связи в структурах. Я могу сказать, что он очень зря к вам придирается. Он замещает свою личную неустроенность властью над студентами.

— Но ведь не только он старается сделать всё, чтобы меня не допустили к защите диплома! Ещё Рогов, Костенко, Тихонов... Хотя с Роговым мы недавно смогли найти компромисс, да и Костенко пошёл навстречу.

— И вы уверены, что это не временное перемирие? — скептически, с глубокой тревогой поднял бровь Апрельский, не веря в искренность своих коллег. Ему было стыдно за кафедру. — Эти люди не меняются. Вы их, вероятно, купили — не деньгами, так лестью, но это лишь отсрочка. Они возьмут своё.

— Я так не думаю, — ответил Толян, слегка поёжившись от намёка. — Я им подарки подарил, и они сразу сговорчивее стали. А ещё Молоткова... Я подавал заявление на неё в полицию, но состава преступления в её требовании 45 тысяч за тройку не нашли, хотя это чистейшей воды вымогательство и подпадает под статью 163 УК РФ! А Дмитриева так вообще нужно привлечь по 282-й за попытки унизить меня как личность! И мне абсолютно плевать, что он имеет связь с правоохранительными органами, где таких, как он, однозначно не должно быть!

— Хорошо, Анатолий, — вздохнул Апрельский, надевая очки и взглянув на часы. — Я сделаю официальный запрос по поводу вашей пересдачи. Обещаю. Но будьте готовы к худшему и держитесь подальше от Дмитриева до предзащиты.

Получив от Апрельского обещание, Толик с призрачным спокойствием спустился на первый этаж университета. Возле автомата с закусками его уже ждала Наташа Ветрова.

— Привет, Толь, — обняла она друга.

— Привет, Наташ. Ты как?

— Да нормально вроде, а ты?

— Показал диплом научнику, он сообщил, когда предзащита. Ещё попросил его разобраться с этим долбаным Дмитриевым и получил ответ, что он сделает всё, что в его силах.

Внезапно краем глаза Смирнов заметил на доске возле входа на юрфак какую-то бумажку, закреплённую одинокой, зловещей канцелярской кнопкой.

Приглядевшись к бумажке, он округлил глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия и липкого, ледяного ужаса:

— ЧЕГО, БЛЯДЬ?!

На бумажке было написано: «СПИСОК СТУДЕНТОВ НА ОТЧИСЛЕНИЕ», и под этой надписью был список из двадцати семи фамилий. Под номером шестнадцать значилось «Смирнов Анатолий Петрович».

— ЧЁ ЗА ХУЙНЯ, БЛЯДЬ? — завёлся Смирнов, в котором боролись ярость и неверие. В голове студента словно сработал громкий, оглушающий сиреной сигнал тревоги. — Наташ, ну ты видела? Из-за четырёх пидорасов на преподах меня в список на отчисление внесли! Где ёбаная справедливость?

Толян сполз на пол и зарыдал, закрыв лицо руками. Шок от увиденного обрушился на него всей тяжестью, словно бетонная плита. Все его усилия, его сделки с совестью, его надежда на диплом — всё было вот тут, на этом чёртовом листе бумаги, готовое рухнуть, превратиться в прах.

Наташа попыталась его успокоить, присев рядом и обнимая его за плечи:

— Толь, ну успокойся, пожалуйста. Не переживай. Это всего лишь список, а когда тебя отчислить, они и сами не знают. У тебя же ещё есть шанс!

— Ага, как же... — сквозь слёзы захлюпал носом Толян. — Сами не знают! В любой день херак, и до свидания, ты уже не студент! Зная декана, он прогнуться может под тех, кто топит за моё отчисление, и нарисует мне это отчисление огромным синим штампом на весь студень!

— Толь, ну не плачь. Даже если ты в списке, это в любом случае не значит, что тебя отчислят прямо сразу. Помурыжат и забудут.

— Бля-я-я-я... — ещё сильнее зарыдал Смирнов, чувствуя себя раздавленным. — Без вышки хер меня куда возьмут... Пересдачу у Дмитриева не закрыть, он сто процентов откажется опять тройку ставить... Я хоть практику преддипломную нормально прошёл, несмотря ни на что.

В тот момент, когда его накрыло отчаяние, Толян вспомнил свою преддипломную практику, которую проходил в Минюсте. Она была одним из немногих светлых пятен в его университетской жизни. Его начальницей на этой практике оказалась колоритная молодая нижегородка Анна Жалина, супруга известного юриста финансового права Дмитрия Аристарховича Жалина. Она, будучи всего на три года старше Толяна, просила его называть её просто Аней.

Жалина была энергичной и целеустремлённой девушкой, её чёрные волосы были всегда аккуратно уложены, а на лице играла лёгкая улыбка. Она не признавала коррупции и взяточничества и всегда считала, что главное — знания, а не деньги. Она ценила в Толяне его трудолюбие и стремление к справедливости и дала ему шанс проявить себя, доверив ему серьёзное дело.

Толян вспоминал тот день, когда она поручила ему проанализировать сложные судебные прецеденты по земельным спорам. Пока все остальные стажёры перебирали бумаги, он с головой ушёл в работу, а Аня сидела рядом, попивая кофе и изредка отпуская шутки.

— Толя, ты так сосредоточен, что у тебя даже уши краснеют, — смеялась она. — Не торопись, мы всё успеем.

— Я просто не хочу тебя подвести, Ань.

— И не подведёшь. Я же вижу, ты толковый. Таких, как ты, среди студентов сейчас мало, — Аня с лёгкой грустью посмотрела на Толяна. — Не позволяй никому сбить тебя с пути. У тебя есть дар, иди за ним.

Толян справился на отлично и даже получил от Жалиной письмо с благодарностью и рекомендацию, которую теперь хранил как зеницу ока.

«Не сдавайся, Толя. Ты отличный юрист, — писала Жалина. — Я вижу в тебе потенциал. Не позволяй никому сломить твой дух». Эти слова были для него как спасательный круг. Он чувствовал к ней не просто уважение, а искреннюю симпатию, которая, возможно, могла бы перерасти в нечто большее, если бы не её замужество, то, что она жила в Нижнем Новгороде, и его собственные проблемы.

Спустя пару минут Толян успокоился, но его глаза оставались красными и опухшими, а в груди клокотала глухая, болезненная обида и ненависть.

— Нат, тебя проводить? Можем вместе домой поехать, — спросил он подругу.

— Конечно, мне одной немного страшно ходить.

Гопников, с которыми они столкнулись на прошлой неделе, на площадке возле вуза не оказалось. Толян облегчённо вздохнул и за руку повёл подругу к остановке, где уже стоял его любимый автобус.

Заплатив кондуктору, Толян и Наташа приземлились на сиденья в конце автобуса. Толян уже ни о чём не думал и, казалось бы, забыл обо всём плохом, но вдруг...

ДЗЫНЬ!

Его вырвало из спокойствия внезапное оповещение на телефоне. Как оказалось, это пришло сообщение в Telegram, и не абы от кого, а от самого Афанасия Дмитриева.

Он писал: «Анатолий, завтра в 12:10 жду вас в аудитории 235 на разговор».

— Нат, смотри чего, — показал Толян сообщение подруге. — Что бы это значило? Какой ещё, на хуй, разговор? Чё-то мне кажется, что это какая-то ловушка.

— Видать, Апрельский твой на него как-то воздействовал, — предположила Ветрова. — Иного наверняка быть не может. Или это попытка запугать тебя окончательно.

— Посмотрим, Наташ. Даже самому интересно стало, что он там хочет. Главное — не вестись, что бы он там ни высрал.

* * *

На следующий день Толян зашёл в аудиторию, о которой ему писал Дмитриев.

— Здравствуйте, Афанасий Александрович, — сказал он, стараясь выглядеть сдержанным и невозмутимым.

— Ну здравствуй, Мозговой, — обнажив зубы в улыбке, произнёс преподаватель. В голосе Дмитриева звенела нескрываемая издевка и злорадство, словно он уже одержал победу.

— Откуда вы знаете моё прозвище?

Толян почувствовал, как напрягаются его нервы. Он вспомнил, что Игорь тоже называет его Мозговым, но они виделись лишь пару раз, и у Игоря не было никаких причин говорить о нём с Дмитриевым. Тогда откуда Дмитриев знает о его никнейме? Может, от других студентов? Или от Алёны Романенко?

«Нет, — одёрнул себя Толян, — Алёна бы ни за что не стала с ним разговаривать». Он представил её голос, звучащий у него в голове: «Не обращай на него внимания, Толя. Он просто пытается тебя спровоцировать. Ты умнее и сильнее его».

— Да мне тут одна птичка напела про твой канал на YouTube. Что, лёгких денег захотел, творец?

При произнесении последнего слова Дмитриев изобразил пальцами кавычки, растягивая губы в презрительной, мерзкой ухмылке, словно это слово было для него оскорблением, символом всего, что он ненавидел в мире.

— Ты из себя строишь актёра, певца, да и вообще творца, хотя являешься посредственностью. Весь из себя такой правильный, чистенький. Ты ничего не умеешь, не можешь. Даже учишься и то хреново. А теперь, когда тебя отчислят, ты поедешь в Кольцово работать трактористом. Так и закончится твоя «творческая карьера», Мозговой.

В голове Толяна пронеслись слова, которые он хотел бы сказать, но не мог: «Это вы посредственность, Афанасий Александрович. Вы завидуете, что у меня есть талант и цель, а у вас — только власть, которую вы используете, чтобы ломать чужие жизни. Я не прошу у вас лёгких денег. Я хочу заниматься тем, что люблю. А вы… вы просто жалкий, озлобленный человек, который утопил свой талант в коррупции и ненависти!».

— Хватит этого словесного поноса! — завёлся Толян, терпение которого окончательно лопнуло. Он чувствовал, как в его груди закипает чистая, неконтролируемая ярость. — Давайте уже ставьте тройку за пересдачу, и мы разойдёмся! Хватит меня мучить!

— А что будет, если я не поставлю тебе тройку? — засмеялся Афанасий, наслаждаясь своей властью, словно маньяк.

— Тогда все узнают, что вы вымогатель денег, коррупционер, завистник и подделали свой режиссёрский диплом, а также подкупили полицию, чтобы стать старшим лейтенантом! — твёрдо, с вызовом произнёс Толян, вспоминая слова Алёны Романенко и свои собственные расследования, как будто бросал в лицо оппонента все козыри.

— Ты не посмеешь ничего рассказать, червяк! — стукнул по столу преподаватель, лицо которого исказилось от злости и страха разоблачения. — Ишь ты, шантажирует тут стоит! Я тебя второй раз на четвёртый курс отправлю! А может, сразу в психушку!

— Пошёл ты на хуй, говнюк! Подавись своей уголовкой! — в сердцах крикнул Смирнов, выплёскивая всю боль и обиду, накопившуюся за всё время учёбы. Он развернулся и, не оглядываясь, побежал прочь из аудитории, оставляя за собой эхо своего отчаяния и гнева.

Спустя пару часов, с трудом восстановив дыхание, Толян собрался было уходить домой. Его заметил Павел Ильич Красновский.

— Толя, ты где был? Я тебя искал по всему вузу!

— Что-то случилось, Павел Ильич?

— Толя, меня, как куратора вашей группы, позвали в деканат вместе с Дмитриевым, Роговым, Костенко и Тихоновым, и эти четверо наговорили про тебя таких вещей, что я устал слушать. Это был настоящий шабаш.

Пока Красновский говорил, у Толяна перед глазами встала вся картина событий, словно кадры из кинофильма.

Павел Ильич сидел в деканате, сжимая в руке ручку до побеления костяшек. Он нервно покачивал ногой, слушая поток ядовитой, целенаправленной лжи, изливающийся из уст Дмитриева, Рогова, Тихонова и Костенко.

— Я вам говорю, Дмитрий Алексеевич, этот Смирнов — настоящий психопат! — кричал Дмитриев, размахивая руками. — Он угрожал мне, шантажировал, грозился разоблачить! Он не должен учиться в нашем университете! Он — угроза!

— Этот парень... — начал Тихонов, поджав губы в осуждающую нитку, — …он просто невоспитанный! Он показал мне средний палец, нахамил, а потом нарисовал на двери моей аудитории оскорбительную надпись! Да за такое нужно отчислять без разговоров!

Рогов и Костенко согласно кивали, поддакивая, создавая атмосферу всеобщего, давящего согласия и травли.

— Я не верю ни одному вашему слову! — воскликнул Красновский, встав с места. — Толя — один из лучших студентов на курсе! Он талантливый, умный, трудолюбивый! Я знаю его с первого курса, и он никогда не позволил бы себе подобного! Вы его довели!

— Павел Ильич, вы слишком наивны! — презрительно усмехнулся Дмитриев. — Вы просто не знаете, на что способен этот ваш Мозговой! Он ведёт канал на YouTube, где высмеивает преподавателей! Я сам видел!

Внезапно дверь открылась, и в деканат бесшумно, как тень, вошла Молоткова.

— Я слышала, вы тут обсуждаете Смирнова? — спросила она, сложив руки на груди. — Так вот, этот парень — настоящий вымогатель! Он предлагал мне деньги, чтобы я поставила ему зачёт!

Красновский посмотрел на неё с отвращением.

— Вы врёте, Елена Константиновна! — сказал он. — Вы сами требовали 45 тысяч за тройку за пересдачу экзамена по своему предмету!

Молоткова замялась, но тут же продолжила:

— А этот его канал… «Мозговой» называется. Я видела, как он про кино говорит, про игры… Что у него в голове, не понимаю!

— Я не смотрю эту херню! — выкрикнул Дмитриев. — Я не опускаюсь до такого уровня!

Красновский был в бешенстве. Он знал, что Дмитриев врёт, ведь он сам рассказывал ему про канал. Он чувствовал, что его оппоненты плетут заговор против его любимого студента.

— При этом вы сами ведёте на YouTube канал. Лицемер вы несчастный, господин Дмитриев! — произнёс Красновский, затем обратился к декану: — Дмитрий Алексеевич, вы же видите, они наговаривают! Они просто завидуют его таланту! Не подписывайте приказ, умоляю!

Солдатов сидел, будто в оцепенении, бледный и трясущийся. Он знал, что преподаватели лгут, но боялся их до дрожи. Его давно шантажировали, ему угрожали расправой над семьёй, и он не мог сопротивляться. Ему угрожали тем, что перережут всех его родственников, жену, детей, а его самого продадут на органы на чёрном рынке. Этот страх сковал его волю.

Декан нервно провёл рукой по волосам, посмотрел на Красновского и, тяжело вздохнув, взял ручку.

— Я... я подписываю, — сказал он, и его голос дрогнул, полный поражения. — Приказ об отчислении Смирнова.

Он расписался на бланке приказа, а потом взял печать, но та не ставилась, сколько бы он на неё ни давил. Он попытался ещё раз, но она снова не ставилась, будто невидимая рука сопротивлялась несправедливости.

— ДА ЧТОБ ТЫ СДОХ, СУКА! КАК МОЖНО СКОРЕЕ! — выкрикнул Красновский, выбегая из кабинета. — И твои вонючие прихлебатели тоже!

Павел Ильич не мог больше находиться в этом месте, в этом логове подлости.

— Я не поверил ни одному слову, — продолжал Красновский, тяжело дыша, — но Дмитрий Алексеевич пошёл у них на поводу и...

— Что «и», Павел Ильич? Не томите, умоляю!

— Подписали приказ о твоём отчислении.

Это было оглушающим, невыносимым шоком для Мозгового. Он почувствовал, как мир вокруг него сжимается до одной точки, как в лёгких заканчивается воздух. Вся его борьба, все компромиссы, вся надежда — всё в один миг рухнуло, превратившись в пыль. В голове студента был белый, оглушающий шум.

— Да быть, блядь, того не может... Отчислили... Нет! НЕТ! Эти мрази всё-таки это сделали! Не могу поверить... — зарыдал он, падая на колени на полу. Отчаяние Смирнова было физическим, разрывающим болью, чистой агонией.

— Толя, что с тобой? Тебе плохо? — забеспокоился Красновский, присев рядом. — Вызовите скорую, тут человеку плохо!

— ДА БУДЬТЕ ВЫ ВСЕ ПРОКЛЯТЫ, БЛЯДЬ! — завопил Толян сквозь слёзы от бессильной ярости и глубочайшей боли. — ЧТОБ ВЫ ВСЕ СДОХЛИ, ГНИДЫ! НЕНАВИЖУ ВАС, ВЫБЛЯДКИ! ВСЕХ НЕНАВИЖУ!

И он распластался на полу. Его тело билось в конвульсиях от нервного напряжения, которое копилось месяцами. Последними его словами, прозвучавшими как хриплый, искренний обет, было:

— Я ВАС ВСЕХ УНИЧТОЖУ, СВОЛОЧИ! ПРИЧЁМ ФИЗИЧЕСКИ!

Мимо проходила Вера Новикова, шестикурсница, практикантка финансового права, которая ненавидела всю пятёрку преподавателей-мучителей, как и Толян, и весь юрфак.

— Что случилось, Павел Ильич? — спросила она.

— Эти ублюдки довели его, — сквозь зубы произнёс Красновский. — Они довели его до нервного срыва! И до отчисления! Убить всех на хуй! Пусть кто-нибудь принесёт в университет автомат и их перестреляет!

— Ебучий случай! — воскликнула Вера. — Этих сволочей надо выгнать из этого университета, чтобы неповадно было!

Мимо проходил Дмитриев. Услышав разговор, он подошёл и, видя свою победу, с трусливым триумфом вставил:

— Вот видите? Я же говорил, что он психопат! Его в психушку надо! Мнит себя новым AVGN и Ностальгирующим Критиком! Такие в психушке как раз нужны. Доигрался со своими обзорами дурацкими.

— Заткнись, мразь! — закричала Вера. — Я тебе сейчас усы повыдергаю, руки вырву, спички вставлю и скажу, что так и было!

— А ну пошёл отсюда! — крикнул Красновский, хватая Дмитриева за воротник. — Ещё раз услышу, что ты сказал про него что-то плохое, и я тебя закопаю!

Дмитриев в ужасе отпрянул и убежал, почувствовав реальную угрозу.

Наконец приехали санитары.

— Что с ним? — спросил один из них, склонившись над Толяном.

— Скажу просто. Пятёрка уродов с юридического факультета его доебала! Убить бы их на хуй! — объяснил Красновский. — Что с парнем делать, я не знаю… У него нервы не железные, он личность творческая, с тонкой натурой.

Санитары подняли Толяна и понесли в машину скорой помощи.

— Не переживайте, — сказал второй санитар. — Мы о нём позаботимся.

* * *

Мозговой сидел за столом в кухне и пил чай. Рядом с ним были его родители.

— Спасибо, что приехали, — сказал Толян. — Как дела в Кольцово? Как бабушка?

— Да хорошо. Жива-здорова, и слава Богу, — ответил папа.

— Это хорошо, просто, когда мама звонила, она говорила, что боится.

Повисла неловкая, тяжёлая от невысказанного стыда и вины, пауза.

— Пап, надеюсь, вы на меня не злитесь, — понурил голову Толян. — Это я виноват, что место на юрфаке потерял. Почти весь семейный бюджет, да и мой, улетел в никуда. Проклятые коррумпированные преподаватели...

— Нет, Толенька, мы не злимся, — ответила мама с нежностью в голосе. — Ты ничего плохого не сделал. Это эти мрази виноваты.

Папа улыбнулся:

— Думаешь, мы не знаем, через что ты прошёл за то время, что тебя мурыжили? Ты действительно не виноват. Эти треклятые коррупционеры слишком далеко зашли.

— Что же делать-то?

— Ты же вроде делаешь обзоры, разоблачения и так далее и выкладываешь в Интернет, да? — уточнила мама.

— Да, делаю и выкладываю.

— Значит, тебя не лишили возможности заниматься творчеством. Твой талант остался с тобой.

— Кстати, у меня есть идея! — поднял указательный палец папа с горящими глазами. — Кто там у тебя зло номер один, на твоём юрфаке?

— Дмитриев, который уголовку ведёт.

— Так вот, можно снять на него разоблачение. Представь, какой будет резонанс!

— И в этом разоблачении я освещу все негативные стороны его характера. И уж тогда я всех этих гнид: и Дмитриева, и Рогова, и Костенко, и даже Молоткову... — обрадовался Толян, чувствуя прилив адреналина и злорадства. — Папа, это же отличная идея!

И вдруг, как гром среди ясного неба, зазвучал голос Дмитриева, но с сильным эхом, как будто обработанный ревербератором:

— Ты не посмеешь ничего рассказать, червяк!

Слово «червяк» повторилось около десяти раз, становясь всё громче и звуча более угрожающе с каждым повтором. Толян поднял голову и увидел за столом не папу и маму, а... Дмитриева и Молоткову! Их лица были искажены презрением и хищным удовольствием.

— Как вы здесь оказались?! — округлив глаза, прокричал Толян.

— Хватайте его, Елена Константиновна! — скомандовал Дмитриев, глаза которого горели безумием.

— ПОМОГИТЕ! — завопил Смирнов, в ужасе отпрянув. Его тело не слушалось.

К счастью, это оказалось всего лишь мучительным сном.

Проснулся наш герой в абсолютно незнакомом месте. Белые стены, тусклый свет, запах медикаментов и лёгкий гул, окружавшие его, были характерны для больниц. Мозговой лежал на койке, покрытой простым одеялом. В его голове была тяжесть, словно после сильного удара, а на душе был пепел от сгоревших надежд.

«Я проклят. Я проиграл. Эти твари победили. Меня отчислили. Я — ничтожество. Я не смог даже закончить эту вонючую шарагу, чтобы всё было так, как хотели родители… — думал Толян, чувствуя, как безысходность давит на грудь, удушая. — Теперь я буду мести полы, как предсказывал Тихонов. Никакого Ютуба, никакого творчества. Я неудачник».

Он сжал руки в кулаки, чувствуя пульсирующую боль в висках и холодный пот на лбу. Он попытался встать, но слабость во всём теле не позволила. Смирнов откинулся на подушку, уставившись в потолок. В горле стоял комок, голова гудела, а глаза вновь были готовы наполниться слезами. Тревога, тоска и чувство абсолютного бессилия окутали парня, как плотный, удушливый туман.

— Где я? Как я сюда попал? — хриплым и чужим голосом спросил он себя. — А-а-а… Сука, как голова гудит…

— Доброе утро, Анатолий. Вы уже проснулись? — спросил вошедший в комнату человек в белом халате. На вид ему было около тридцати.

— Было бы оно ещё добрым при таком-то пиздеце, что со мной случился... — пробурчал Толян, затем сменил интонацию: — Кто вы?

— Я ваш лечащий врач Максим Андреевич Лопаткин. Вас к нам доставили из Новосибирского государственного университета в сопровождении Павла Ильича Красновского. Он нам всё рассказал. У вас нервный срыв на почве давления преподавателей.

— Это что, я, получается, психанул, и мне вызвали скорую? — удивился Толян и тут же переменил настроение: — Твою-то дивизию! Я, выходит, псих! Теперь этим сволочам только лучше!

В глазах Толяна вспыхнул новый, испепеляющий гнев не столько на саму ситуацию, сколько на виновников своего несчастья.

— Успокойтесь, Анатолий. Вы не псих. У вас сильное эмоциональное истощение на фоне длительного стресса. Это лечится. Расскажите мне всё подробно. С самого начала. Что именно произошло? Кто эти преподаватели? Почему они так с вами обошлись? Мне нужно знать все детали, чтобы вам помочь.

Лопаткин сел на стул рядом с кроватью. Его взгляд был внимательным и сочувствующим.

Толян колебался. Рассказывать всё это… врачу? Но что ему терять? «Пусть хоть кто-то узнает, что за хуйня творится в этом гадюшнике!» — решил Толян.

Мозговой сделал глубокий вдох и начал говорить. Про Дмитриева, Рогова, Тихонова, Костенко, Молоткову. Про унижения, про взятки, про домогательства к девчонкам, про отчисление, про страх, про бессилие… Он говорил долго, сбивчиво, иногда срываясь на слёзы, иногда — на гневные выкрики. Он изливал на врача весь тот гной, что копился в душе. Лопаткин слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая и фиксируя в уме детали.

Когда Толян закончил, врач задумчиво посмотрел в окно.

— М-да, история… похлеще иного триллера. Понятно, почему ваши нервы не выдержали.

— Кстати, адрес не напомните, чтоб я знал?

— Красноводская, дом тридцать шесть.

Врач оставил на тумбочке возле кровати Смирнова какие-то таблетки в баночке.

— Если вам что-нибудь ещё будет нужно, нажмите на кнопку на стене. И помните: вы в безопасности. Мы вам поможем.

— Твою мать... Вот не хватало психушки ещё в жизни... — стал говорить сам с собой Толян, когда Лопаткин ушёл. — Надо было валить из этой блядской шараги, пока была возможность, чтобы сохранить рассудок! Пиздец, вот Игорь если узнает, у него крыша съедет к чёртовой матери!

Он заплакал и снова заснул, измученный эмоциями.

* * *

Лопаткин вышел из палаты и направился в сестринскую. Там сидела молодая медсестра Тамара Кнопкина — Тома, как звали её коллеги, или Тамара Анатольевна, как иногда обращались пациенты постарше. Ей было двадцать два, она недавно окончила медицинский университет, и её живые зелёные глаза и весёлая, открытая улыбка немного оживляли больничную атмосферу.

— Тамар, привет, — сказал Лопаткин, присаживаясь на край стола. — У нас тут новенький. Смирнов Анатолий, из шестой палаты. Парень молодой, твой ровесник почти. Родился семнадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто девятого. Нервный срыв на фоне дикого прессинга в университете. Он студент юридического факультета НГУ, третий курс прошёл по ускоренной программе, но по вине группы лиц оказался отчислен с четвёртого ещё до предзащиты диплома. Преподы там у него — просто звери, судя по рассказу. Парень толковый, творческий, делает видео на YouTube, музыку пишет, а его гнобят преподаватели. Довели парня. Ему сейчас поддержка нужна. Он один тут, родители в области. Присмотри за ним, ладно? Зайди, поговори. Ты умеешь находить общий язык. Может, ему полегчает.

— Поняла, Максим Андреевич, — кивнула Тамара, лицо которой стало серьёзным и сочувствующим. — Зайду обязательно. Бедный парень…

Тамара вздохнула, провожая взглядом Лопаткина.

— Пиздец, и это современная система образования... — тихо, но с силой заговорила она сама с собой. В её зелёных глазах сверкнула искорка гнева и праведного возмущения. — До чего человека довели, уроды! Я ебала просто! Такой молодой парень, талантливый, а его чуть в могилу не загнали эти… преподаватели, тьфу! Взятки, унижения, домогательства… Да что ж это такое творится-то? А потом удивляются, почему молодёжь такая злая и агрессивная. Да тут любой свихнётся! Бедный парень, действительно… Надо обязательно его поддержать.

В этот момент в сестринскую зашла Марина Травкина, медсестра постарше, с уставшим, но добрым лицом.

— О, Тома, привет. Что нового? Кого тут ещё вузовские до ручки довели?

— Марин, привет. Да вот, новенький поступил, Анатолий Смирнов. С юрфака НГУ. Преподы там, говорит, совсем озверели. Взятки требуют, унижают, домогаются. Довели до нервного срыва, отчислили ещё.

Марина покачала головой, сочувственно цокая языком.

— Я смотрю, эти подонки вузовские совсем охренели! Совсем страх потеряли! А ректору что, всё по фигу, что ли? Куда только смотрит? Да за такое сажать надо, а не в вузах держать! Бедный парень… Ты зайди к нему, Том, поговори. Ты у нас психолог от Бога.

— Обязательно зайду, Марин. Уже Максим Андреевич попросил. Как раз собиралась.

* * *

Через некоторое время дверь палаты Толяна тихонько приоткрылась.

— Можно? — в щель просунулась симпатичная, живая темноволосая девушка с тёплыми зелёными глазами.

Толян, проснувшись, поднял голову. При виде Тамары его сердце сделало внезапный, неровный скачок. От её свежего, живого образа и тёплой улыбки, казалось, рассеялся больничный холод. Он на миг забыл о своём отчаянии, ощутив резкий, почти болезненный прилив чистого, забытого влечения и восхищения.

— Привет. Я Тамара Кнопкина. Медсестра. Можно просто Тома, можно Анатольевна. И давай на «ты», если можно. Как ты себя чувствуешь? Максим Андреевич сказал, у тебя тут… неприятности случились?

Медсестра вошла и села на стул, на котором недавно сидел Лопаткин. Её улыбка была тёплой и искренней, без тени жалости.

— Привет, Тамара… Смирнов. Толя Смирнов. Да… Неприятности — это ещё мягко сказано. То, что у меня, только пиздецом можно назвать, — вздохнул Толян, приподнимаясь. — В психушке я ещё не бывал.

— Да брось ты! Это не психушка, а клиника неврозов. Просто место, где можно нервы подлечить и отдохнуть от всяких… мудаков, — Тома подмигнула, и слово «мудаков» из её уст прозвучало удивительно ободряюще, почти ласково. — У нас тут спокойно. Никто не орёт, взяток не требует. Расскажешь, что стряслось? Если хочешь, конечно.

И Толян снова начал рассказывать. Томе он говорил легче, чем врачу. Она была почти ровесницей, и в её глазах он видел не профессиональное сочувствие, а искреннее понимание и участие. Она слушала, кивала, иногда ахала, иногда тихонько ругалась вместе с ним на преподов. Её реакция лечила.

— …и вот, отчислили, — закончил он свой рассказ, чувствуя, как снова подступает комок к горлу.

— Вот же козлы! — беззлобно, но твёрдо сказала Тома. — Ну ты держись, Толян! Ты сильный, я вижу. И талантливый! Не дай им себя сломать! А диплом… ну его на фиг, если из-за него надо проходить через такой ад! Ты вон какой — и видео снимаешь, и музыку пишешь! Прорвёшься! Ты им ещё покажешь!

Она говорила так уверенно, так заразительно улыбалась, что Толян впервые за долгое время почувствовал… надежду. Эта девушка, Тамара, была как лучик света в его тёмном царстве, пробивающийся сквозь плотный туман отчаяния.

— Спасибо, Тома, — сказал он, чувствуя, как на душе становится немного легче.

— Да не за что! — Кнопкина снова улыбнулась. — Ты отдыхай. Я ещё зайду попозже. Если что — кнопка на стене. И не раскисай, Мозговой! Мы им ещё покажем!

Она легко выскользнула из палаты. Толян смотрел ей вслед. Она ему определённо понравилась. Весёлая, лёгкая, понимающая… И красивая. Он поймал себя на мысли, что будет ждать её следующего визита с таким нетерпением, словно это было единственным, что имело смысл.

Он лёг на кровать и впервые за долгое время заснул спокойным сном, без кошмаров.

Игорь Радаев, разыскав свой портативный фамиклон ACTIVGAMES ACG-1176TV со встроенными играми с NES, принялся обдумывать свой будущий обзор на него в рамках своего проекта «Русский Видеоигровой Задрот». Начав готовить сценарий, он погрузился в размышления о том, что стоит выделить в обзоре, чтобы тот получился максимально сочным и информативным. Он знал, что эта «дерьмовенькая китайская консолька», как её назвал Влад Анисимов, ютубер с ником «Ностальгатор», снимавший реакцию на один из первых его выпусков, могла бы стать отличным объектом обзора.

— Стоило бы в будущем, если будет возможность, сделать отдельно обзор этой дерьмовенькой китайской консольки, которая почему-то слизана с PSP, — говорил Влад в своей реакции с лёгкой, понимающей усмешкой. — Думаю, Игорян сам знает, о чём можно рассказать.

Игорь тогда взял слова Влада на заметку. Ему не очень нравилось прежде всего расположение кнопок A, B и турбо-кнопок, которое казалось ему идиотским и неудобным. Звуковой чип неизвестного ему типа не дотягивал до лампового, тёплого Ricoh 2A03 из оригинального Famicom, выдавая звук в искажённых темпе и тональности, а залипающая крестовина норовила подвести в самый ответственный момент. Также Игорь кривился, пытаясь хоть что-то разглядеть на, как он выражался для себя, «милипиздрическом, мелком, как хер муравья, дисплее», когда играл без подключения приставки к телевизору. Подключать консоль к старому, капризному телевизору SHARP, на котором постоянно «сворачивалось» изображение, он не рисковал, дабы не ухудшать свой игровой опыт.

Игорь вспомнил, как познакомился с Владом. Это было в 2015 году, на первой игровой конференции в Ипинбасе, столице республики Безбашмак, непризнанного государства на границе России и Азербайджана. Тогда Игорь, которому только исполнилось восемнадцать, представлял свою первую игру, созданную в содружестве с геймдизайнером Никитой Шевцовым. Это был динамичный аркадный платформер с элементами экшена. Влад уже был известным на местном уровне обзорщиком. Он подошёл к стенду, заинтересовался игрой, немного «постукал по кнопкам», внимательно изучая все фишки геймплея, и они с Игорем разговорились.

— Неплохо для такого юного возраста, — похвалил тогда Влад, крутя в руках контроллер. — У тебя есть потенциал, Игорян. И, кажется, ты неплохо разбираешься в старых играх.

Они обменялись контактами, а в 2017 году на этой же конференции Игорь уже проводил закрытый показ одного из своих новых выпусков «Русского Видеоигрового Задрота» и отвечал на вопросы присутствующих, в числе которых были его подписчики. Влад тогда вновь подошёл к нему и сказал:

— А я так и знал, что ты далеко пойдёшь! Молодец, Игорян. У тебя это получается, не бросай.

А в апреле этого года, уже по приглашению знакомых обзорщиков, Игорь вновь побывал в Ипинбасе, где представил публике свой новый обзор. Там он снова столкнулся с Владом, который, увидев его, рассмеялся, дружески хлопнув Игоря по плечу:

— Ну что, Игорян, когда уже будет обзор на «дерьмовенькую китайскую консольку»?

Игорь тогда только улыбнулся в ответ. Эти слова застряли у него в голове, и теперь, когда он начал работать над новым проектом, он решил наконец-то воплотить идею в жизнь.

Загоревшись, Радаев решил поделиться идеей с Толяном, своим чуть ли не единственным настоящим другом в этом городе. Но Толян, как оказалось, не брал трубку и не отвечал в Telegram, что очень удивило и напрягло Игоря. Он попробовал позвонить ещё раз, но в ответ раздались лишь короткие гудки.

Игорь нахмурился. Толян всегда был на связи, особенно после того, как они сдружились.

— Чё за херня? Телефон разрядился? Дома забыл? Да не, бред какой-то, Толян же всегда со своим телефоном! — начал рассуждать Радаев, нервно прохаживаясь по комнате. — Это не похоже на него…

Он тут же открыл Telegram. Последнее сообщение Толяна, в котором он шутил про экзамены, было отправлено вчера вечером. После этого — тишина, давящая и странная. Игорь быстро написал: «Привет, Мозговой, ты где пропал? Звоню, не отвечаешь. Всё нормально?». Сообщение осталось непрочитанным, с одной серой галочкой.

— Даже в ВК не отвечает... — сокрушённо, с нарастающей тревогой сказал Игорь, нервно прокручивая ленту пальцем. Он прокрутил страницу Толяна в социальной сети. Последний раз в сети он был больше суток назад.

— Лады... — пробормотал Игорь, чувствуя, как его охватывает смутная, неприятная тревога, словно предчувствие беды, холодным комком сжимающее желудок. — Долбим тех, кто может знать, где Толян может быть.

Найдя в друзьях у Толяна ВКонтакте его одногруппника по имени Алексей Страхов, Радаев перешёл к нему в ЛС и начал запись голосового сообщения:

— Привет, я Игорь Радаев, новый друг Толяна Смирнова, Мозгового. Тоже ютубер, как он. Он же в Юр-2-704 учится, да? Так вот, я хотел с ним поделиться идеей кое-какой, а он не отвечает нигде. Ты не знаешь, что с ним?

Страхов ответил буквально через пару минут, и тоже голосовым сообщением:

— Привет, Игорь. Приятно познакомиться. Увы, мы с Данькой Степановым ни черта не знаем, даже спросить не у кого. Но я знаю, кто может знать. Спроси у нашего куратора, преподавателя английского Павла Ильича Красновского. Может, он даст наводку. И да, мы тоже переживаем, что Толяна нет. Это на него не похоже, он никогда не пропадал так внезапно.

Голос Страхова звучал так же обеспокоенно, с нотками испуга, как и сам Игорь. Радаев, не теряя времени, тут же принялся искать Красновского в списке друзей Толяна ВКонтакте. Он нашёл его страницу, на которой в графе «Родной город» стоял Южно-Сахалинск.

— Эй, да он же в сети! — воскликнул Игорь, почувствовав, как сердце забилось быстрее, накачивая вены адреналином. Непонятное беспокойство, которое он испытывал последние полдня, нарастало, превращаясь в осознанный страх. — Может, и правда что-то произошло...

Он перешёл в переписку с Красновским и начал запись голосового сообщения:

— Здравствуйте, Павел Ильич. Меня зовут Игорь Радаев, я друг Анатолия Смирнова. Я нашёл вас у него в друзьях и хотел спросить... Толян не отвечает на звонки и сообщения, его нигде нет уже больше суток. Вы не знаете, что с ним? Он как будто исчез... Его одногруппники тоже не в курсе. Вы его видели в последнее время?

Игорь тут же вспомнил, как несколько дней назад Толян рассказывал ему про своего куратора.

— Знаешь, Игорян, у нас не все преподы — мудаки. Есть вот Павел Ильич Красновский, он наш куратор. Единственный, кто меня поддерживает. Он с первого курса мне говорил: «Не обращай внимания на этих зверей, Толя. Ты молодец, у тебя всё получится. Главное — верь в себя». Он мне как отец, знаешь? Защищал меня, как мог. Когда я ему сказал, что хочу заниматься творчеством, он не стал меня высмеивать, а наоборот, поддержал.

Игорь тогда подумал, что такому человеку можно доверять. Он надеялся, что Красновский сможет пролить свет на случившееся.

— А ещё есть физрук, Евгений Сергеевич Литвинов, — говорил Толян. — Он, в отличие от тех же Тихонова с Роговым, хоть и не имеет отношения к юриспруденции, но всегда за нас горой. Помнишь, я тебе рассказывал про моих обидчиков? Так вот, он им, помнится, говорил: «Если ещё раз я увижу, что вы трогаете Смирнова, я вам так морды набью, что от них ничего не останется, и никто вам не поможет. Вы от меня пощады не ждите». После этого они стали ко мне реже цепляться. Он, конечно, грубоватый, но справедливый. И ещё он дружит с Апрельским, заведующим кафедрой уголовного права. Так что можно сказать, что у нас есть союзники.

Ответ пришёл быстрее, чем Игорь ожидал.

— Здравствуйте, Игорь, — голос Красновского звучал устало, сдавленно и надломленно, полный невыразимой горечи. — Да, я знаю, что случилось с Толей. Он... он в клинике неврозов. У него нервный срыв. Пятеро преподавателей довели его до ручки, заставили декана юридического факультета, Дмитрия Алексеевича Солдатова, подписать приказ об отчислении прямо у меня на глазах. Я пытался их убедить, но они не слушали. Я вызвал скорую, и его увезли. Он сейчас в больнице на Красноводской, дом тридцать шесть. Я буду его навещать, и если вы хотите, то можете поехать со мной. Передайте эту весть его, к сожалению, теперь уже бывшим одногруппникам, Даниилу и Алексею. И адрес этот им скиньте. Я вас подвезу. Мне самому тяжело ехать туда одному.

Игорь почувствовал, как сердце ухнуло в пустоту. Он на мгновение оцепенел, не веря своим ушам. Отчисление? Нервный срыв? Психушка? Всё это казалось каким-то жутким, нереальным сном, дешёвой и отвратительной трагедией.

В голове Игоря мгновенно пронеслись ужасные картины: он представлял Толяна, лежащего на больничной койке, бледного и безжизненного, облачённого в смирительную рубашку, с пустым взглядом, устремлённым в потолок. Он видел, как злые, смеющиеся лица Дмитриева, Рогова и остальных нависают над ним, как демоны, а в руке у одного из них — приказ об отчислении, похожий на смертный приговор. Эти образы смешались с воспоминаниями о том, как Толян, радостный и полный энергии, рассказывал о своих творческих планах, о музыке, которую он пишет, о видео, которые он снимает. Этот контраст был невыносим.

— Клиника неврозов... — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как злость закипает в груди, перерастая в испепеляющую ярость, которая требовала выхода. — Так вот что значит «справедливость» по-вашему! — обратился он уже в пустоту, думая о тех самых преподавателях. — Довели парня, талантливого, хорошего человека! Он же хороший, добрый парень! Мухи бы не обидел никогда, блядь! А его оклеветали, по ходу, да отчислили, ну, и в довесок в психушку упрятали, ебать твою мать! Да чтоб вас всех черти ебали по кругу двадцать четыре часа в сутки, мрази! Чтоб вы в аду горели!

Он тут же написал Лёхе и Дане, одногруппникам Толяна, сообщение с новостями, а потом позвонил Наташе Ветровой, той самой девушке с гуманитарного факультета, которую он спас вместе с Толяном и которая дала ему свой номер.

— Нат, привет, это Игорь. У меня ужасные новости. Толян... в больнице. Подписали приказ об отчислении. Декан юрфака, Солдатов ёбаный, пошёл на поводу у его мучителей.

Голос Наташи на том конце провода дрогнул и стал еле слышным, полным вины.

— Что? Отчисление? Я... я была с ним, когда он этот список увидел... Он так расстроился... Но как? Как они могли?!

— Вот фиг его знает, как, Наташ, но смогли, суки. Эти уроды его добили. Он сейчас в клинике неврозов на Красноводской. Красновский собирается его навестить, и я поеду с ним. Дом тридцать шесть, кстати, если вдруг хочешь его навестить.

— Да! Да, конечно! Я его как-нибудь навещу. Спасибо, Игорь... Спасибо, что позвонил.

Сбросив звонок, Игорь чувствовал себя опустошённым, но в то же время в нём кипела холодная и расчётливая ярость. Эта несправедливость, это безразличие к судьбе человека, который просто хотел заниматься любимым делом... Он вспомнил лицо Толяна, его задорную улыбку, его искренний интерес к творчеству. Как можно было так поступить с человеком? В его голове уже зрел план, который он собирался обсудить с Павлом Ильичом, а затем с Толяном, когда тот придёт в себя. Этот план был прост и эффективен, как напалм: разоблачение. И не просто разоблачение, а что-то настолько громкое, что этих «зверей» уволят с позором.

Игорь представил себе, как будет выглядеть это разоблачение. Это будет не просто видео, а целое расследование, в духе лучших обзоров его любимого AVGN, которым он вдохновлялся, но гораздо более серьёзное, с элементами журналистского расследования. Он хотел, чтобы оно было пропитано яростью и болью. Он хотел показать не только факты, но и их последствия. Он или Толян сделал бы несколько выпусков, подробно описывая каждого преподавателя, их коррупционные схемы, их подлость и жестокость. Они могли бы рассказать о каждом унижении, каждому слову, что они сказали Толяну, а также о том, что они сделали с другими студентами. Они найдут доказательства, свидетелей. Они выведут их на чистую воду. Они покажут всю гнилую систему изнутри. Это будет их месть, их справедливость, выкованная на наковальне YouTube.

Игорь думал о том, сказать ли Даше Потаповой о случившемся. Он вспомнил её лицо. Она была очень милой, и ему казалось, что она будет очень переживать.

— Я должен ей сказать, — подумал он. — Но как? Они же с Толяном друзья, она будет убита горем... Я не хочу, чтобы она переживала. Но она имеет право знать. Дашка наш человек. Я должен ей сказать. Обязательно.

Игорь чувствовал себя невероятно злым и беспомощным. Он не мог ничего сделать, чтобы помочь Толяну сейчас, но он мог что-то сделать для него в будущем. Он мог отомстить за него, и это стало его миссией.

— Мозговой, мы с тобой, — прошептал он, сжимая кулаки. — Я тебя в обиду не дам. Никому. Они будут опозорены на весь Ютуб, причём так, что, едва завидев их, люди будут кидать в них помидоры!

Игорь взял телефон и набрал номер Даши Потаповой. Она взяла трубку после первого же гудка.

— Привет, Игорь. Что-то случилось? — спросила она, и в её голосе уже звенело плохое предчувствие.

— Даш, привет. Слушай, тут такое... Мне нужно тебе кое-что рассказать. Про Толяна... — Голос Игоря дрогнул от сдерживаемой ярости и боли.

— Что с ним? — спросила Потапова, и в её голосе послышалась тревога, словно на неё надвигалась беда.

— Он... в больнице. Психиатрической. У него нервный срыв. А ещё его отчислили из универа. Эти ваши преподаватели-издеватели... Они его добили. Я скоро поеду к нему, Красновский меня подвезёт. Ты хочешь поехать?

— Что? Отчислили?! Нервный срыв?! — выкрикнула Даша, после чего внезапно всхлипнула, и в трубке послышалось, как она хлюпает носом от слёз. — Как же так... Бедный Толя... Что я могу сделать?

— Пока ничего. Просто будь на связи. Я тебя буду держать в курсе. И... Я думаю, мы должны отомстить за него. За то, что они с ним сделали. Любым, сука, способом! И пусть это увидит весь мир, Даш! Я позабочусь о том, чтобы это было глобальным достоянием, нашим общим манифестом.

— Да... — решительно ответила Даша сквозь слёзы. — Я согласна. Они должны ответить за свои поступки. Я им этого не прощу, как и ты.

Они долго разговаривали, и, вывалив на Дашу всю ужасающую информацию о Толяне, Игорь не сразу прервал разговор. Напротив, они оба, словно пытаясь отвлечься от сжигающей их боли и ярости, начали говорить на отвлечённые темы. Это было их психологической передышкой, созданием эмоциональной связи перед боем.

— Ты знаешь, Игорь… — сказала Даша дрожащим от пережитого шока голосом, — Иногда мне кажется, что вся наша жизнь — это один большой неудачный сценарий. Как будто нас засунули в какую-то дешёвую мыльную оперу с Первого канала типа «Татьяниного дня», полную бессмысленной, нескончаемой драмы. Только без ссоры двух Тань, готовых в прах разругаться или убить друг друга, вокруг Сергея.

— Скорее в низкобюджетный фильм ужасов, Даш, — хмыкнул Игорь, пытаясь разрядить обстановку, но его глаза оставались жёсткими. — Ремейк «Оно» с этими ублюдками-преподавателями в образе ебучих Пеннивайзов, жрущих молодые таланты.

— Да уж, Пеннивайзы, питающиеся чужим талантом и самоуважением, — тихо согласилась Даша. — У меня сейчас вся голова забита этим, но... ты спросил, чем я занимаюсь. Скучные юридические дела никогда не вдохновляли, но я люблю кино и движение. Сниматься, танцевать... Это моя отдушина, мой способ не умереть в этой серой реальности.

— И что именно в кино тебя вдохновляет? Что ты смотришь, чтобы забыться? — спросил Игорь, которому было важно услышать что-то отвлечённое, чтобы зацепиться за нормальную жизнь.

— Знаешь, я обожаю фильмы про сильных женщин, которые борются с системой или обстоятельствами. Что-то вроде «Убить Билла» или даже старые советские сказки, где героиня проявляет смекалку. А ещё... я люблю писать. Не сценарии, а скорее короткие рассказы. Просто о том, что вижу, что чувствую. Мне кажется, это помогает не сойти с ума, когда реальность такая... нелепая. А ты? Что сейчас планируешь делать, когда Толя придёт в себя?

— Я сейчас голову ломаю над обзором на одну китайскую консоль. Но всё это отходит на второй план. Теперь я хочу создать самое, сука, громкое разоблачение вашей пятёрки мучителей в истории русского Ютуба. Сценарий будет писать сама жизнь, а я просто придам ей форму. Я хочу, чтобы это был шедевр мести. Как «Граф Монте-Кристо», но с видеомонтажом и хлёсткими комментариями. Моё главное вдохновение сейчас — это справедливость.

— Это сильное вдохновение, Игорь. И я тебя поддержу, чем смогу. Ты хорошо разбираешься в технике, монтаже, а я могу помочь с текстом, с поиском информации... Мы будем мозговым центром этого расследования.

— Спасибо, Даш. Твоя поддержка очень важна. Мы с тобой, Даней, Лёхой, Наташей и Павлом Ильичом... Мы будем его армией, карающим мечом Мозгового.

— Спасибо, Игорь, что рассказал. Я... я буду ждать новостей.

Даша повесила трубку, и Игорь почувствовал, что он не один. У него были союзники. И теперь он был готов к войне. Он готов был уничтожить тех, кто сломал его друга.

— Мы им покажем, — прошептал он. — И они об этом сильно пожалеют. Все пятеро. Никто не останется ни безнаказанным, ни живым.

Для Лизы Богдановой, Насти Фединой и Алины Рыжовой следующий день начался с тревожного ожидания. Они сидели в углу университетской столовой, окружённые шумом и запахами свежей выпечки, но не могли успокоиться. С момента дня рождения Лизы прошёл почти день, а Толян, который обычно всегда был на связи, так и не ответил на их сообщения и звонки. Телефон Лизы лежал на столе, а на экране ничего не было. Она бездумно прокручивала ленту в ВК, но мысли постоянно возвращались к Толяну. Что-то явно было не так. Интуиция, которой Лиза всегда доверяла, кричала об этом с каждой минутой его молчания. Атмосфера вокруг них, несмотря на суету столовой, казалась густой и давящей, предвещая что-то ужасное, словно затишье перед бурей.

— Девочки, я всё-таки хочу вам это показать... — томно, с ноткой гордости, пропела Лиза, пытаясь отвлечься от дурных мыслей, наполнивших её голову. — Это самое классное, что я когда-либо получала в подарок! Это, как Толя мне писал после отработки у Рогова, на деньги с монетизации. Смотрите.

Она, тихо шурша пакетом, засунула в него руку. На свет показалось чёрное элегантное платье. К нему была прикреплена записка, написанная каллиграфическим почерком Толяна: «Моей прекрасной подопечной в день девятнадцатилетия от заботливого и любящего куратора. 19.05.2019».

Лиза тут же расстегнула и скинула свою лёгкую рубашку, под которой была розовая маечка, и, вздыхая от удовольствия, натянула платье. Шёлк приятно скользнул по коже Богдановой, от чего та тихонько ахнула, ощущая внезапный прилив роскоши и уверенности. Платье-футляр обволакивало её, словно вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб.

Настя и Алина затаили дыхание. Платье сидело на Лизе идеально, подчёркивая её изящную, точёную фигуру и тонкую талию. Лёгкий шёлк струился по телу, а глубокий, но элегантный вырез на спине, прикрытый тонкой вуалью, делал образ невероятно женственным и соблазнительным, демонстрируя одновременно и невинность, и пробуждающуюся чувственность.

Настя, всегда более рассудительная, ахнула, прикрыв рот ладонью, поражённая вкусом и щедростью Толяна. «Боже, как дорого и как ей идёт! Этот парень — нечто, — пронеслось в её голове. — Он точно не такой, как все. Толя умеет видеть красоту и исполнять желания. И он не побоялся потратить на Лизу свои деньги, заработанные на творчестве, а не на подачках родителей…».

Алина, впечатлённая не меньше, чем Лиза, замерла, и её глаза округлились от восхищения, смешанного с лёгкой, невинной завистью. «Это просто произведение искусства, — думала Алина. — Лиза в нём выглядит как героиня голливудского фильма. И как Толя узнал, о каком именно она мечтает? Он, наверное, самый внимательный парень на свете... Как будто насквозь её видел, что ли!».

— Лизон, ты просто богиня! — воскликнула Настя, обходя подругу, чтобы рассмотреть её со всех сторон. — Толя, конечно, настоящий джентльмен. Он как будто знал, что ты всегда мечтала о чём-то подобном.

Лиза вспомнила тот день, когда она гуляла с мамой. Они зашли в торговый центр, и взгляд Лизы приковала витрина модного бутика, где на манекене было надето это самое платье. Лиза, затаив дыхание, показывала его маме, но та лишь отмахнулась, объяснив, что оно слишком дорогое и непрактичное, добавив с лёгкой укоризной:

— Лучше думай о юриспруденции, Лиза, а не о тряпках и мальчиках.

Лиза тогда вздохнула, почувствовав, как мечта ускользает. Она так и стояла у витрины ещё пару минут, впитывая в себя каждую деталь платья: его струящийся силуэт, элегантный вырез на спине, блеск ткани. Она даже не думала, что когда-нибудь сможет его приобрести. И вот теперь оно было у неё. Толян исполнил её желание, не требуя ничего взамен, лишь заботу. Он не стал ждать, пока у неё появится возможность купить платье самостоятельно, а просто взял и подарил. Этот жест был для неё важнее всего на свете. Это был не просто подарок — это было доказательство того, что он её слышал, что он помнил, что для него она важна. Это было подтверждение их особой, неформальной связи.

— Лиза, ты просто невероятная! — сказала Алина, поправляя складки на платье Лизы. — Если бы я только могла...

— Девочки, я знаю, что он сейчас не отвечает. И я не знаю, что случилось, но... — сказала Лиза, опустив голову, и в её голосе прозвучало болезненное напряжение, контрастируя с шикарным нарядом. — Я чувствую, что что-то не так. Как будто ножом по сердцу чиркнуло. И я очень по нему скучаю. Я надеюсь, что с ним всё хорошо.

В этот момент у Лизы пискнул Telegram. Пришло голосовое сообщение от Дани Степанова. Девушки сразу же притихли, напряжённо ожидая новостей. Лиза дрожащей рукой нажала на треугольник воспроизведения и поднесла телефон к уху.

Даня говорил:

— Лиза, привет. Это Даня Степанов из Юр-2-704, помощник куратора. Тут, в общем, есть новость одна. Страшная очень. Только не кричи сейчас. Толяна отчислили. Тихонов, Рогов, Дмитриев и Костенко такого про него напиздели, что ужас просто. Молоткова потом что-то ещё тявкала. Я не знаю всей истории, но суть, думаю, ясна. Два слова: Солдатов — пидор. Он пошёл у этой пиздобратии на поводу, поверил их почти что геббельсовскому пропагандистскому пиздежу, и с подачи четырёх хуесосов и одной лесбиянки, которая не может нормально трахаться с мужем, потому что думает во время секса о бабах, Толян отчислен. Извини за мат, Лиз, но я в шоке. Мы с Лёхой Страховым, пока ситуация не уляжется, и мы не разберёмся со всем этим хозяйством, будем выполнять функции Толяна. Сам Толян, кстати, лежит в психиатрической больнице на Красноводской, дом тридцать шесть. Минимум лечение продлится месяц. Он передаёт тебе, что любит и ценит тебя. Он тебя целует и обнимает. Надеется, что вы увидитесь.

Голосовое сообщение оборвалось, оставив девушек в гробовой тишине, которую нарушал лишь гул столовой. Сначала они просто смотрели друг на друга, пытаясь осознать услышанное. Их шок был физическим, как удар под дых, от которого перехватило дыхание. Лиза почувствовала, как её сердце, казалось, остановилось, а потом начало биться дикими, судорожными толчками. Слова Дани, особенно те, что касались Толяна и лично Лизы, врезались в мозг, как осколки льда.

Сначала она услышала: «Отчислен. Психбольница», и эти слова обрушили на неё весь мир. Но потом, в этом хаосе, прозвучало: «Он передаёт тебе, что любит и ценит тебя. Он тебя целует и обнимает. Надеется, что вы увидитесь».

Эта фраза, сказанная Даней усталым, но искренним голосом, сработала как детонатор.

Внезапный, почти физический прилив любви, нежности и острой, сжигающей боли накрыл Лизу. Толян думает о ней! Любит! Ценит! Даже будучи доведённым до нервного срыва и упрятанным в клинику, он нашёл способ передать ей эти слова. Это был крик, донёсшийся до неё через толщу несправедливости и отчаяния, словно маяк в шторме. Слёзы хлынули из её глаз, но это были не просто слёзы горя, а слёзы, смешанные с чувством глубокой, почти интимной связи, ужаса и горячей благодарности Толяну за его нежность.

— Отчислили… — прошептала она, и её лицо, ещё секунду назад сияющее, стало пепельно-бледным. Роскошное чёрное платье, в которое она была облачена, теперь казалось ей траурным нарядом, символом трагедии, наступившей в её девятнадцатый день рождения.

— Что?! Толю отчислили с подачи этих мразей? За что?! Какого хрена?! — воскликнула Настя, вскакивая.

— А ещё в психушку упрятали?! Что?! — Алина подбежала к Лизе, пытаясь поймать её взгляд. — Лизон, ты слышала, что Даня сказал? Психушка… Это же ужас!

Лиза молчала, сжимая руками подол платья. Это было так несправедливо. Толян, их куратор, их друг, который всегда им помогал и поддерживал, оказался в такой ужасной ситуации. Платье, ещё секунду назад бывшее символом радости и надежды, теперь казалось ей напоминанием о чём-то потерянном и разбитом. Она чувствовала себя виноватой в том, что радовалась подарку, пока её друг страдал.

Лиза вспомнила, как впервые увидела Толяна. Это было на первом курсе. Он, тогда ещё третьекурсник, пришёл к ним как куратор, чтобы помочь освоиться в университете. Лиза тогда подумала: «Какой высокий, красивый и серьёзный... А глаза у него очень добрые, но грустные». Он был очень внимателен, терпеливо объяснял, где какие аудитории, как работает библиотека, что делать, если возникнут проблемы, и даже помогал с домашними заданиями. Он не смотрел на них свысока, как это делали многие старшекурсники. Его мягкая улыбка и добрые глаза сразу внушили доверие. Лиза тогда чувствовала, что рядом с ним она может быть собой. Она не знала, что их дружба станет для неё такой важной, что его поддержка окажется единственным надёжным якорем в этом месте, полном лицемерия и равнодушия.

Девушки сидели, опустошённые и растерянные. Настя первая попыталась взять себя в руки, и в её глазах вспыхнул огонь решимости.

— Девочки, нам надо что-то делать. Мы не можем просто так сидеть и ждать.

— Что мы можем сделать? Мы всего лишь второкурсницы, — возразила Алина, нервно теребя рукав. — Эти преподы — подонки и монстры. У них связи и власть. Мы им не ровня!

— Но Толя всегда за нас горой стоял, — настаивала Настя, голос которой дрожал от обиды и негодования. — И мы должны ответить тем же. Мы можем его навестить. Лиза, ты слышала, где он?

Лиза, которая всё это время молча плакала, подняла голову. Слёзы текли по её щекам, но в глазах уже зажигалась холодная, мрачная решимость.

— Да. На Красноводской, дом тридцать шесть. Я слышала каждое слово.

— Значит, мы его навестим, — твёрдо сказала Настя. — И обязательно расскажем всем остальным. Нельзя, чтобы такое сходило им с рук. Мы соберём всех, кто его ценит.

— Я поеду, — сказала Лиза, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Завтра же. Я хочу увидеть его. И сказать ему спасибо. За всё. И сказать ему, что я получила его подарок… Девочки, мне кажется, я люблю Толю…

С этими словами она снова взглянула на себя. Роскошное черное платье, которое так идеально сидело на ней, больше не казалось ей просто подарком. Оно стало символом их дружбы, напоминанием о человеке, который думал о ней даже тогда, когда у него самого были огромные, сокрушительные проблемы. Она чувствовала, что это платье, как и дружба с Толяном, — это то, что она будет ценить всю жизнь, а теперь и оберегать.

— Мы не дадим им его сломать, — прошептала Лиза, и её слова прозвучали как тихая, но железная клятва. — Мы с ним. Мы их сожрём. И не подавимся.

И эта мысль, эта общая беда, объединила их ещё сильнее. Они были не просто подругами — они были союзницами в борьбе за справедливость, а их наивная вера в добро сменилась холодной, обжигающей злостью и жаждой возмездия. Три юные, красивые девушки, облачённые в траур несправедливости, стали невольными участницами психологического триллера, в котором им предстояло сыграть ключевые роли.

Попав в психиатрическую больницу на Красноводской, Мозговой как будто переменился. Он не был буйным, но в его поведении появилась какая-то мрачная отрешённость, граничащая с апатией. В основном он сидел в своей палате мрачнее тучи и никуда не выходил. Он чувствовал себя загнанным в ловушку зверем. Каждая деталь вокруг — стерильные стены, запах лекарств, бледный свет из окна — напоминала ему о поражении, об унижении, о том, что его сломали. Внутри него была лишь пустота, а над ней витал жуткий, невыносимый холод.

Он вспомнил, как Тихонов с Роговым, Дмитриевым и остальными нависали над ним с лицами, искажёнными презрением и злорадством. Он чувствовал себя беспомощным, как муха в паутине, и это ощущение поглощало его, превращая в тень самого себя. Последний диалог Красновского с деканом Солдатовым, о котором сам Красновский ему рассказывал, до сих пор стоял перед глазами, как яркий, кровоточащий кадр.

Еду Смирнову приносили прямо в палату. Он машинально ел, не чувствуя вкуса, как будто всё, что он делал, было лишь бессмысленным набором действий. Иногда он включал телевизор, но спустя какое-то время тут же его выключал со словами:

— Да заебало, вечно говно какое-то показывают!

Раздражал Толяна не сам телевизор, а скорее бессмысленность всего, что его окружало, и собственная временная неспособность создавать что-то стоящее.

Врач Лопаткин обколол Толяна инъекциями до того, что у него ныло почти всё тело. И, хотя доктор обещал, что, мол, «до свадьбы заживёт», нашему герою в это не верилось. В его голове звучали голоса преподавателей, их насмешки, их едкие слова. Они словно въелись в его сознание, лишая его воли и сил.

Вся эта галиматья продолжалась без малого полтора месяца. Радовали Толяна только визиты Тамары и разговоры как с ней, так и с Лопаткиным.

Тамара рассказывала Смирнову о своей жизни, о работе, о каких-то забавных случаях из практики. Толян, в свою очередь, делился с ней своими мыслями и переживаниями. Он рассказывал ей о своем канале на YouTube, о своих увлечениях видеоиграми и музыкой. В какие-то моменты разговоров, совсем расчувствовавшись, Толян начинал шептать Кнопкиной на ухо, сжимая её руку в своей:

— Моя Тома... Моя Кнопкина... Моя Анатольевна... Только моя... Я тебя очень сильно люблю...

Тамара улыбалась, но руку не отдергивала и не отстранялась. Было видно, что она очень тепло относится к этому необычному пациенту. Она видела в нём не просто «нервного психа с юрфака», а сломленного, но талантливого и доброго парня, которого нужно было собрать по частям.

Лопаткин во время уколов часто просил Смирнова рассказать о его увлечениях, давал какие-то рекомендации. Основной его рекомендацией было думать о том, чем Толян займётся, чтобы отвлечься от неприятных воспоминаний, и не замыкаться в себе.

* * *

Когда Игорь, Лёха Страхов и Даня Степанов узнали, что Толян лежит в психушке, они тут же подорвались к нему. Их подвёз Павел Ильич Красновский, который с ними не пошёл. Он не хотел сталкиваться с преподавателями, которые могли бы его встретить в больнице, и создавать лишние конфликты. Тем не менее, он хотел помочь своему подопечному.

Врач спокойно пустил друзей к больному, потому что понимал, что ему необходимо общение с друзьями, чтобы выйти из состояния апатии.

— Привет, Толян, — поздоровался Игорь, входя в палату.

— Здорово, пацаны... — подавленно, глухо сказал Смирнов.

— Братан, ну и нервяк ты нам, конечно, устроил! — протянул Страхов. — Мы с Данькой всех, кого могли, обзвонили, только Красновский, со слов Игоряна, сказал, где ты, и подвёз нас.

— Только не ссы, дружище! — подсел к измученному другу Игорь, глядя ему в глаза с сочувствием и решимостью. — Я, Лёха и Даня, а также Даша и Наташа будем тебя поддерживать всем, чем только сможем. Хотя бы ради нас держись. Ты нужен нам.

— А чем вы мне поможете? Я теперь, считай, законченный псих! — сказал Толян, и в этих словах сквозило отчаяние, боль и унижение. — Со мной теперь даже срать в одном поле никто не сядет! В моём состоянии даже творчеством невозможно заниматься. Долбаный список на отчисление...

— Стрелять-колотить, ну что ты говоришь-то такое?! — хлопнул себя по лбу Игорь. — Толян, ну не заводись ты, тебе нельзя сейчас. Ты мне лучше скажи, как там твоего придурка, который тебя по уголовке валит, зовут.

За Толяна ответил Степанов:

— Афанасий Александрович Дмитриев.

Игорь загорелся:

— Пацаны, щас мы на эту гниду чего-нибудь накопаем...

Он тут же полез в карман, достал телефон и стал «гуглить» имя, названное Даней.

Спустя пару минут он засветился от радости:

— Смотри, нашёл. Дмитриев Афанасий Александрович, дата рождения — восьмое марта тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Родной город — Ипинбас, столица республики Безбашмак. Знакомое название... Так! Я же там был на игровых конференциях в пятнадцатом и семнадцатом! И вот, в апреле по приглашению знакомых обзорщиков. Неплохой город, кстати, движуха там есть. Так… Старший лейтенант МВД, по совместительству преподаватель уголовного права на юридическом факультете Новосибирского государственного университета. Так, тут ещё и фотка.

Он показал Толяну фотографию, на которой был изображён брутальный усатый мужчина в полуофициальной одежде.

— Это, что ли, твой Дмитриев?

— Да, это он, — сглотнув слюну, ответил Мозговой.

— Смотри, да тут и ссылка на его канал на Ютубе есть! — снова загорелся Радаев. — Афанасий Змей его никнейм. Пробежимся сейчас, посмотрим, что он снимает...

Игорь стал листать канал Дмитриева и комментировать то, что увидел, и в процессе его голос становился всё более язвительным:

— Так, обзор коллекции картриджей для Денди... Видеоблог на тему «Есть ли жизнь после отчисления»... Обзор серии Wolfenstein...

Увидев ролик с названием «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, АРИНА ИСКОРКА!», Игорь скривился:

— Ой, бля-я-я-я... Да он, похоже, на эту Арину просто дрочит! Но у неё два миллиона подписчиков, а он какой-то лох со ста пятьюдесятью. Да и тем более, она какая-то гламурная и мутная вообще. Фу, короче. Резюме, в общем, по этой усатой козлине следующее. Дрочит на топовых блогеров, снимает видео, которые смотрит два инвалида от силы, на свой убогий канальчик, а тебя, Толян, видимо, за то, что ты снимаешь, обсирает. Вот такое твой враг номер один говно.

Пролистав дальше, он увидел ролик с названием «Змей vs. Мозговой».

— Так, а вот это что? Он про тебя, похоже, видео снял, Толян!

От услышанного Мозговой откровенно обалдел:

— Что, блядь?! Он снял видео про меня?

— Да, так и есть, Толян, — кивнул Страхов. — Я видел это видео, он там на тебя столько грязи вылил, что мы с Данькой охренели. Тебя обосрал, себя обелил.

— С этим надо обязательно разобраться, Толян. Это так оставлять нельзя, это сто процентов! — положил руку на плечо друга Игорь, глаза которого горели праведным гневом. — Мы тебя вытащим отсюда и поможем отомстить ему и всем причастным к твоим бедам. Эти уроды хотят войны… Ну, значит, они её получат в каком бы то ни было виде! К оружию, братья! A la guerre, блядь, comme a la guerre!

— Мне не так давно приснился сон... — вспомнил Смирнов, и в его глазах блеснула искра интереса. — Как будто мои родители приехали, мы с ними пили чай и обсуждали моё отчисление. Они меня даже не ругали, а папа дал мне совет снять разоблачение Дмитриева.

— Ну вот! Значит, первым делом после того, как мы тебя вытащим, ты и снимешь это самое разоблачение! — улыбнулся Радаев, чувствуя, как его идея обретает форму. — Точнее, реакцию на его видео про тебя. Да и про всех остальных доставучих преподов ты выскажешься. Огласишь в видео всё, что о них думаешь, и только представь, как у них всех бомбанёт! По гроб жизни не забудут, уёбки.

Толян оживился, чувствуя, как мрачная апатия начала отступать, уступая место азарту:

— Получается, сон подал мне идею для мести, но я не знал, как реализовать это, а ты, по сути, подсказал, как! Игорёк, ты гений!

— А они к тебе не приходили, пока ты здесь торчал? — спросил Игорь.

— Приходили только чтобы поглумиться надо мной, бляди, — сказал Мозговой, и его лицо помрачнело.

Пока он говорил, перед глазами снова предстала история, произошедшая за неделю до приезда парней.

Дверь палаты распахнулась без стука. На пороге стояли пятеро преподавателей. Дмитриев впереди, а за ним остальные, и на лицах у всех были мерзкие ухмылки.

— Что, червяк, доигрался? — оскалил зубы Дмитриев, наслаждаясь своей властью. — Я ведь тебе говорил, чтобы ты не лез не в своё дело!

— Завали ебало, гнида усатая, — ответил Смирнов, впервые ощутив прилив давно забытой, чистой ярости. — Червяк у тебя вместо мозга.

— Как ты разговариваешь с преподавателем, шизофреник?! — набросился на Толяна Тихонов, подходя ближе. — Он тебе говорит важные вещи, а ты оскорблять взялся!

— Я что-то не вижу тут ни одного преподавателя, — усмехнулся Мозговой, глаза которого блестели от гнева и безумия. — Я вижу перед собой пятерых маньяков, извращенцев и взяточников.

— Доснимался своих обзоров, придурок! — засмеялся было Рогов. — Всё твоё творчество — никчёмная хуйня, никому не нужный мусор! Это просто набор бессмысленных звуков и картинок. Ты — пустое место, и то, что ты делаешь, такое же пустое.

— Придурка ты в зеркале увидишь, козлобород, — ответил Толян. — Тебя вообще не должно ебать, что я делаю на СВОЁМ канале. И твоё мнение о моём творчестве для меня ничего не значит. Я делаю это для себя, для своих подписчиков, которые ценят моё дело. В отличие от вас, ублюдков, я не беру взятки и не ломаю жизни людям.

— А сорок пять тысяч за тройку так и не принёс... — вмешалась Молоткова, голос которой источал ядовитую сладость. — Теперь ты свои обзоры будешь снимать для стен в психушке. Или твои поклонники будут скидываться на твоё лечение?

— Шлюхам деньги не даю, — ухмыльнулся Смирнов, чувствуя, как его адреналин зашкаливает. — Никто тебе даже копейки не даст даже за то, чтобы кончить тебе в рот. Мои подписчики и подавно. Я, между прочим, как раз тебе в рот кончал в марте. Жаль, бесплатно. Забыла, что ли? Ты же сама просила дать тебе отсосать на пересдаче, завалив меня, а потом, когда я тебе пригрозил, что расскажу всем, что ты лесбиянка, умоляла, чтоб я тебе в рот кончил.

— Ах ты тварь! — начал наступать на бывшего студента Костенко, лицо которого налилось кровью.

— О, жирный сутенёр-петух закукарекал, пытаясь защитить свою лесбиянку-шалаву! — уже откровенно заржал Толян, видя, как Костенко и Молоткова застыли от шока. — Она всё равно тебе не даст, так что не пытайся. Её больше интересуют сексапильные женщины-доктора наук, которые для неё раздеваются! Да-да, она по женщинам, а ты, получается, лесбиянку трахаешь! Да, она замужем, но это не отменяет её ориентации.

Он приподнялся на кровати.

— Что, уёбки, нечем крыть? Обосрались? Вам всем пиздец, суки. Скоро вас всех выебут. Я буду жить, творить, снимать свои видео. Меня люди смотрят и поддерживают! А вы сгниете в аду, в самой сраке у самого, блядь, Дьявола, потому что вы все говно!

Тихонов хрустнул костяшками и начал подходить к Смирнову.

— Только подойди, хуесос! Тебя сейчас отсюда выведут силой! — бросил Смирнов и с силой нажал на кнопку на стене, после чего командным тоном загремел в селектор: — Максим Андреевич, Тома! Уберите этих пятерых монстров из моей палаты! Они здесь атмосферу загрязняют своим присутствием!

В палату тут же ввалились Лопаткин и Тамара.

— Что тут, блядь, происходит?! — грозно спросил Лопаткин, увидев преподавателей. — Кто вы такие?

— Мы преподаватели у этого гадёныша, — ответил Дмитриев, пытаясь сохранить лицо.

— Я тебе что сказал, уёбок? — осадил усача Толян. — Вы не преподаватели, а маньяки, извращенцы и вымогатели! Это не меня спасать надо, это ВАС скоро будут спасать от МЕНЯ! И гадёныша ты увидишь в зеркале, когда будешь брить свои тараканьи усы.

— Что вы себе позволяете?! Доводить пациента пришли? — продолжал Лопаткин.

— Мы пришли его проведать! — начала оправдываться Молоткова.

— Пошли на хуй отсюда!

Лопаткин схватил Дмитриева за локоть так, что тот зашипел от боли.

— Ты что себе позволяешь, урод в белом халате?! Я тебе сейчас дубинкой въебу! — Дмитриев свободной рукой схватился за дубинку на поясе.

— Съебал, кому сказал, отсюда! И своих шавок прихвати! — Максим Андреевич вытолкал Афанасия за дверь, демонстрируя неожиданную силу. — Я не позволю вам больше издеваться над Анатолием! Если вы ещё раз тут появитесь, я вызову полицию, а также напишу на вас докладную главврачу, и вас больше сюда не пустят. И ваши регалии мне до пизды!

— А я пожалуюсь Валерию Семёновичу в ректорате и в Минобр, и вас ко всем хуям разжалуют и подведут под ответственность! — добавил Толян, словно бросая последний вызов.

Враги быстро ретировались, испепеляемые взглядами врача и Смирнова.

— Вот так всё и было, — закончил рассказ Толян, тяжело дыша от пережитых эмоций.

— Ни хрена себе! Красава, Толян. А Лопаткин — мужик! — сказал Игорь, восхищённый решимостью друга и врача. — Но раз они хотят махаться, значит, и махаться будем, как только необходимость появится, как настоящие мужики, бля! Вот я чего предлагаю… Давай мы с пацанами тебя немножко поучим боксу и борьбе, чтобы ты был во всеоружии.

— Давайте! — с готовностью произнёс Толян, в глазах которого загорелся азарт. — И тогда я им всем покажу! Они все у меня получат такой пизды, что вся пресса об этом заговорит, потому что давно на это напрашивались!

Вошёл Лопаткин. Игорь тут же обратился к нему:

— Максим Андреевич, не подскажете, где в этой дурке спортивная площадка находится? Мы бы хотели немножко поучить нашего друга боевым искусствам и потренироваться с ним.

— Выходите из здания, потом налево и прямо.

* * *

Во время одной из тренировок на спортивной площадке психиатрической клиники Толян вдруг рассмеялся, вспомнив что-то.

— Короче, Игорёк, я не знаю, рассказывал или нет… Мне Алёнка Романенко по Скайпу такое рассказала… Она ж тоже не переваривает Дмитриева, как я. Короче, она, ты знаешь, обожает пары у Сергеева по уголовному праву, он, говорят, у них в СПбГУ топ вообще. В общем, она пришла в универ где-то ближе к концу апреля, столкнулась с этим Дмитриевым. Ну, ты помнишь, наверное, они типа на аккредитацию туда ездили. Он ей, короче, по форме представился, мол, такой-то и такой-то, преподаватель уголовного права, старший лейтенант МВД. Ну, и слово за слово, хером по столу, он возьми да ляпни: «И знаете ли, Алёна Дмитриевна, смените эту вульгарную блузку на что-нибудь более скромное. Не пристало студентке юридического факультета так вызывающе одеваться». И она ему прямо в ебало в ответ, короче, как рявкнет: «Пошёл на хуй, пидор усатый! Я тебе сейчас твой дипломат, сука, в жопу затолкаю!». Её потом даже Савченко, физрук, похвалил.

Игорь замер, а потом разразился диким смехом. Он буквально держался за живот, чуть ли не падая на траву.

— Ух, ебать Алёныч красава! Я, по ходу, чем больше узнаю про неё, тем больше влюбляюсь! — выкрикнул он сквозь смех. — Вот это девушка! Просто огонь! Моя девчуля, сразу видно!

Толян, который сам хохотал, видя реакцию друга, внезапно замер на словах «Моя девчуля, сразу видно!». Он почувствовал лёгкий, но неприятный укол — это была не ревность, а скорее удивление и собственнический инстинкт. Он знал Алёну, пусть и не лично, как «свою», как единомышленницу по творчеству, и видеть, как Игорь мгновенно «присваивает» её, пусть и в шутку, было немного странно. Впрочем, его это быстро отпустило. Он видел, насколько Игорь искренен и восхищён, и его слова были скорее комплиментом его, Толяна, умению выбирать людей для общения. «Ну что ж, Игорёк, не теряй времени, — подумал он с усмешкой. — Она тебе подходит».

— А ты прикинь, он так опешил, что аж побледнел, — смеялся Толян, возвращаясь к рассказу. — Даже ничего не ответил, просто молча ушёл. Она ему ещё средний палец показала при этом.

Игорь только качал головой, восхищаясь:

— Вот это я понимаю — характер! Охуенная, говорю ж, девчонка! И красивая, и сильная! Не зря мне Макс Рыбников её рекламировал!

* * *

Через несколько дней в клинике появилась ещё одна группа поддержки. Дверь палаты Толяна тихонько открылась, и на пороге стояли Лиза, Настя и Алина, растерянные, но решительные.

— Привет, Толь... — робко начала Лиза.

— Девчонки, привет! — лицо Толяна озарилось искренней улыбкой. Он был очень рад видеть своих подопечных, и этот визит был для него настоящим бальзамом на душу. — Как вы меня нашли?

— Нам Даня Степанов сказал, — ответила Настя, протягивая ему пакет с фруктами и домашней выпечкой. — Мы очень переживали.

— Даня всё рассказал, — добавила Алина. — Это так ужасно и несправедливо...

Лиза подошла ближе к кровати, где сидел Толян. В её глазах стояли слёзы.

— Толя, я... я привезла тебе твой подарок, — сказала она, вынимая из сумки аккуратно сложенное чёрное платье. — Я думала, ты обрадуешься, когда увидишь...

— Спасибо, Лиза, — Толян взял платье в руки и мягко улыбнулся. — Оно прекрасное. Ты в нём, наверное, выглядела как богиня.

— Я... я померила его, — Лиза смутилась, вспомнив, как чувствовала себя в этом роскошном наряде. — Оно сидит идеально. Спасибо тебе огромное... Ты не представляешь, что это значит для меня.

— Ты тоже не представляешь, что вы сейчас значите для меня, — искренне сказал Толян, чувствуя, как его сердце оттаивает. — Спасибо вам всем, девчонки, что не бросили. Мне сейчас это как воздух необходимо.

— Ты не один, Толь. Мы все с тобой, — Настя положила ему руку на плечо. — Мы никому не дадим тебя в обиду. Мы тебя очень любим… Лиза особенно.

* * *

Спустя неделю упорных тренировок с Игорем, Даней и Лёхой Мозговой стал чувствовать себя намного увереннее. Толян впитывал все показываемые ему приёмы как губка. Больше всего ему полюбился отработанный с Игорем резкий блок предплечьем с одновременным коротким ударом в корпус — просто, быстро и эффективно. Он стал улыбаться, подтянулся и мог свободно вздохнуть. Ему наконец вернули телефон, ключи и документы.

— Поздравляю, Анатолий, вы полностью здоровы и вменяемы, — пожал ему руку Лопаткин. — Мы вас выписываем.

— Спасибо, что не определили меня в категорию буйных пациентов. Я хотя бы смогу жить, работать и творить.

— Это безусловно. Вы удивительно стойкий человек, раз выдержали большое количество инъекций. И в целом вы смелый человек, поскольку не стали мириться с беспределом в университете.

Толян собрал свои немногочисленные вещи. Прощаться с Томой было сложнее всего. Она подошла к нему у выхода из отделения.

— Ну, вот и все, Толь… — её голос дрогнул, а в глазах зависли невыплаканные слёзы.

— Да… Спасибо тебе, Тома. За все. Ты… ты меня спасла, правда.

— Толя, я… я буду скучать. Очень, — Тамара посмотрела Толяну прямо в глаза, и в её взгляде была не только грусть, но и что-то большее. — Ты замечательный человек… Смелый, настоящий… И я, кажется… Нет, я точно тебя полюбила. Береги себя, ладно?

— Я тоже тебя люблю, Тома. Моя Анатольевна...

Они обнялись, и Толян вышел с территории психиатрической больницы, чувствуя, как часть его сердца осталась с этой удивительной, доброй и красивой девушкой, и направился к остановке автобуса.

Прослушав музыку десять остановок, Смирнов вышел на своей остановке и направился домой.

— Как хорошо дома... — облегчённо вздохнул он, отпирая квартиру и заходя внутрь. — Сначала смыть бы с себя эту злоебучую психушечную грязь, а то от меня воняет таблетками и раствором для инъекций...

Наскоро помывшись, Толян позвонил Красновскому:

— Павел Ильич, добрый вечер. Это Смирнов беспокоит.

— Здравствуй, Толя! Рад тебя слышать. Ты как?

— Спасибо, нормально. Меня уже выписали и написали в моей медкарте, что я здоров. А как вы?

— Вчера поругался с Дмитриевым, Тихоновым, Костенко и Роговым из-за твоей ситуации. Костенко взялся спрашивать, сколько мне заплатить, чтобы я перестал тебя оправдывать.

— Да я этому уроду... — начал было Мозговой, но его оборвал Красновский.

— Толя, сейчас, в текущий момент, рукоприкладством ничего не решить. Нужно обдумать тактику действий, понять, что делать...

— Да мстить этим уродам надо, Павел Ильич! По всей, сука, строгости! А то заебали уже, простите за мат! — вырвалось у Толяна, голос которого дрожал от ярости. — Меня унижали, теперь за вас принялись! Мои друзья тоже не хотят это так оставлять.

— Они правы, Толя. Так это нельзя оставлять. Если что вдруг, пусть сообщают мне, я приеду на подмогу.

— Спасибо, Павел Ильич, я знал, что могу на вас рассчитывать.

Положив трубку, Толян почувствовал прилив сил и решимости. Он сел за компьютер и открыл свою группу ВКонтакте «Мозговой Production». Пальцы забегали по клавиатуре, печатая пост, который должен был стать объявлением войны:

«Всем привет! Мозговой вернулся! Огромное спасибо всем, кто поддерживал и переживал. Отдельная благодарность моим верным друзьям и... некоторым замечательным сотрудникам клиники на Красноводской! Я отдохнул, набрался сил и готов к новым свершениям. Скоро на канале будет контент. Очень особенный контент. Реакция на одно гнусное видео и много чего еще интересного про закулисье нашего «храма науки». Готовьте попкорн, друзья. Будет очень жарко!».

Успокоившийся Толян решил, что пока нужно отдохнуть, собраться с мыслями и силами, а уже потом действовать. Он немного поиграл на гитаре, полил фиалку в гостиной, позвонил родителям и в целом стал чувствовать себя намного спокойнее.

Дальше предстояла тщательно спланированная месть...

Тем временем в университете, на юридическом факультете, царил свой маленький ад. Тамара Кнопкина, та самая медсестра из клиники неврозов, куда определили Толяна, теперь работала лаборанткой на кафедре уголовного права. Она уволилась из больницы через пару дней после выписки Смирнова. Тамара не могла больше оставаться там, где каждый коридор напоминал о нём, о его страданиях и их интимных разговорах. Её мама, Галина Павловна, понимала, что дочь не может лечить вменяемых, а с невменяемыми не хочет сталкиваться. Мама всегда поддерживала Тому в её решениях, хотя и не понимала до конца, что у дочери на сердце. Тамара, сломленная чувством незавершённости и острой привязанностью к необычному пациенту, чувствовала, что должна быть ближе к нему.

Тамара знала, что устроиться в университет будет непросто. Но она была решительна. Она отправила резюме, прошла собеседование с заведующим кафедрой уголовного права, Виктором Демидовичем Апрельским, и получила место. Она понимала, что это не просто работа, а шанс. Шанс быть ближе к Толяну, к его миру, к его проблемам. Она хотела помочь ему, быть рядом, даже если он этого не просил. Даже если он отчислен. Тамара видела в Толяне не просто пациента, а друга, родственную душу, человека, несправедливо обиженного системой. Она чувствовала, что её долг — быть его глазами и ушами в этом логове врагов.

Тамара вспомнила, как Толян, лежащий на больничной койке, тихонько делился с ней своими мыслями. Он говорил о своих друзьях, о группе Юр-2-612, которую он курировал. Он часто рассказывал Тамаре о трёх девушках — Насте, Алине и Лизе. Каждую он описывал с теплотой, но, когда дело доходило до Лизы, его голос менялся, становясь более мечтательным.

— Лиза... она такая... необычная, — задумчиво говорил он, глядя в потолок. — У неё какое-то особое чувство стиля, она очень умная и такая... сексуальная. Я как-то подарил ей платье на день рождения. Чёрное, шёлковое, с вырезом на спине. Она мечтала о нём, а я... я просто не мог не подарить. Она в нём, наверное, выглядит как богиня.

Обо всей группе Толян говорил как о своих детях.

— Они у меня хорошие, Том. Добрые, весёлые, все талантливые, заразы. Мне очень жаль, что я их оставил… — говорил Смирнов, и в его глазах читалась неподдельная боль. Он рассказывал Тамаре свои истории и анекдоты, которые были одновременно наивными и очень глубокими. Он делился своими мечтами о том, как однажды станет известным видеоблогером, как его музыка будет звучать повсюду.

— Ты знаешь, Тамар, — говорил он, — я не боюсь ничего, кроме несправедливости. Мне так обидно за то, что со мной сделали... но я не сломаюсь. Я буду бороться. Ради себя, ради своих друзей... и ради тех, кого я люблю.

Тамара тогда взяла его за руку и сказала:

— Я знаю, Толя. Я буду с тобой.

И всё было бы хорошо, если бы спустя буквально три дня не началось то, что приводило Кнопкину в ужас.

Однажды она сидела в лаборантской и читала томик Чарльза Диккенса. Книга «Большие надежды» захватила Тамару, погрузив её в викторианскую Англию, где главный герой Пип пытался найти своё место в жизни. Этот мир был так далёк от её нынешней реальности, что Тамара даже на секунду забыла о своих проблемах. Но тишину нарушил резкий, громкий голос:

— А что это у нас тут за красавица сидит с книжкой?

Тамара вздрогнула и подняла глаза. На пороге стоял Афанасий Александрович Дмитриев. Его взгляд скользил по её фигуре, задерживаясь на декольте. У него была наглая, самодовольная ухмылка на лице. Тамару прошиб холодный пот. Она сразу узнала его — того самого преподавателя, о котором Толян говорил с такой ненавистью, и которого она видела в палате. Того самого, который едва не набросился на него, пока его не выгнал Лопаткин.

— Афанасий Александрович, не мешайте мне, я книгу читаю, — коротко ответила Тамара, стараясь говорить максимально холодно и отстранённо.

— Читаешь? Интересно, — Дмитриев оперся руками о её стол, наклонившись так, что Тамара невольно откинулась назад, и пытаясь вырвать книжку у неё из рук, создавая физическое давление. — А я вот люблю смотреть. Особенно на такие… интересные экземпляры. Что ты делаешь сегодня вечером? Может, зайдёшь ко мне на чай? Бориса Богаткова, двести три дробь один, квартира сто семнадцать.

— На тупые подкаты не отвечаю, — бросила Кнопкина, и её голос стал твёрже. — Особенно от лиц с сомнительной репутацией, которых ненавидят и которым желают скорейшей мучительной смерти все студенты и остальные преподаватели. Если у вас нет служебного дела, попрошу оставить меня в покое.

Дмитриев на мгновение опешил от такой дерзости. Затем его ухмылка стала ещё шире, хищнее.

— О-о-о, да у нас тут не только красавица, но и острая на язык. Мне такие нравятся. Ну ладно, сегодня так сегодня. Но я тебя ещё увижу. Если ты не хочешь по-хорошему, будем действовать по-плохому.

— Вы ко мне ни на шаг не подойдёте. Никогда. Я не собираюсь ничего иметь с преподавателем, который мало того, что состоит в отношениях, так ещё и полоумный псих и сексуальный маньяк! — отрезала Кнопкина.

— А если я тебя изнасилую? — язвительно спросил Дмитриев, переходя черту. — Я же вижу, что ты девственница и что ты этого хочешь! Ты будешь моей, сучка!

Тамара резко встала, оттолкнув стул. Её сердце колотилось, но она не позволила страху взять верх. В её памяти всплыл образ Толяна — его зелёная футболка с белыми полосками, вся в складках, взлохмаченные волосы, взгляд, полный отчаяния, его слова о несправедливости. Она не могла позволить, чтобы этот человек, который так мучил Толяна, теперь унижал её. В этот момент она даже не осознавала, что её образ мыслей полностью совпадает с тем, что переживала Алёна Романенко из Санкт-Петербурга, студентка СПбГУ, о которой ей рассказывал Толян.

— Знаешь, Тамар, — говорил Смирнов, — этот Дмитриев, говно усатое… Он не только меня унижает. Он со всеми так, даже с девушками. Вот есть у меня знакомая из Питера, Алёна зовут. Актриса, музыкант, официантка в одном клубе-баре. Она его тоже на хуй послала, когда он ей предъявлять что-то про блузку начал. Он тогда побледнел, но ничего не ответил.

Тамара вспомнила эту историю, и в её сердце вспыхнула ярость.

— Пошёл на хуй, пидор усатый! — коротко и зло бросила Кнопкина, невольно копируя фразу и интонацию Алёны, и в её голосе зазвучала та же ярость, с какой, как ей рассказывал Толян, Алёна послала на три буквы Дмитриева. — Я тебе сейчас твою корочку МВД, сука, в жопу затолкаю! Насильник ёбаный! Иди к своей Ксюше или как её там и ей предлагай такие вещи! А я на твоё дерьмо не поведусь!

Она, дрожа от адреналина и праведного гнева, не стала выходить из лаборантской, чтобы не давать оппоненту преимущества, но поняла, что ей нужна помощь. Первой мыслью Тамары было позвонить Толяну, но она знала, что он не успеет приехать, а ей нужно было защититься здесь и сейчас. Тогда она решила обратиться к Виктору Демидовичу Апрельскому, понимая, что его власть и статус на кафедре — её единственная быстрая защита.

Она зашла в чат с Апрельским в WhatsApp и тут же закричала в голосовом сообщении дрожащим от праведного гнева голосом:

— Виктор Демидович, это Кнопкина Тамара Анатольевна! Я отвечала за лечение Анатолия Смирнова, если вы помните. Уберите из моей лаборантской одного усатого маньяка! Я не собираюсь терпеть его приставания, он угрожает мне изнасилованием, а мне ещё тут работать!

В этот момент дверь лаборантской открылась, и на пороге показался сам Апрельский. Он посмотрел на Тамару, затем перевёл взгляд на Дмитриева.

— Афанасий Александрович, что вы здесь делаете? — холодно спросил он официальным тоном, который не предвещал ничего хорошего для Дмитриева. — И почему Тамара Анатольевна на вас кричит?

Дмитриев, увидев Апрельского, сразу сменил тон. Его ухмылка исчезла, и он принял официальный вид.

— Виктор Демидович, я... я просто зашёл по служебному делу. Хотел узнать у новой сотрудницы, как у неё дела. А она...

— Не врите! И заткните свой поганый рот! — перебила его Тамара дрожащим от ярости голосом, не боясь последствий. — Он оскорблял меня, домогался и угрожал изнасилованием!

Апрельский поднял руку, призывая её успокоиться, но его взгляд, устремлённый на Дмитриева, был ледяным.

— Афанасий Александрович, я вас предупреждаю, — сказал он, глядя прямо в глаза Дмитриеву. — Тамара Анатольевна — моя сотрудница. И никто не имеет права так с ней разговаривать. Даже вы. Я это так не оставлю. Если вы ещё раз приблизитесь к ней, я сдам вас таксидермисту, и из вас сделают чучело, которое будет висеть у меня в кабинете. А теперь, будьте добры, покиньте помещение. Немедленно.

Дмитриев, осознавая, что ему нечего возразить, молча повернулся и вышел из лаборантской, скривив лицо от бессильной злобы. Апрельский подошёл к Тамаре, которая всё ещё дрожала.

— Тамара Анатольевна, вы как? Вы не волнуйтесь, я с ним разберусь. Он больше не посмеет вас тронуть. Я не позволю, чтобы на моей кафедре творился такой беспредел.

Тамара кивнула, пытаясь взять себя в руки. Она чувствовала себя опустошённой, но в то же время невероятно благодарной Апрельскому. Она поняла, что у Толяна есть не только друзья, но и влиятельные союзники. Она была не одна. И вместе они могли противостоять этим «зверям».

Через пару часов после инцидента в лаборантскую зашла Оля Зуева, заместитель куратора группы Толяна. Она была озабочена и расстроена, узнав о случившемся по университетским слухам.

— Привет, Тамара. Я слышала, что Дмитриев опять чудил?

— Да, Оля, к сожалению, — ответила Тамара, поправляя книгу на столе всё ещё чуть дрожащими руками. — Не могу понять, как такой человек, точнее, пародия на него вообще может работать с людьми.

— Я сама не понимаю, — вздохнула Зуева. — Толя всегда говорил, что он и другие преподаватели — монстры. Я думала, что это преувеличение, но теперь... теперь я понимаю, что он был прав. Этот человек отравил ему жизнь.

— Толя очень хороший парень, — сказала Тамара, и её голос смягчился. — Он не заслужил всего этого. Я очень переживаю за него.

— Я тоже, — кивнула Оля. — Он всегда был таким добрым, отзывчивым. Всегда помогал нам с учёбой. Он куратор второкурсников, которые в этом году пойдут на третий курс, понимаешь? Он мне... и им, как брат. А его просто взяли и отчислили... За что?

— За то, что он был честен и не боялся говорить правду, — ответила Тамара. — За то, что он был не такой, как они.

— Мы не дадим ему сломаться, — сказала Оля, и в её глазах загорелся огонь, отражая общую решимость. — Мы будем его поддерживать. Ты знаешь, я всегда тепло относилась к Толе, и мне очень жаль, что его так обошлись.

— Спасибо, Оля, — улыбнулась Тамара. — Это так важно для него. И для меня. Мы должны быть с ним. Вместе мы — сила.

Оля кивнула, и на её лице появилась улыбка. Тамара поняла, что нашла ещё одного союзника. Она чувствовала, как её решимость крепнет. Эта битва только начиналась, и теперь у Мозгового были глаза и уши в самом сердце вражеского лагеря. Его месть, о которой он объявил миру, теперь имела своих тайных агентов.

За те полтора месяца, что Мозговой проторчал в психиатрической клинике на Красноводской, в НГУ случилось столько, что можно было писать хронику. Университет, словно заражённый гнилью несправедливости, начал распадаться изнутри.

Страхов и Степанов перестали ходить на пары, мотивируя это тем, что они не будут ходить на занятия, если рядом нет Толяна. В их глазах университет потерял свою душу, став местом, где процветали несправедливость, беззаконие и предательство. Они оба, ранее ответственные и трудолюбивые студенты, теперь чувствовали себя потерянными и осквернёнными. Их отсутствие было молчаливым, но громогласным протестом.

Для Дани Толян был не просто другом, а наставником, человеком, который вдохновлял его на творчество, помогал с учёбой и был примером настоящего мужчины. Даня видел, как его друг, полный жизни и идей, увядал под гнётом несправедливости, и решил, что его присутствие на парах будет равносильно предательству Толяна. Он не знал, что ему вообще делать в этом вузе, когда те, кто так ополчился на их друга, будут стоять у доски, ухмыляясь и поучая. Его мотивация, высеченная на сердце, была проста: «За Толю — до конца».

Лёха не мог спокойно смотреть на преподавателей, которые сделали жизнь Толяна невыносимой. Для него это было личным. Он знал Толяна очень давно и считал его одним из самых близких людей. В их с Даней душах закипала праведная, жгучая злоба, которая заставляла их прогуливать занятия. Их протест был тихим, но от этого не менее решительным. Они демонстративно игнорировали пары, отказываясь признавать авторитет тех, кто так подло поступил с их другом, которого они считали своим братом.

Даша Потапова впала в тяжёлую депрессию и целыми днями слушала грустные песни и плакала. Ей казалось, что мир рухнул. Толян, с которым они вместе учились, смеялись над шутками и дурацкими фразами преподавателей, списывали домашние задания, теперь был от неё так далеко, в месте, которое она даже не могла себе представить. Грустные посты ВКонтакте только показывали то, насколько ей плохо без одногруппника, который на всех занятиях сидел с ней за одной партой. В её душе царили пустота и гнев, смешанный с чувством беспомощности и неспособности как-либо повлиять на ситуацию, которое жгло её изнутри.

Наташа Ветрова забрала документы и ушла из университета после того, как узнала от Игоря Радаева по телефону о том, что Толян попал в клинику. Ей совсем не улыбалось гулять по городу одной, пока её друг где-то далеко лежит в воняющей лекарствами палате и грустит. Она не могла представить свою жизнь в университете без Толяна. Он был её якорем, её поддержкой. Она любила гулять с ним по набережной, вести длинные разговоры о жизни и музыке. Теперь, когда его не стало, всё вокруг казалось серым и безрадостным. Решение уйти было спонтанным, но абсолютно верным для неё. Ей было важнее сохранить свою дружбу с Толяном, чем получить диплом в этом «гадюшнике», запачканном кровью её друга, пущенной злыми преподавателями.

Павел Ильич Красновский поругался с преподавателями, из-за которых Смирнова отчислили, но эта ссора стала кульминацией его внутреннего кризиса. Случилось это так.

В один из дней Дмитриев, Тихонов, Рогов, Костенко, Красновский и Литвинов сидели в большой преподавательской юрфака и обсуждали предстоящие госэкзамены.

— Так неохота эти госы принимать, вы бы знали! — пожаловался Дмитриев, вальяжно откинувшись на спинку стула, демонстрируя полное пренебрежение к своей работе. — Студенты ни черта не учат, только баклуши бьют, а потом мы виноваты в том, что они неуды получают.

— Афанасий Александрович, не все такие, вы не забывайте! — мягко, но укоризненно возразил Костенко. — Есть ответственные студенты, которые уделяют изучению материала по предмету должное внимание. Это те студенты, которые, я считаю, достойны большого уважения.

— Геннадий Савельевич, я надеюсь, вы это не про Смирнова? — с ехидной усмешкой, полной яда, поинтересовался Тихонов. — Он же совсем не понимает мой предмет.

— Андрей Матвеевич, на каком основании вы так заявляете? — парировал Костенко. —Анатолий парень умный, сообразительный, просто у него иногда могут быть ошибки или неточности. А насчёт понимания предмета — тут сомнительно.

— С чего вы вдруг говорите об отчисленном студенте? — поднял брови Дмитриев, демонстративно презирая память о Толяне и наслаждаясь победой, которая, о чём он не знал, была временной. — Да и какой из этого человека студент? У него на лице написано, что ему, прошу простить за выражение, на хер не упёрся юридический факультет, и его заботит только творчество, например, его канал на YouTube, где он снимает всякую ерунду.

Преподаватели заспорили. Красновский отвернулся к окну и задумался. В его голове росло жгучее чувство позора за своих коллег и осознание ловушки, в которую он попал. Он смотрел на дождь за окном, и каждая капля казалась ему слезой о погибшей надежде. Красновский размышлял:

«И это преподаватели одного из популярнейших вузов Новосибирска... В чужом глазу видят соринку, а у себя бревна не замечают. Форменные идиоты! В этой шараге стало нереально не то, что учиться, даже преподавать. Я окружён склочниками, коррупционерами и энергетическими вампирами. Нужно отсюда увольняться. И Евгения Сергеевича сподобить. Я не могу больше дышать этим ядом».

— Да как вам не стыдно обсуждать самого светлого человека, что только учился на этом трижды проклятом факультете, в негативном ключе?! — взвился Павел Ильич, резко повернувшись. Его голос дрожал от сдерживаемого возмущения и праведной ярости. — Вы преподаватели, уважаемые люди, а ведёте себя, как бабульки на лавочке у подъезда! Этот у вас наркоман, та проститутка, все козлы, одни вы в белом пальто! Это не украшает вас, коллеги. Это вас унижает!

— Я бы тоже постыдился так поносить Толю, — поддержал Красновского Литвинов, голос которого был тише, но не менее твёрд и полон достоинства. — Он добрый, понимающий и трудолюбивый человек, который и мухи не обидит. Он был лучшим в группе по английскому у Павла Ильича и по физкультуре у меня, пока вы не поспособствовали его отчислению, наврав Дмитрию Алексеевичу про него. И то, что он сейчас находится в психиатрической больнице на Красноводской — исключительно ваша вина!

У остальных преподавателей отвисли челюсти. Они были шокированы открытым, публичным бунтом. В преподавательскую заглянула Молоткова с подносом, на котором стояли четыре чашки кофе.

— Коллеги, ваш кофе, — фальшиво улыбнулась Елена Константиновна, поправляя свои рыжие волосы, спадающие на плечи её розовой кофточки.

— Спасибо, Елена Константиновна, — поблагодарил Дмитриев и взял чашку кофе.

— И, между прочим, это именно вы, Афанасий Александрович, главный виновник всех проблем Толи! — продолжил некстати оборванный появлением Молотковой разговор Красновский. — Если бы вы относились к нему мягче, он бы ни на что не жаловался и чувствовал себя комфортно. Вы, да и все остальные присутствующие здесь, смеётесь над человеком, его творчеством, складом ума, хотя сами не способны на созидание, коим и является творчество. Вы разрушители! Вы ничтожества!

Красновский и Литвинов вместе вышли из преподавательской, а остальные преподаватели остались. Всех так поразил ответ Красновского, что они не смогли дать никакого комментария.

* * *

Толян проснулся с ощущением того, что пора совершать святую, давно назревшую месть Дмитриеву. Он включил компьютер, набрал в поиске YouTube ник «Афанасий Змей» и открыл программу для записи видео с экрана.

Найдя видео, о котором ему говорили друганы, приходившие навестить его в клинике неврозов, Мозговой включил в программе для записи веб-камеру, поставил её в угол экрана, принял максимально отстранённый, клинический вид и начал запись:

— Здравствуйте, дорогие друзья, с вами опять я, Мозговой, и сегодня мы с вами посмотрим видео обо мне от Афанасия Дмитриева, он же Афанасий Змей, и откомментируем его по полной, вплоть до каждой щетинки в его противных усах. Для тех, кто не знает, Афанасий Дмитриев — это имя моего бывшего преподавателя уголовного права на юридическом факультете Новосибирского государственного университета. Как мне рассказали друзья, он тоже ведёт канал на Ютубе. Ну что ж, посмотрим, что за херню эта усатая посредственность про меня наснимала.

Толян запустил видео. Он увидел Дмитриева в его вечной малиновой рубашке на фоне стены.

— Добрый день, дорогие друзья, а также доброе утро, добрый вечер и доброй ночи, — вещал Афанасий. — Меня зовут Афанасий Змей, и, как вы успели увидеть в названии ролика, сегодня пойдёт речь о таком человеке, как Мозговой. Я лично знаком с этим человеком и могу сказать, что это один из самых странных людей, которых я когда-либо знал.

— Это взаимно, Дмитриев, весьма взаимно, — остановив ролик, сказал Мозговой, и его голос был холодной, обдуманной ярости. — Сейчас, я так понимаю, будет куча тезисов в пользу моей якобы странности, но на все эти тейки у меня есть контр-тейки, поскольку мой опыт общения с этой пародией на преподавателя научил меня не лезть за словом в карман, а бить точно в цель.

По хронометражу реакция на пятиминутное видео от Дмитриева получилась вдвое дольше, потому что, помимо комментирования самого ролика, в конце Мозговой предал огласке выходки других преподавателей юридического факультета, приводя конкретные даты и факты угроз. В конце видео он посоветовал не поступать на юрфак, потому что там могут, как он выразился, «окунуть в говно по самые уши, а в качестве бонуса — бесплатно довести до психушки», а также призывал подписаться на канал. Толян был весьма эмоционален в видео, поскольку Дмитриев в своём ролике притягивал доводы по поводу того, что Мозговой якобы плохой, буквально за уши, пересыпал необоснованными оскорблениями и ругательствами его родном безбашмакском языке, в котором было что-то от ряда азиатских языков. Толян хорошо знал безбашмакский, потому что на восемнадцатилетие его старшая сестра Маша, трагически ушедшая из жизни тринадцатого мая, над чем весьма некстати потом поиздевался Дмитриев, подарила ему безбашмакско-русский словарь, который купила во время одной из поездок в республику, поэтому он на ходу переводил ругательства и прочие фразы, обнажая перед аудиторией всю мелочность и грязь души своего оппонента.

Наскоро смонтировав видео и сделав к нему обложку с контрастным, агрессивным дизайном, Толян залил его на свой канал под названием «Реакция на оскорбительный говно-ролик Афанасия Дмитриева + ОБРАЩЕНИЕ В КОНЦЕ. Вывожу усатого таракана на чистую воду!».

За два часа после выхода ролик быстро набрал 10 тысяч просмотров и очень много лайков и комментариев. Мозговой светился от счастья, чувствуя, как его боль трансформируется в силу.

Самый лучший комментарий под видео, набравший много лайков, был написан неким Георгием Пузырёвым и гласил: «Спасибо, что поделился этим видео и своими переживаниями, друг! Из-за Дмитриева меня турнули с третьего курса без возможности восстановиться, посему я больше на каторгу под названием юрфак ни ногой. Подписался на канал, что призываю сделать и других! Идём до конца, Мозговой!».

Толяну позвонил по Skype Игорь Радаев.

— Здорово, Толян! Отличный ролик вышел, вообще разнос! — сказал Игорь с дружеской улыбкой и нескрываемой гордостью. — Ты его просто раздавил, чувак! Как последнего клопа!

— Если бы ты не подал идею, я бы это не снял, дружище, — ответил Смирнов. — Посмотри только на количество лайков, я офигел просто! Каков привет, таков ответ!

— И просмотров просто вагон! Комментарии топ, особенно от чувака, которого из-за Дмитриева турнули с третьего курса юрфака. Это, кстати, друг моего друга Макса Череповского, играет с ним в группе «Боль поколений». Макс — ритм-гитара и вокал, Гошан — клавиши. Делают музыку а-ля «Чёрный кофе», «Рондо», иногда что-то в стиле The Cure и подобного пост-панка. По идее, рокеры, но могут играть в куче разных стилей. Крутая группёха очень, я им аранжировки делаю, бывает. Недавно песню классную делали, скоро релизнем.

— Спасибо, что вдохновил, Игорян! А «Боль поколений» я обязательно послушаю, —обрадованно поблагодарил друга Мозговой, чувствуя, как его творческая энергия возвращается, вытесняя боль.

— Меня твой последний обзор, кстати, тоже вдохновил. Ну, тот, где ты про свой древний, плохо работающий фамиклон рассказываешь. ZHILITON вроде или как там его… У меня тоже есть один фамиклон, но более современный, хочу на него обзор запилить. Я хотел с тобой этой идеей поделиться, но не успел из-за того, что тебя в эту психушку сраную загребли.

— Было бы интересно глянуть. Потом, когда выложишь, я посмотрю и репост сделаю!

— Игорь, тебе с чем пирожки? — послышался тёплый голос Даши Потаповой.

— Даш, я всеяден, готов скушать со всем, с чем ты приготовила! — ответил Игорь.

— О, ты у Дашки, что ль? — спросил Мозговой, и в его голосе прозвучала нотка тоски по нормальной жизни. — Привет ей передай.

— Даш, тебе от Толяна привет! — крикнул Игорь в сторону. — У него всё хорошо! Ладно, мы пошли пирожки кушать. Ещё увидимся, дружище.

Друзья разъединились, и Толян пошёл дальше заниматься своими делами. Он сделал тридцать пять отжиманий, немного поиграл на гитаре, ощущая вибрации струн, как пульс новой жизни, и сел смотреть свой любимый сериал.

* * *

Вечером того же дня Тамара Кнопкина вернулась домой после рабочего дня, всё ещё чувствуя отголоски недавней конфронтации с Дмитриевым. Она поставила на плиту кастрюлю с пельменями и, пока ждала, когда они сварятся, устало плюхнулась на кухонный стул с телефоном. Уведомление от YouTube оповестило её о том, что она должна посмотреть новое видео от Мозгового. Сердце Тамары ёкнуло, и она нажала на воспроизведение, чувствуя тревожное предвкушение.

На экране появилось знакомое, но осунувшееся лицо Толяна. Тамара внимательно слушала его вступление, потом смотрела фрагменты видео Дмитриева.

— Ух, рожа какая противная… — пробормотала она, вспомнив, как выставляла Дмитриева из палаты, и его недавнее мерзкое поведение в лаборантской. — Прям как тогда… И в лаборантской недавно… Мерзкий тип.

Когда Дмитриев начал сыпать обвинениями, Тамара нахмурилась, и её тонкие брови сошлись на переносице.

— Да что ты несёшь, урод?! — прошипела она в экран. — «Странный»? Да он самый нормальный и честный парень из всех, кого я видела! Просто ты сволочь! Как и твои ебанутые дружки, и вся ваша шарага!

Она смотрела, как Толян спокойно, но жестко парирует выпады.

— Вот так… Молодец, Толька… Держится, — шептала она. — Спокойно, по фактам… Умница.

Когда Толян упомянул Молоткову, Тамара презрительно усмехнулась:

— Ага, и про эту стерву не забыл… Тоже хороша, приходила тут с ними… Лесбиянка, которая даже с мужем трахаться не может из-за мыслей о женщинах…

Финальное обращение к абитуриентам заставило Тамару поволноваться.

— Огонь! Смело… Только бы ему это боком не вышло теперь… Но молчать точно было нельзя, он сделал то, что должен был.

Она досмотрела видео до конца, потом обновила страницу. Количество просмотров и лайков впечатляло. Комментарии были почти все в поддержку Толяна.

— Ух ты… Сколько людей! И все за него! — Тамара невольно улыбнулась. — Молодец, Толя… Я так за тебя рада… и горжусь…

Это был момент личного торжества Тамары: Толян не сломался, и её вера в него была оправдана.

Она отложила телефон. Пельмени давно сварились. Ужинать расхотелось. Она думала о Толяне — о его смелости, о его боли, о той нежности, что успела зародиться между ними в стенах клиники. И она очень надеялась, что у него все будет хорошо.

* * *

— В общем, он снял реакцию на моё видео, — рассказывал Дмитриев своим коллегам в преподавательской. Как было понятно по его интонации, он затаил злобу на своего бывшего студента. — Я, конечно, не смотрел и не собираюсь это говно смотреть, но мне передали. Он там клевету распространяет!

— И правильно сделал! — выкрикнул Литвинов, с трудом сдерживая желание встать и выйти. — Я бы тоже ответил, если бы меня поливали грязью, пусть и в формате ролика!

— Помолчите, Евгений Сергеевич! — злобно посмотрел на Литвинова Афанасий, переходя в контратаку, и его лицо исказилось от обиды. — Между прочим, ваш любимый Смирнов меня на пересдаче обозвал козлом и послал на три буквы, а потом при личном разговоре угрожал сливом моей личной информации и даже обматерил меня. А ещё он говорил, что убьёт меня, если где-нибудь встретит.

— Давно пора кому-то это сделать, блядь! — буркнул Красновский, и это было последней каплей. От его слов у Дмитриева перехватило дыхание.

— Простите, Павел Ильич, что вы сказали? — переспросил Афанасий, не веря своим ушам.

— Я говорю: давно пора кому-то это сделать. Вы, блядь, глухой, на хуй, или как? — уже отчётливее сказал преподаватель английского, глядя в глаза Дмитриева с открытым, неподдельным вызовом. — На месте Толи любой бы отреагировал на ваше зверство вот так. Да даже я бы обматерил преподавателя, а то и припечатал бы ему по роже раз так восемьсот, а то и тысячу. Причём с ноги, да так, чтоб он сдох после тысячного удара. Так, как вы, Афанасий Александрович, себя не повёл бы ни один нормальный преподаватель.

— Я даже больше скажу! — выдала Молоткова, желая сильнее ударить по Толяну и обелить себя. — Он угрожал мне судом, когда я сказала, что он должен дать мне 45 тысяч рублей за то, чтобы я поставила ему тройку за пересдачу экзамена по моему предмету. А ещё обозвал, извините, шлюхой, лесбиянкой, алкашкой и пациенткой психбольницы с атрофией всех извилин головного мозга.

— Заткнись, блядь! — проревел Красновский, брызгая слюной и тыкая пальцем в грудь практикантки. — Толя бы никогда такое не сказал! Ты всё перекручиваешь, психичка! Именно из-за твоего вымогательства взяток он и зол на тебя!

Тридцатидвухлетняя практикантка надула губы.

— А вот это было обидно, Павел Ильич! — ответила она.

— Не поверите, мне похуй! — огрызнулся англичанин. — Толе, может быть, тоже обидно, что у него такие ебанутые преподаватели, из-за которых весь кайф от учёбы на юрфаке пропал! Мне совсем не улыбается понимать, что на этом факультете есть такие исчадья ада, как вы. Я увольняюсь и забираю Евгения Сергеевича с собой. Всего хорошего, членососы!

Показав всем средний палец, Красновский схватил Литвинова за рукав, и оба вышли из преподавательской и направились к ректору. Валерий Семёнович Шишкин как раз перебирал бумаги в своём кабинете.

— Валерий Семёнович, — объявил Красновский. — Я и Евгений Сергеевич хотим написать заявления об увольнении. На юридическом факультете стало невозможно преподавать из-за того, что Дмитрий Алексеевич Солдатов закрывает глаза на беспредел в преподавательском составе. Если вкратце, то четверо преподавателей ополчились на всю группу 704 и доводят студентов до нервного срыва.

— Хорошо, Павел Ильич. Образец заявления в зелёной папочке на столике слева. — прогундосил Шишкин, поправляя очки. — Ваши принципы — это святое. Желаю вам удачи.

Спустя буквально пятнадцать минут Красновский и Литвинов вышли из кабинета ректора и, облегчённо пожав друг другу руки, разбрелись в разном направлении. Теперь они чувствовали себя по-настоящему свободными людьми.

* * *

Спустя час после разговора с Игорем Толян набрал номер Лизы. Он долго колебался, чувствуя вину за свой скорый отъезд в Санкт-Петербург, но решил, что должен поговорить с ней лично, дать ей шанс на прощание.

— Лиза, привет. Это Толя.

— Толя! Привет! Ты как? Я так переживала! — голос Богдановой был полон искренней радости и облегчения.

— Я уже давно дома. Всё хорошо. Спасибо тебе, что приходила. Мне было очень приятно.

— Мы не могли не прийти, Толь. Ты для нас… самый лучший куратор на свете, ты нам как старший брат. И что теперь будет? Ты… ты вернёшься?

Толяна на секунду охватила грусть. Он понял, что должен сообщить ей правду.

— Лиза, я… я уезжаю в другой город. Я решил восстановиться, но уже в другом университете. В Санкт-Петербурге, в СПбГУ. Там я смогу доучиться и заниматься своим творчеством без давления.

Лиза молчала. Её радостный тон сменился на тихий и печальный шёпот.

— Ты… ты уезжаешь? Так далеко? И даже не сказал мне раньше…

— Да, но я не пропадаю. Я вернусь в Новосибирск, как только получу диплом, и мы обязательно будем видеться. Ты же знаешь, я тебя не брошу. И девчонок. И всех остальных. Просто... мне нужно это сделать. Это мой шанс начать всё заново, вдали от этой грёбаной грязи.

— Я понимаю, Толь… — голос Лизы дрогнул от подавляемых слёз. Она не могла скрывать своих эмоций. — Но мы будем очень скучать. Особенно я.

— Я тоже. Но я буду продолжать снимать видео, писать музыку. И всегда буду рад твоим звонкам и сообщениям. Я всегда буду с тобой на связи. Всегда. Обещаю. Девчонкам привет. Обнимаю вас всех.

— Спасибо, Толь… Береги себя там. И приезжай скорее.

Толян повесил трубку, и его сердце сжалось от боли, но эта боль была целительной. Он знал, что поступил правильно. Впереди его ждал новый этап жизни. И он был к нему готов.

Когда Толян повесил трубку, он сразу же приступил к делу. Он знал, что терять время нельзя, и что каждый час имеет значение. Он сел за компьютер и открыл сайт СПбГУ. Нашёл раздел «Перевод и восстановление» и начал внимательно изучать требования. Он действовал методично, как стратег, готовящий побег.

Ему нужно было собрать пакет документов — заявление о переводе на имя ректора и копии зачётки, заверенной печатью НГУ, а также справки об обучении с информацией о пройденных дисциплинах и оценках и об отчислении, копию паспорта и фотографии 3x4. Толян быстро отсканировал все необходимые документы, которые ему передали из НГУ после отчисления. Справку об отчислении, которую он получил ещё до попадания в клинику, и заверенную копию зачетки, где были проставлены все его оценки, он нашёл в своём старом рюкзаке. Затем Толян заполнил онлайн-форму, прикрепил сканы и отправил всё одним кликом. Через пару минут на почту пришло автоматическое подтверждение о получении.

Толян не стал ждать. Он тут же распечатал все документы, упаковал их в плотный конверт и вызвал курьера. Через час молодой человек в форме курьерской службы DHL уже стоял на пороге его квартиры.

— Мне нужно отправить это в Санкт-Петербург, в СПбГУ, как можно быстрее, — сказал Толян, протягивая конверт. — Срочная доставка.

— Без проблем, — ответил курьер. — Доставка будет завтра к полудню.

Толян подписал бумаги, отдал конверт и почувствовал, как с его плеч свалился огромный, давящий груз. Он сделал первый шаг к своему новому будущему.

Уже на следующий день на его электронную почту пришло письмо. Адрес отправителя был знакомый: СПбГУ. Сердце заколотилось тревожно и радостно одновременно. Он открыл письмо.

Текст был коротким и лаконичным, но для Толяна он стал самым важным посланием в его жизни, печатью свободы:

«Уважаемый Анатолий Петрович! Сообщаем, что ваше заявление о переводе в СПбГУ рассмотрено и одобрено. Вы зачисляетесь на четвертый курс, восьмой семестр, на юридический факультет в группу Юр-2-420. Справка о зачислении будет отправлена вам в ближайшее время. Вам необходимо прибыть для продолжения обучения к январю 2020 года.

С уважением, декан юридического факультета, Ирина Петровна Свиридова».

Толян перечитал письмо дважды, трижды, не веря своим глазам. Группа Юр-2-420… Это же группа, в которой училась Алёна Романенко, но уже на четвёртом курсе! Судьба не могла быть настолько благосклонной! Он тут же достал телефон и набрал номер Алёны.

— Алёна, привет! Это Толя! У меня самая офигенная, просто невероятная новость!

— О, Толян! Привет! Что-то случилось? Ты как там? — голос Алёны звучал обеспокоенно и немного устало.

— Я? Я — студент СПбГУ! Поэтому всё охуенно!

На том конце провода повисла недоверчивая тишина.

— В смысле? Ты что, перевёлся?! Так быстро?! — недоверчиво спросила Алёна.

— Да! Меня зачислили! Я буду учиться в твоей группе, Юр-2-420! Под крылом Серёги Захарова, про которого ты рассказывала! С января!

Алёна звонко и искренне засмеялась. Её смех был чистым, как горный ручей.

— Серьёзно?! Толян, это просто… это просто невероятно! Это круто! Блин, я так рада! Ты даже не представляешь! Это просто подарок с небес! Ты сбежал из этой тюрьмы!

— Я сам не представляю, — выдохнул Толян. — Слушай, я буду тебя доставать вопросами по расписанию и преподавателям, ладно? Мне нужно будет войти в курс дела. Ты чуть ли не моя единственная путеводная звезда там!

— Конечно! Всегда рада помочь! Можешь доставать меня круглосуточно! Жду тебя! Надеюсь, увидимся лично и познакомимся. У меня такое предчувствие, что мы с тобой подружимся. Игоря с собой возьми, я с ним тоже познакомилась бы. Я знаю, вы хорошо общаетесь.

Толян повесил трубку, чувствуя невероятное облегчение и прилив сил. Всё наконец-то начало налаживаться. Он отомстил своим врагам, и теперь его ждала новая жизнь — настоящая, свободная и полная творческого огня.

Во вторник, одиннадцатого июня, после того как Мозговой выложил своё разоблачающее видео, обстановка в Новосибирском государственном университете накалилась до предела. Особенно горячо было в большой преподавательской юридического факультета, где царила атмосфера поражения, смешанная с липким страхом.

Дмитриев сидел за столом, пытаясь сосредоточиться на документах, но его руки дрожали. Тихонов, Рогов и Костенко стояли рядом. Лица преподавателей были бледными от злости и страха. На большом экране монитора, который обычно использовался для презентаций, сейчас транслировалось видео Толяна. Комментарии сыпались как из рога изобилия, и каждый из них был как удар ножом в репутацию.

— Он… он назвал меня «тараканом усатым»! — прохрипел Дмитриев, прикрывая ладонью дрожащие губы. — И перевёл мои ругательства! Откуда он знает безбашмакский?! Я же думал, никто не поймёт!

— А меня «козлобородом»! — подхватил Рогов, хватаясь за свою короткую, седеющую бородку, которая теперь казалась ему клеймом. Он почувствовал, как это прозвище мгновенно приклеилось к нему в глазах студентов.

— А меня «жирным сутенёром»! — добавил Костенко, сменив свою обычно вальяжную позу на напряжённую. — Это же клевета! Моя семья… Что они теперь подумают?!

— А меня «шлюхой, алкашкой и пациенткой психбольницы»! — взвизгнула Молоткова, еле сдерживая слёзы, в которых кипел не стыд, а ярость. В этой атмосфере поражения розовый кардиган Елены Константиновны казался вызывающим пятном её позора. — Это же просто… это невообразимо! Нас втоптали в грязь!

— Да он на нас такое вывалил, что нас всех завтра попрут к чёртовой матери! — паниковал Тихонов, нервно потирая руки. Он представил, как его увольняют, и как рушится его налаженная, хоть и коррупционная, жизнь. — Этот псих… Он нас уничтожит!

В этот момент мимо преподавательской проходили третьекурсники и магистры, с которыми Толян был хорошо знаком. Они специально задержались у дверей, услышав знакомые гневные голоса.

— Слышь, это тот Дмитриев? — прошептал один из магистров, Витя Андреев, указывая на экран. — Ух ты, вот это Мозговой дал жару!

— Ага, я же говорил, Толян не промах! — ответил другой, Максим Денисов. — Усатый, по ходу, обосрался по полной. Так ему и надо, коррупционеру.

Студенты не скрывали своих улыбок, некоторые даже хихикали, слыша гневные реплики преподавателей. Дмитриев бросил на них испепеляющий взгляд, но они лишь отвернулись, стараясь не выдать смех.

— Они смеются над нами! — Дмитриев вскочил, ударив кулаком по столу, от чего чашка с кофе подскочила. — Этот Смирнов, он не только нас обосрал, он настроил против нас весь университет! Он за это заплатит! Заплатит по полной! Я ему покажу, что значит иметь дело со старшим лейтенантом МВД! Его страх перед нами должен быть сильнее его творческих амбиций!

* * *

Утром воскресенья Смирнов проснулся, наскоро приготовил себе завтрак и поел. Только он сел за запись прохождения игры для канала, как вдруг ему пришло сообщение в Telegram.

Это писал Афанасий Дмитриев:

«Ну всё, Смирнов, готовься, мы едем тебя нахлобучивать, ты нас спровоцировал!».

К сообщению была прикреплена фотография, на которой вместе стояли Дмитриев, Тихонов, Костенко и Рогов, притом стояли в боксёрских стойках, демонстрируя свою готовность к физической расправе, однако не подозревая о том, что у них могут быть проблемы.

— Игорян ведь говорил, что они решат махаться! — сказал себе Толян, чувствуя, как адреналин вытесняет остатки сонной неги. — Надо звать его, Даньку, Лёху и Павла Ильича на подмогу, вдруг реально херачиться придётся!

Первым делом Мозговой позвонил в Skype Игорю.

— Короче, Игорян, мне Дмитриев написал, что он и его шестёрки едут меня нахлобучивать. Чего делать?

— Не ссы! Я сейчас к тебе приду. Зови своего англичанина, Даньку и Лёху. Мы тебя защитим, как нефиг делать, — ответил Игорь с железной уверенностью. — Кстати, Толян…

— Чего?

— Помнишь, я тебе про фильм по комиксу говорил? «Безликий Воин» называется, по нашему комиксу любимому сняли.

— «Безликий Воин»? — сердце Толяна забилось быстрее, отвлекаясь от страха. — Конечно, помню! Студент, который мстит за несправедливость на своём филфаке!

— Вот! Главный герой, Илья Котов, обычный студент, такой же, как мы с тобой, только не юрист и не лингвист, а филолог и киноактёр, играющий этакого народного мстителя в сериале. Он обретает суперсилу, которую скрывает от людей, но которая раскрывается, если его сильно, по-настоящему разозлить. Помнишь, он вынужден был надеть маску, когда понял, что с пятью преподавателями, терроризирующими филфак, нужно разбираться по-своему, не по уставу?

Толян вдруг ощутил прилив тепла и мощной, неудержимой силы. Словно он сам был Ильёй Котовым. Он вспомнил, как в комиксе Илья, загнанный в угол, осознал свою ярость как оружие.

— Ярость... — прошептал Толян.

— Да, братан, твоя ярость! — подтвердил Игорь. — Ты уже не просто студент, ты Мозговой! Ты уже вывалил на них такое, что они трясутся от одного твоего имени. Ты — Безликий Воин для всех, кого они обидели. Вот не зря же я в военном лагере-то обучение проходил, а! Меня, ты знаешь, тамошние условия так закалили, что мне уже никакое говно не страшно, в том числе, коррумпированные гондоны на преподах. И вот я тебе передам свою закалку. Ты злой. Ты сильный. Тебе можно!

Страх, который душил Толяна, вдруг испарился, сметённый волной праведной, всепоглощающей ярости. Он почувствовал себя не жертвой, а охотником, облачённым в невидимую, но несокрушимую броню гнева.

— Окей, Игорян. Я понял. Зову всех.

Спустя почти сорок минут все были в сборе у Смирнова.

— Толян, у тебя бита какая-нибудь есть? — стал искать глазами Радаев, уже оценивая обстановку. — Или просто что-нибудь похожее на оружие?

— Макарыч считается? — Толян протянул соседу небольшой пистолет Макарова, явно потрёпанный на вид. — Это папин, он табельный, ещё из армии. Папка мой в восемьдесят восьмом служил, ему подарили. Мне отдал для самообороны.

— Во, вообще огонь. Значит, так, — принял оружие Игорь, глаза которого загорелись холодным, расчётливым светом. — Данька к лифту, Лёха к электрощитку. Мы с Павлом Ильичом возле квартиры будем. Ты сиди пока тихо.

Игорь передал указания друзьям, а его мысли вернулись в прошлое, словно в чёрно-белом кино. Он вспомнил, как в шестнадцать лет проходил обучение в военном лагере. Это были две недели изнурительных учений, строевой подготовки и тактических занятий. Не столько для того, чтобы улучшить навыки самообороны, сколько для того, чтобы закалить дух и научиться «не ссать».

Его старшина, Матвей Обухов по прозвищу Топор, был суров, но справедлив.

— Радаев, — говорил он металлическим тоном, — на войне не бывает честных боёв. Используй всё, что под руку попадётся. И никогда не показывай страх, даже если его полный рот. Твой враг — это твоя неуверенность. Убей её, и ты непобедим.

Игорь усвоил эти уроки. Он научился минимальным навыкам обращения с оружием, а главное — стратегии и психологии боя. Поэтому сейчас, держа в руках старенький «Макарыч», он чувствовал себя уверенно. «Сейчас посмотрим, кто здесь старший лейтенант, — подумал он. — И кто кого нахлобучит».

— Окей, — отозвался Толян.

— Павел Ильич, вы, насколько я знаю, таэквондо владеете? — уточнил Игорь.

— Ага, а ещё тайским боксом занимался и чуть-чуть карате, — ответил бывший англичанин.

— Я тоже владею карате. Поэтому мы в два счёта эти бюрократские рожи нахлобучим!

Тем временем преподаватели уже подъехали на машине Дмитриева к калитке со шлагбаумом.

— Вот этот дом, — произнёс Афанасий, выходя из машины. — Подъезд вроде второй.

— Афанасий Александрович, а может, не надо? — подал голос Рогов, которого уже начали терзать сомнения. Он внутренне чувствовал, что вражда зашла слишком далеко.

— Надо, Борис Михайлович, и не перечьте! — холодно ответил Дмитриев, в глазах которого горел нездоровый азарт. — Смирнов нас обосрал, поэтому должен ответить по всей строгости.

Поднявшись на третий этаж на лифте, преподаватели не заметили Степанова и Страхова и просто прошли мимо. У квартиры Толяна их перехватили Игорь и Красновский.

— Стоять, на хуй. Кто такие? — спросил Игорь, скрестив руки на груди, выдавая своей позой холодное превосходство над незваными гостями.

— Бывшие преподаватели Смирнова, — ответил Дмитриев, пока остальные раздумывали.

— Как в подъезд вошли? — продолжал допрос Радаев.

— Секрет фирмы, — отозвался Костенко с нелепой бравадой.

— Что-то у тебя, дядь, ебало больно знакомое... — присмотрелся к Дмитриеву Игорь, сужая глаза. Он вспоминал каждое слово из рассказов Толяна о том, сколько крови эта «усатая мразь» у него выпила. — Это ты тот кровопийца, что моего друга мучает своей уголовкой? Это ты про него оскорбительный ролик снял? Это из-за тебя он потерял интерес к учёбе, да?

— Допустим, — спокойно сказал Афанасий. — А тебя это как касается, дрищ?

— В штанах у вас дрищ, господин Таракан, — с язвительным и высокомерным тоном встрял Красновский. — Игорь, в отличие от вас, не дрищ, а молодой человек в форме.

— Вы посмотрите на него! Обозвал нас членососами, а теперь защищает ручную марионетку уже бывшего студента! — стал хорохориться Дмитриев.

— Ебало завали! — Игорь с силой стукнул Дмитриева кулаком в грудь, не давая ему опомниться. — Пацаны, мочи их!

Прибежали Лёха и Даня, и началась драка четыре на четыре. Игорь взял на себя Дмитриева, Лёха — Костенко, Даня — Тихонова, а Павел Ильич — Рогова.

— Иди сюда, гнида... — насмешливо подзадоривал Дмитриева Игорь. — Я сейчас тебе так за Толяна въебу, на всю жизнь запомнишь!

Дмитриев начал размахивать телескопической дубинкой, намереваясь запугать Игоря так, как обычно запугивал студентов.

— Я тебе сейчас эту дубинку затолкаю в сраку, таракан усатый. Будешь у нас мороженым на палочке! — стал насмехаться обзорщик, стремительно, неуловимо уходя от удара.

— Попробуй! — парировал препод, озлобленно взмахнув дубинкой.

Игорь успешно заблокировал руку с дубинкой, нанес резкий, сильный удар по ногам, заставив Дмитриева потерять равновесие. Афанасий Александрович завалился на одно колено.

Тем временем в Страхова вцепился Костенко и душил его, прижимая к стене.

— Отпусти, хуесос! — вопил Лёха и пытался укусить преподавателя за палец. — Я тебя самого задушу!

— Не трогай Лёху, свинья недоношенная! — зарядил Костенко в голову с вертушки Степанов, справившийся с Тихоновым, сидящим на полу и безуспешно пытающимся подняться после удара в корпус. Геннадий Савельевич отлетел к стенке и оглушительно ударился спиной в железные двери лифта.

Рогов пытался провести захват, но Красновский ловко увернулся и точным броском через себя отправил его туда же, куда полетел Костенко. Рогов плюхнулся прямо на коллегу. Коридор подъезда разорвал множественный утробный стон и лязг металла. «Тройное убийство!» — пронеслось в голове у Игоря.

— Трое готовы, остался один, блядь, — отдышавшись, объявил выпрямляющийся Игорь. — Ну всё, Афанасий Змей, тебе пиздец. Полный и бесповоротный!

— Пацаны, не надо! Стойте! — выбежал из квартиры Толян с горящими решимостью глазами. — Это мой бой!

— Давай, Толян! — кивнул другу Игорь. — У него последняя полоска ХП осталась, можно добивать! Вывали на него всё, что накопилось!

Вспомнив, чему его учили Игорь, Лёха и Даня, Мозговой встал в стойку.

— Ну давай, ты, хуев коррупционер, нападай! — начал дразниться он, чувствуя прилив сил. — Или очко жим-жим? Испугался «невменяемого психа», своего бывшего студента, сучара, да?

Вместо ответа Дмитриев провёл захват и попытался заломать бывшему студенту руку. Как только Дмитриев заломал Толяну руку, в голове Смирнова вспыхнул красный свет.

— Ты — Илья Котов, Безликий Воин! — прозвучал голос Игоря, на который был наложен голос Матвея Обухова, смешанный с первобытным гневом самого Толяна.

Смирнов, ощутив силу в своих мышцах, вырвался из захвата, двигаясь резко, как в файтингах, после чего ловко вернулся в прежнее положение и боднул старшего лейтенанта МВД головой в живот. Тот скрючился, издав утробный, животный звук, а Толян одним молниеносным движением вырвал из его рук дубинку.

— Что, без своего резинового фаллоимитатора ты уже не такой крутой? — холодно и твёрдо провозгласил Мозговой. — Думал, ты со мной справишься с этой палкой дурацкой? А вот хуй тебе телескопический между булок, понял, блядь?

Гнев Мозгового был силой, а страх Дмитриева — его победой.

Игорь подбежал к другу:

— Толян, держи его! Щас я ему... — и он стал наносить преподавателю жёсткие, точные удары в область головы и корпуса. — Это тебе за придирки к Толяну! Это тебе за необоснованные оскорбления! Это тебе за неуд, что ты поставил Толяну за экзамен в седьмом семестре! Это тебе за обсирающий Толяна ролик на Ютубе!

Дмитриев корчился и не мог парировать ни один удар.

— Судить тебя будем мы с Игоряном... — проговорил Смирнов, подтащив какую-то коробку и посадив на неё Афанасия.

Дмитриев сидел на коробке, и его голова гудела от ударов. Перед глазами, как старый, испорченный фильм, проносились воспоминания.

2016 год. Защита режиссёрского диплома в Государственном университете культуры имени Антона Пулемётова в родном Ипинбасе. На экране вместо его авторского боевика «Майкл против Новикова» пошлый видеоклип. Он перепутал флешки. Завалил защиту, вылетел из университета с лёгкой руки декана Андрея Семёновича Сковородкина. Это был его позор, его незаживающая рана, его никчёмность.

НГУ. Его придирки к Толяну, насмешки над роликами с его канала, высмеивание рисунков, комиксов и стихов.

— Ты юрист, зачем тебе творчество? — говорил он, чувствуя собственную же никчёмность.

И самым острым было то, как Дмитриев насмехался над смертью сестры Толяна.

— Смирнов, а как вы думаете, можно ли классифицировать смерть члена вашей семьи как особо тяжкое преступление? Ну, вы знаете, по неосторожности… — произнёс он тогда.

На вопрос «Что вы сказали, Афанасий Александрович?» от Смирнова он едко ответил:

— То, что вы слышали, Анатолий. До меня дошла информация о смерти вашей старшей сестры. Как её, Мария? И вот мне стало интересно, как эту ситуацию классифицировать в рамках Уголовного кодекса?

Толян не стал это терпеть и перед тем, как выбежать из аудитории, перевернув стул, который едва не сломался, яростно заорал во всю глотку, от чего в аудитории затрещали стёкла:

— Иди на хер, ублюдок усатый! Скоро ты сам сдохнешь, причём от моих рук!

И теперь Дмитриев действительно был на волоске от смерти.

— ЭТО САМОСУД, СМИРНОВ! САМОСУД! — завопил окончательно испуганный преподаватель.

— Ты у меня на мушке, пидор! — вскинул пистолет Игорь. — Вякнешь, что Толян сам виноват в отчислении — я выстрелю! И мне насрать на твою корочку МВД! В данной ситуации она не играет роли, потому что игра ведётся по нашим с Толяном правилом, ведь это наше домашнее поле, наше казино! И ты уже проиграл, Змея подколодная, потому что казино всегда в выигрыше!

Он кивнул другу:

— Стартуем. Устрой этому недо-эсэсовцу восемнадцатое мгновение весны в июне.

— Значит, вы все, особенно ты, готовы унижать студентов, лишь бы самоутвердиться, да? — злобно смотрел на Афанасия Толян. — Вам доставляет удовольствие оскорблять и задирать тех, кто слабее вас, теша своё хрупкое эго? Да в нормальном университете таких, как вы, просто запиздили бы ссаными тряпками!

В это время Игорь незаметно вытащил из пистолета обойму, вытряхнул в карман патроны и вставил обойму обратно. Психологическое давление на врага было важнее боевых патронов.

— Вы готовы обманывать, врать и запугивать, чтобы получать свою жалкую зарплату! — распалялся Смирнов, не спуская с Дмитриева глаз. — А теперь, получив по жопе, вы сидите и трясётесь, как зайцы!

— Почему ты выбрал для своих издевательств именно Толяна? Почему вы все, уёбища лесные, издеваетесь именно над ним? — спросил Игорь.

— Просто Смирнов отличается от других тем, что он увлечён творчеством, мечтает о сцене, кино, славе! — ответил Дмитриев, с трудом выдавливая правду. — У нас в НГУ не любят тех, кто отличается от других. Мы считаем их проблемными. Он другой, поэтому и огребает сполна то, что заслужил.

— Я, БЛЯДЬ, ДРУГОЙ?! — взвился Толян. — Да, Дмитриев, ты прав. Я другой. А всё потому, что я не хочу быть хуесосом вроде тебя, который по жизни обречён отсасывать! Я не хочу быть как все. Из-за твоих выходок и издевательств этих мразей... — он кивнул на других преподов, которые всё ещё стонали на полу, — я оказался в психиатричке на Красноводской. Если бы вы меня не отчислили, я бы вам всем показал, где Марио зимует!

— Да завидует он тебе, Толя. Твоей молодости, твоему таланту, твоим успехам в творчестве, — встрял Красновский. — Не против, если я вмешаюсь?

— Давайте, он весь ваш, Павел Ильич. Берите, пока горячий, — кивнул Смирнов. — Я с удовольствием понаблюдаю за этой прожаркой.

— Афанасий Александрович... — холодным, как сталь, тоном, начал Красновский. — Хотя мне что-то не очень хочется называть вас по имени-отчеству и на «Вы», как следствие вашего безобразного поведения, которое позорит степень магистра юриспруденции... Может, Толя и совершил ошибку, поступив на юридический факультет, но он показывал хорошие результаты. Он был лучшим у меня и Евгения Сергеевича, пока не попал в список на отчисление. Ему, конечно, было не в кайф продолжать учёбу под давлением, но он не ушёл, потому что надо было. В соответствии с уставом университета вы обязаны выплатить отчисленному студенту всю сумму, которую он уплачивал за обучение, а также, применимо конкретно к всему тому говну, через которое Толя прошёл из-за отчисления, компенсацию за моральный ущерб в размере... — он прикинул в уме, — ста тридцати пяти тысяч рублей.

От услышанного Дмитриев побелел и упал на колени.

— Анатолий Петрович... Толя... — начал лепетать он, дрожа. — П-п-п... Прости меня... Прости нас всех... Пожалуйста!

— Ебать, как заговорил, вонючка! — засмеялся Игорь. — Вот давно бы так, а то хорохорился, блядь, что старший лейтенант! Я ж тебе сказал, дурилка ты картонная, что твои купленные регалии не играют роли!

— Мы готовы принять тебя обратно в университет... — продолжал Дмитриев, пытаясь отчаянно спасти свою шкуру. — Я поставлю тебе тройку за пересдачу и дам доучиться...

— Пошёл ты на хуй вместе со своей тройкой, гнида вонючая. И пересдачей своей обоссанной подавись. Да и универ этот вонючий мне уже в хер не упёрся! — твёрдо ответил Мозговой. — Я на провокацию не поведусь. Сказочки эти будешь своим подсосам перед сном рассказывать, — он кивнул на Тихонова, Рогова и Костенко, — когда вас всех в одну палату в больнице или психушке определят.

— Д-д-да я тебя...! — Дмитриев выхватил у Игоря пистолет и принялся лихорадочно нажимать на курок. Но его ждало разочарование. Пистолет не стрелял.

— Что за дела?! — обалдел преподаватель.

— Мы наебали тебя, как ты и твои дружки наёбывали Толяна! — усмехнулся Игорь и прописал ему контрольную вертушку в голову.

Дмитриев полетел в ту же кучу, что и Костенко с Роговым.

— Вынесите мусор, ребята. Не надо мне такого говна в подъезде, — сказал довольный Радаев, обращаясь к Дане и Лёхе, а также Красновскому.

— А что, неплохо мы их отъебали, — с удовлетворением заметил Даня, поднимая Тихонова.

— Как что-то из видеоигр, — кивнул Лёха, вытаскивая Костенко. — Прям как финальный босс, которого мы завалили.

— Ага, или как грёбаная Гидра в Hercules 2 на Sega Genesis! — хохотнул Красновский, который явно разбирался в видеоиграх.

Пока трое выносили из подъезда нокаутированных преподавателей, Игорь дал Толяну пять и выбросил разряженный пистолет и патроны в мусоропровод.

— Спасибо, Игорёк, — сказал Толян. — По гроб жизни тебе благодарен буду!

— Херня вопрос, друг! — улыбнулся Игорь. — Я тебя всегда готов выручить, только позови.

Толян прошёл в квартиру и вернулся со связкой ключей и рюкзаком.

— Здесь больше не имеет смысла оставаться на данный момент времени. Мало ли, что эти пидорасы задумают, — сказал он.

— Где же ты теперь доучиваться будешь, друган? — спросил Игорь.

— Да в СПбГУ, бля! В Питер махну! — ответил Мозговой. — Закончу, так сказать, благородное дело, начатое Алёной Романенко. А потом сюда вернусь и буду уже другим человеком.

— Пиши хотя бы иногда, друг... — смахнул слезу Игорь.

— Я никогда не забуду ни тебя, ни Дашку, ни Наташку, ни Даню с Лёхой, ни Павла Ильича с Евгением Сергеевичем, — обнял друга Толян.

Игорь ушёл к себе, а Толян вышел из подъезда, не забыв запереть свою квартиру, вызвал в приложении такси и поехал в направлении аэропорта Толмачёво...

* * *

Сидя в зале ожидания аэропорта Толмачёво, Толян смотрел на табло вылетов. Рейс на Санкт-Петербург через полтора часа. Адреналин после драки утих, оставив место усталости, грусти расставания и робкой надежде на будущее. Он достал телефон и открыл ВКонтакте. Пальцы сами начали набирать текст поста:

«Новосибирск, прощай! Или до свидания? Время покажет. Последние месяцы были сущим адом, но благодаря моим друзьям (Игорян, Даня, Лёха, Даша, Наташа, Лиза, Алина, Настя, вы лучшие!), поддержке Павла Ильича Красновского, Виктора Демидовича Апрельского и Евгения Сергеевича Литвинова, а также одному совершенно особенному человеку с Красноводской (Томе Кнопкиной), я выстоял. Я улетаю в Питер и буду доучиваться там. Спасибо всем, кто был рядом и поддерживал! Вы давали мне силы. Тем, кто пытался меня сломать: у вас ни хера не вышло. Я стал только злее и сильнее, поэтому вам остаётся только отсосать слоновью залупу. Питер, встречай! Мозговой едет!».

Он нажал «Опубликовать» и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

Уже в самолёте, когда лайнер набрал высоту, телефон пиликнул — пришло сообщение от Тамары в Telegram. Толян открыл его, и сердце защемило.

«Толя! Ты улетаешь? Я видела твой пост… Господи, я так за тебя волновалась! Эти… твои преподаватели… они ведь могли… Но главное, что ты в порядке и решился полететь в Питер! Это правильно, наверное... Я буду очень скучать, Толь. Очень-очень. Ты даже не представляешь, как много для меня значили наши разговоры… и ты сам. Ты невероятный. Смелый, честный, талантливый. Пожалуйста, береги себя там, в Питере. И не пропадай, ладно? Пиши, звони, рассказывай, как ты. Я всегда буду рада тебя слышать, а также ждать твоего возвращения в Новосибирск. Обнимаю крепко. Твоя Тома».

Толян перечитал сообщение несколько раз. Уголки его губ дрогнули в улыбке. Он посмотрел в иллюминатор на проплывающие внизу облака. Да, впереди была неизвестность. Но Смирнов знал, что справится, потому что он не один.

Спустя несколько минут после полного взлёта Толян снова разблокировал телефон, открыл Instagram и начал записывать историю.

— Не учатся ничему некоторые и учиться не хотят... — начал он, глядя в камеру. — Особенно преподы из НГУ. Вот этот таракан, если вы понимаете, о ком я, творчество не приемлет, а сам... Кроме как снять бездарный обсирающий ролик, ничего не может. Ютубер, блядь, тоже! Подписчиков всего сто пятьдесят, а гонору до пизды... А, ну, ещё и кулаками машет. Вернее, пытался. За что, собственно, по жопе и получил. Как ребёнок, блядь... Не умеет признавать поражения. И как преподаватель — фуфло, и как человек — говно, и как ютубер — бездарь. Пошёл он на хуй вместе со своими усами, со своей псевдоинтеллектуальной хренью и садистскими играми! А у меня новый этап в жизни, я сваливаю в Питер, доучиваться в СПбГУ. Так что буду держать вас в курсе своих новых свершений.

Толян выложил историю. К нему тут же обратилась его соседка, симпатичная девушка с русыми волосами и большими карими глазами.

— Привет, — сказала она, улыбнувшись, мелодичным и тёплым голосом. — Я Оля, и я, кажется, слышала, что ты говоришь... Ты про Афанасия Дмитриева?

Толян удивлённо посмотрел на неё.

— Да, про него. А ты его знаешь?

— Да, я его знаю. Он у меня преподавал, — ответила Оля. — Я на пятом курсе юрфака. Оля Карпухина. Мне Даша Потапова из твоей группы про тебя рассказывала. Она хотела нас познакомить, но всё не было возможности.

Толян посмотрел на Олю внимательнее. В первую очередь ему понравилась её яркая улыбка и стройная фигура. Его покорили русые волосы, что красиво обрамляли её лицо, большие карие глаза, в которых читалась искренняя доброта и любопытство. Ещё и звали её Оля, как и заместителя куратора его группы Олю Зуеву. В его голове промелькнуло: «Какая красивая... И такая спокойная. Ни капли фальши. Кажется, я её уже где-то видел... Ах да, она ведь выступала на студенческой весне, как и я! Вот это совпадение... Даша ведь не просто так хотела нас познакомить. Она знала, что мы найдём общий язык. И так легко... Как будто знакомы сто лет. Словно я встретил родную душу в этом душном самолёте».

— А я Толя Смирнов, он же Мозговой. Приятно познакомиться, Оля, — улыбнулся Смирнов. — А ты... очень красивая. Даша не преувеличивала.

Оля смутилась. На её щеках появился лёгкий румянец.

— Спасибо... Ты тоже очень милый. Можно я тебя обниму? Ты, наверное, устал.

— Можно, — ответил Толян, и они обнялись.

Всю оставшуюся дорогу они сидели в обнимку, тихо переговариваясь. Оля рассказывала ему о жизни в Питере, о любимых местах, а он — о своей музыке, играх, о своих друзьях. Толян почувствовал, как напряжение уходит. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему спокойно.

Глядя на Толяна, Оля видела не просто парня с юрфака, которого достали преподаватели, а человека, выжившего в аду. В его глазах она видела искру таланта, скрытую за усталостью, и необыкновенную смелость. «Он такой… милый и настоящий. И такой уязвимый, несмотря на всю свою дерзость в видео…» — думала Оля, как будто утопая в глазах Смирнова. Она уже представляла, как они вместе гуляют по Невскому проспекту, а он поёт ей под гитару свои новые песни, и ей безумно хотелось его защитить.

Внезапно Оля, прижимаясь к Толяну, шепнула:

— Толь… Это прозвучит безумно, но… Можно тебя поцеловать?

Сердце Толяна забилось быстрее. Он не ответил и просто слегка наклонился, принимая её вызов.

Их губы встретились. Поцелуй был мягким, но наполненным неожиданной для обоих страстью. Толян представлял, что целует ту самую, идеальную девушку из своих грёз, а Оля — что она наконец рядом с сильным и честным человеком.

Поцелуй углубился, став требовательным, обжигающим. Их объятия стали теснее, превращаясь в ласки. Рука Толяна скользнула по телу Оли и остановилась на её груди. Он нежно ласкал её грудь под топиком, чувствуя её податливое тепло. Оля даже не возражала, лишь сильнее прижимаясь к нему, отвечая на его прикосновения тихим стоном. В порыве Оля даже расстегнула несколько пуговиц на его полосатой рубашке, желая почувствовать его кожу.

Оторвавшись от поцелуя, Толян тяжело дышал.

— Оля, ты... ты просто фантастическая, — прошептал он, задыхаясь от чувств. — Твои губы... они пахнут свежей мятой и свободой.

— Ты тоже... неземной, Толя, — ответила Оля, краснея. — Мне с тобой так легко.

— Знаешь, я так устал от этой войны с этими мудаками на преподах, от несправедливости... — Толян взял руки Оли в свои. — Моё «новое» настроение, ну, в смысле, то, что я не желаю прогибаться под всяких там… мудаков, до такого предела поднялось, что я, сука, готов выебать любого теперь, кто будет докапываться. Да и ради такой девушки, как ты, ради нашей с тобой дружбы, если она возможна, я готов все окрестные горы свернуть! Даже Уральские! Серьёзно. Этому меня Игорь, друг мой, научил. Он смелый и боевой что пиздец.

— Это... это очень смело, Толя, — улыбнулась Оля с сияющими глазами.

— Я хочу, чтобы ты знала, — Смирнов посмотрел Карпухиной прямо в глаза. — Я очень ценю эту чувственную дружбу. Ну, пусть так это называется. И, если ты захочешь, я согласен целоваться ещё. Не в смысле, что я требую, а в смысле, что я не против. Совсем не против.

Оля лишь кивнула, прижимаясь к нему. Впервые за долгое время Толян почувствовал, что его творческая, страстная натура принята, и что он наконец-то нашёл не просто друга, а родственную душу, которая способна дать ему недостающую нежность и поддержку. Он знал, что этот полёт — это только начало его нового пути, и он был готов к нему.

Прошло буквально полмесяца с момента отъезда Мозгового в Санкт-Петербург. Мир немного изменился, но друзья Толяна продолжали жить, несмотря на отголоски недавних бурных событий.

Даня Степанов и Лёха Страхов, несмотря на психоз преподавателей, защитили дипломы и выпустились из вуза, став бакалаврами юриспруденции, наконец-то свободными от удушающих оков НГУ. Активно тусуясь с Игорем Радаевым, ставшим их новым другом и наставником, они вспоминали яркие и драматичные деньки, когда Толян ещё был с ними.

В один из таких дней к ним присоединилась и Даша Потапова. Они сидели на скамейке в Центральном парке, наслаждаясь совместными посиделками и вкусными напитками. Аромат скошенной травы и цветущей сирени создавал обманчивое ощущение покоя.

— Пацаны, а Толян-то классный парень всё-таки! — отметил Игорь, потягивая свой напиток. Его голос был полон искреннего восхищения. — Он умудрился сбросить со своих плеч это коррупционное говно и уехать в Питер с чувством полной, сука, победы.

— Ты тоже очень крут, друган, — сказал Степанов, кивая. — Я из-за Толяна на твой канал подписался, у тебя классные обзоры и другой контент. Твоя аналитика по фильмам и играм просто огонь!

— А ещё ты очень смелый, честный и добрый, — поддержал друга Страхов. — Если бы не ты, Толяну бы тогда, в массовой битве с преподами, оторвали всё, что только можно. Ты тогда был нашим тактическим гением.

— А ещё ты довольно-таки милый, галантный и умный, — улыбнулась Даша, глядя на Игоря с нежностью, которая была заметна только ему. В её взгляде было что-то глубоко личное. — Ты мне чем-то напоминаешь моего старшего брата, о котором я несколько лет уже ничего не знаю. Я даже знаю, чем. У тебя такая же улыбка, такой же смех, даже юмор такой же.

Игорь, тронутый такой откровенностью, слегка покраснел.

— Вы все офигенные ребята, — сказал Игорь. — Если бы не Толян, я бы не подружился с такими приятными людьми, как вы. Это про Даньку с Лёхой. Ты, Даш, помнишь, как мы с тобой познакомились.

Он краем глаза посмотрел в рекомендации новостей на телефоне:

— Сука, ту новость про то, что мы отпиздили этих псевдо-преподов, так и форсят до сих пор... Задолбали уже!

— Да фиг бы с ней, с этой новостью, — засмеялась Потапова, отмахиваясь. — Главное, что вы живы, а эти функционеры с наглыми рожами и грязными душами получили своё и больше не потревожат Толю. Справедливость восторжествовала. В кулачном формате, естественно.

Даша отвела Игоря в сторону, отойдя за большой куст сирени, который давал прохладную тень и уединение. Её сердце стучало, как барабан, заглушая шум парка. Она знала, что делает решительный шаг.

— Знаешь, Игорь... — заговорила она, теребя край своей летней юбки. — За то время, что мы с тобой общаемся и дружим, ты мне очень понравился. Ты весёлый, милый, талантливый, добрый и умный, а также очень красивый. Скольких парней я встречала, но ни один мне так не запомнился, как ты. Мне кажется, ты пришёл из моих самых красивых снов. С тобой я впервые почувствовала себя… защищённой, даже просто разговаривая.

От такой заявки Игорь натурально обалдел. Он ожидал дружеской болтовни, но не такого эмоционального цунами.

— Ты мне тоже очень понравилась, Потапчик, — улыбнулся он, заглядывая Даше в глаза. — У тебя красивые глаза, милая улыбка, приятный голос. С тобой очень приятно общаться. Скольких девушек знал, а таких, как ты, не видел никогда. Ты — мой персональный чит-код на удачу.

Голубые глаза Даши заблестели от волнения и счастья. Она приблизилась, и её дыхание смешалось с его.

— Ты мне не просто нравишься, Игорёк... — произнесла она, почти шепча. — Я... Люблю тебя.

Проникшись искренним и чистым признанием Даши, Радаев приобнял её, чувствуя, как у него появляются мурашки:

— Я тоже тебя люблю, Даша.

И они поцеловались. Их поцелуй был настолько долгим, что казалось, что они вот-вот отрастят крылья и взлетят над парком, оставив позади все проблемы. Это было не простое притяжение, а подтверждение того, что среди всего хаоса последних месяцев они нашли свою тихую гавань, свою награду за пережитые битвы. Их губы передавали всю нежность и благодарность за то, что они есть друг у друга. За кустом сирени расцветала их новая история.

— Ребят, может быть, по мороженому? — предложил Страхов, вмешиваясь в идиллию друзей и невольно нарушив магический момент.

— Пацаны, дайте поцеловаться нормально, а. Идите, мы позже придём, — отмахнулся Игорь, не разрывая объятий, со счастливым и требовательным тоном в голосе. — Нам с Дашкой два рожка клубничного, Лёх.

* * *

Афанасий Дмитриев стоял, потупив взгляд, в деканате юрфака. Декан Солдатов сидел и листал журнал группы 704 на предмет замечаний. Атмосфера была густой, как сибирский туман, пропитанный поражением. Дмитриев чувствовал себя загнанным в угол зверем, а не старшим лейтенантом МВД. На его лице, несмотря на то что синяки почти сошли, оставался отпечаток унижения.

— Всё-таки, Афанасий Александрович, я бы постыдился подобного поведения, — басил Дмитрий Алексеевич, просматривая записи о прогулах и конфликтах. — На вас уже третья группа потока выпускного курса жалуется. Завязывали бы с вымогательством, оскорблениями и запугиванием. И ещё эта безумная драка в подъезде… Ваши действия нанесли непоправимый ущерб репутации факультета.

— Какие ещё оскорбления и запугивание, Дмитрий Алексеевич? — спросил Дмитриев, пытаясь сохранить остатки достоинства. Он цеплялся за свою гордость, как утопающий за соломинку. — Вы что, совсем общество потребления, как и этот, прости Господи, Красновский, который недавно меня морально задавил? Слава Богу, что этот козёл уволился.

— По-моему, всё предельно прозрачно, — ответил декан, закрывая журнал. — Павел Ильич, а также студенты, которые на вас жаловались, в частности, группа Юр-2-612, врать не будут. Кстати, за Смирнова, которого мне из-за ваших штучек пришлось отчислить, вы мне, да и не только мне, ещё ответите.

— Ни хуя подобного, Дмитрий Алексеевич! — вдруг выругался матом Афанасий, срывая маску корректности. Его словно прорвало, и наружу хлынула вся его подавленная ярость. — Меня здесь больше не будет. Вы все здесь общество потребления, сектанты и пустоголовые дебилы. Я снимаюсь на хуй с преподавания и ухожу полностью в полицию.

Он быстренько написал заявление об увольнении, как помнил, по образцу, и направился к двери, взяв под мышку свой бессменный кожаный дипломат с бумагами.

У двери он обернулся и бросил на декана последний взгляд, в котором читалась смесь ярости и унижения:

— Вы все мне за всё ответите, скоты.

Завершением диалога с деканом и преподавания для Дмитриева стал громкий, звенящий хлопок двери, который эхом прокатился по тихому коридору.

* * *

На съёмочной площадке видеоклипа на песню «Свет твоей любви» актёр и музыкант Роман Дмитриев, младший брат Афанасия Дмитриева, преподававший физкультуру у Игоря Радаева в НГПУ, получил от Игоря, с которым был в хороших отношениях с самого старта, голосовое сообщение:

— Роман Александрович... Или Рома, хер знает, как лучше называть, ты... или вы... на два года старше. Всё никак привыкнуть не могу. В общем, этого... Ты слышал, насколько твой братец, Афанасий, оборзел? Если ты читал новости, наверняка в курсе того пиздеца, что происходил последних два месяца. Позвони по видео, я тебе расскажу подробнее. Только заранее предупреждаю, сядь, а то ёбнешься. Там совсем пиздец. Я не знал, кому рассказать, вот подумал, что лучше всего тебе. Я думаю, ты меня поймёшь.

Роман тут же вызвал Игоря по видеосвязи, прислонившись к колонне павильона. Внутри у него уже зрело нехорошее предчувствие.

— Привет, Игорь, я как раз сниматься закончил. Жду своего коллегу, Диму Петрухина. Мы на обед пойдём. Рассказывай, — заговорил он.

— Короче, Ром, ситуация из разряда нестандартных, как я уже сказал. По сути своей, самая настоящая трагикомедия. Вот ты наверняка знаешь поимённо всех студентов, которым твой братец в НГУ читал лекции и вёл душнейшие в мире семинары, верно? — начал Игорь.

— А то, очень много имён слышал постоянно. А что за история-то? С кем-то из них связанная?

— Ага. Есть такой товарищ, Анатолий Смирнов, он же Мозговой на Ютубе. Друган мой хороший с какого-то момента, — продолжил Игорь. — Так вот, твой братец ещё со второго курса, как у них введение в уголовку и сама уголовка начались, активно доставал как Толяна, так и всю его группу Юр-2-704, да и студентов других курсов.

— Да ну на хер, Игорь! — воскликнул Роман, едва сдерживая смех. — Не может быть! Мой Афоня? Он же такой… правильный всегда был! Ну, занудный, конечно, это да. А что он там натворил?

— Да там целая Санта-Барбара, Ром! — усмехнулся Игорь. — Короче, твой братец, этот Афанасий Змей, как выяснилось, еще тот фрукт. Он не просто заваливал Толяна, сука такая, по уголовке, он еще и видео про него на YouTube снял, где всячески его оскорблял и выставлял в дурном свете. Ну, и Толян, естественно, не стерпел.

— И что дальше? — с нарастающим интересом спросил Роман.

— А дальше — больше! — Игорь сделал театральную паузу. — Толян после всего этого попал в психушку. Твой братец вместе с другими преподами-издевателями приходил к нему туда, чтобы поиздеваться. Ну, Толян тоже парень не промах, дал им всем отпор. А потом, когда его выписали, мы с его бывшими одногруппниками и бывшим англичанином встретили этих горе-преподавателей прямо у нас в подъезде… Ну, и немного им там объяснили, что так себя вести нехорошо. Отпиздили, короче, как в лучших фильмах. Ибо нехуй.

— Ибо нехуй! — со смехом подхватил Роман. — Я с детства знал, ещё с времён жизни в Безбашмаке, что Афоня немного того, но чтоб вот такое... Я хуею, дорогая редакция!

— Да что удивительного, Ром? Это факты. Нашу драку уже какую неделю по счёту обсасывают в СМИ и новостных пабликах Новосиба, — констатировал Радаев. — А видел бы ты ролик твоего брата про Толяна, охренел бы по-настоящему. Он там такой ушат известной жидкости на беднягу вылил, это, как говорят у вас в Безбашмаке, карагандец! Ты же канал этой твари усатой мониторишь?

— Ыгы, — кивнул Роман. — Он снимает очень, я бы сказал, противоречивый контент. Хотя проблески нормальности бывают.

— Так вот, очень много говна вылил твой брат на него. Посмотришь, охуеешь! — заверил Романа Игорь. — Я был в натуральном шоке. У меня, кстати, был разбор одного его ролика, в параллель с Толяном выпустили практически. Короче, с опорой на то, что моя старшая сестра рассказывала, я разбирал его ролик про свободу человека в уголовном праве. Так мне потом под моим разбором столько комментариев с обоснованиями и подкреплением базы, что я озвучивал, понаписали, ща покидаю.

И Игорь скинул в чат несколько скриншотов комментариев под его разбором, которые были отлайканы им.

— Вот на втором скрине есть самый точный, на мой взгляд, комментарий, где говорится, что в плане регулирования свободы в уголовном законодательстве прослеживается какой-то дуализм. Я прогуглил, и всё так, как там расписано, — продолжил Радаев. — Свобода, она и как объект защиты, и как средство наказания. Ну, ты дальше, я думаю, понимаешь, что к чему. Так вот, вернёмся к теме нашей драки. Я говорил про новости в СМИ. Но тут ещё и блоггеры активировались, видео про это с десяток, блин. И все, как один, на стороне Толяна. Под самым популярным роликом, видео Маши Никоновой с канала «Вестник всякой всячины», комментарии просто вышка. Ща. Вот пишет декан юрфака СПбГУ, где твой брат и его подсосы Рогов, Тихонов, Костенко и Молоткова аккредитацию в апреле сего года проводили, Ирина Петровна Свиридова. У её студентки из группы Юр-2-320, курируемой практиканткой процессуального права Юлей Чернышовой, официально Юлией Сергеевной Чернышовой, моей давней знакомой, третьекурсницы Алёны Романенко, из-за этих гадов было три нервных срыва. Стоп, пизжу, четыре. Я с Алёной знаком, пусть и не лично, через Толяна, он мне переписку с ней пересылал, плюс мы общались и немного сотрудничали в плане того, что я писал музыку к фильму, в котором Алёна в главной роли. В комменте Свиридовой к ролику Маши много базы, в частности, подкрепление теории и дополнение к новостям. Читаю. «Мария Павловна, хотелось бы дополнить немного. Несмотря на то, что профессиональных юристов привлечь к уголовной ответственности не получится, в любом случае их действия, будь то шантаж, вымогательство взяток и откровенные приставания к студентам и студенткам подпадают под ряд статей УК РФ. За примерами далеко ходить не надо. У нас в СПбГУ эти же преподаватели, о которых говорится в вашем ролике, проводили аккредитацию. Примерно с 13 апреля по 6 мая сего, 2019, года. Почему 6 мая последнее — да потому что студентка группы Юр-2-320 Алёна Дмитриевна Романенко и студентка группы Юр-2-521 Людмила Ивановна Казакова ходатайствовали об отстранении пятёрки преподавателей из Новосибирска от проведения так званой аккредитации, подкрепляя это весомыми доказательствами и, если угодно, компроматом». Я потом пообщался немного с Ириной Петровной в Telegram, она мне расписала, что, мол, Алёнка в кино снимается, а эти упыри к ней на съёмочную площадку в её выходной ездили и выносили мозги всей съёмочной группе, в частности, режиссёру Максиму Рыбникову, пытались про Алёнку что-то вынюхивать, типа, где живёт, когда закончит сниматься и куда поедет, плюс заявляли, что, мол, фильм, в котором она снимается, порочит честь вуза, аморален, ну, и так далее. Но вот сама Свиридова мне кажется подозрительной. Как будто целенаправленно не в те ворота играет. Копала под Алёнку явно всё это время.

— Что за фильм? — поинтересовался Роман, уже не смеясь, а поражаясь наглости старшего брата.

— «Девушка-судьба» по роману московской писательницы Алисы Матвеевой. Про такую модерновую супергероиню Карину Климову, — пояснил Игорь. — Там и драма, и экшен, и комедия. Книжку-первоисточник я читал, просто офигенно. И тебе советую, может, проникнешься.

* * *

В спортивном клубе двое бойцов, супруги Денис и Алина Голиковы, занимались отработкой зрелищных ударов на манекене. Рядом тарахтел маленький телевизор. Ведущий новостей на телеканале «Сводка», колоритный литовец Айдас Мамонтовас, начал вещать.

— 16 июня произошёл вопиющий инцидент. Группа преподавателей юридического факультета Новосибирского государственного университета была жестоко избита в подъезде дома номер 63 по улице Некрасова в коридоре третьего этажа. Установлено, что избивавшими их были студенты Даниил Маркович Степанов, Алексей Андреевич Страхов, их товарищ, студент Новосибирского государственного педагогического университета Игорь Сергеевич Радаев и бывший преподаватель английского языка в НГУ Павел Ильич Красновский. По предварительным данным следствия, причиной конфликта стали неприязненные отношения между преподавателями и студентами, а также недавнее отчисление одного из студентов, Анатолия Петровича Смирнова, как утверждают опрошенные знакомые оного, с подачи тех самых преподавателей. Одним из пострадавших был уроженец непризнанной республики Безбашмак, старший лейтенант МВД и преподаватель уголовного права на юридическом факультете НГУ Афанасий Александрович Дмитриев. Другие избитые — преподаватель процессуального права Андрей Матвеевич Тихонов…

— А, про это я читала в паблике «Инцидент Новосибирск», — отмахнулась от продолжавшего работать телевизора Алина. — Денис, выруби на хер.

Денис щёлкнул телевизором, и тот выключился.

— Да... Кто б мог подумать, что, казалось бы, обычные парни — бойцы? — он сдвинул брови. — Хотя, если честно, эти преподы вели себя как отморозки. Я сам в универе всякое видел.

— Ну да, ты рассказывал. Это пиздец, — засмеялась Алина. — У меня тоже, знаешь, не сахар. Меня тиранили, как рабыню.

У Дениса вдруг зазвонил телефон. На экране высветился неопределённый номер.

— Слушаю?

— Денис Михайлович Голиков? — спросил въедливый голос.

— Ну, я.

— Головка от хуя, — ответил голос.

— Чептэк бэс! — выругался Голиков на безбашмакском языке. — Я знаю, блядь, что это ты, тот подонок, что мучал студентов юрфака НГУ своей уголовкой! Это же ты, гнида усатая!

— Денис, а что значит «чептэк бэс»? — спросила смеющаяся Алина.

Денис приглушил микрофон и ответил:

— Это я щас его так смачно на хуй послал по-безбашмакски. У меня бабушка покойная безбашмачка была.

Он снова включил микрофон и продолжил ставить звонящего на место:

— Ты всегда сосал и будешь сосать, понимаешь, падаль?! Ты, блядь, своих студентов за людей не считал, издевался над ними, взятки вымогал! А теперь, когда тебе дали по ебалу, ты скулишь, как побитая шавка! Самый настоящий баскерды, вот кто ты, а не «квалифицированный преподаватель»! Ублюдок, вот! Скажи, выблядок, спасибо, что Смирнов не рассказал в своём видео, как ты купил режиссёрский диплом и строишь из себя знатока кинематографа, а также о том, как в полицию попал путём подкупа! Ещё раз позвонишь, сука, я тебе...

— Глаза паяльником выжгу! — закончил за Дениса один из тренирующихся бойцов, Костя Попов, подходя ближе. Он слышал кусок разговора, потому что сидел на скамейке, делая перерыв.

— И это тоже! Сначала руки вырву, потом глаза паяльником выжгу! Понял, таракан?! — добил звонившего Голиков.

Он сбросил вызов и кинул короткое, но чёткое и ёмкое:

— Козёл!

— А что такое «баскерды»? — спросил Костя.

— Означает «ублюдок» с безбашмакского, — пояснил Денис. — Но я часто использую множественное число, «баскердес». Да, принципиальная разница есть, но кому как удобнее. Кстати, вот насчёт тех парней из новостей. У меня была мысль о том, чтобы из этих мальчишек сделать настоящих бойцов. Я знаю, конечно, что Игорь Радаев, с чьей подачи парни дали отпор этим гадам, боец знатный. Однако ж я вижу, что мальчишки прям горят. Будет возможность, свяжусь с ними, и пускай вливаются в наши ряды. Что думаешь, Алин?

— Было бы прикольно, конечно, поучить мальчишек настоящей самообороне и боевым искусствам, — улыбнулась Алина. — Из Лёхи Страхова с его-то умением махать ногами выйдет настоящий кикбоксёр или, что ещё лучше, чемпион по смешанным единоборствам! Mix Fight, блин, по-новосибирски!

Тут на Алинин телефон пришло сообщение. Она открыла ВК.

— Сам Игорь Радаев пишет, — сказала она.

— Чего шлёт? — поинтересовался Денис.

— Ща зачитаю. «Алин, привет! Это Игорь Радаев. Короче, СМИ про нас так и срут, что, дескать, отпиздили преподавательскую кодлу ни за что ни про что. Но я-то знаю, что вы, как люди, шарящие за справедливость, понимаете, что те уроды заслужили. Ты ведь наверняка видео про этот инцидент видела у блогеров? Так вот, блогеры на нашей стороне. Вот и знай, что наша правда оказалась сильной. Спасибо, что поддерживали нас!». Вообще охуенно! — звонко засмеялась Алина. — Всё-таки я не сомневалась, что пацаны справедливости добьются. Мне Игорь рассказывал, что, мол, Толяна кошмарят, что он в дурке, что про него ролик оскорбительный высрали и так далее. Я надеялась, что всё решится, и вот!

— Охуенно! — поддержал жену Денис. — Надо будет с этими ребятами познакомиться поближе. Чувствую, мы с ними на одной волне. Наше дело правое!

И они с Алиной снова принялись молотить манекен, вкладывая в удары свою веру в справедливость и предвкушая новых учеников.

* * *

А Афанасий Дмитриев сидел дома и рассказывал по телефону своему старому отцу, бывшему нефтянику Александру Леонидовичу Дмитриеву:

— Так вот, бать, мы с Ксюшей Зайцевой уже год вместе. Да, мы совсем разные, но мы живём, так сказать, душа в душу. Она бывшая модель, художница. В рекламе снималась. Классная, в общем. Казалось бы, всё хорошо. Только вот... гложет меня кое-что, пап.

— Что именно, Афонь?

— Да вот... Если бы я три года назад перед защитой диплома в университете культуры не перепутал флешки, я бы уже был режиссёром, кино снимал, а не вот это вот всё говно. Чувствую я, что это карма меня ебёт.

Дмитриев видел перед собой не только побои, но и разрушенную мечту. Он всегда завидовал тем, кто был свободен, кто творил, как Смирнов. Его ярость в отношении Толяна была отражением его собственных жизненных неудач. Он надел полицейскую форму и примерил на себя должность преподавателя, чтобы доказать себе и отцу, что он чего-то стоит. Но он знал, что это не его путь. Провал в НГУ, публичный позор и решение работать на постоянной основе в полиции, не совмещая, где Афанасий на самом деле не очень хотел работать, были лишь кульминацией его собственной внутренней борьбы.

— Ты, сынок, такие вещи-то зря не говори! Время покажет, кто кого ебёт, — засмеялся отец.

— Ты прав, бать, — вздохнул Афанасий. — Может, оно и к лучшему. В полиции хоть какая-то стабильность. А Ксюша… она меня поддерживает. Говорит, что всё будет хорошо.

— Вот и правильно говорит! — бодро ответил отец. — Главное, чтобы ты был счастлив, Афонь. А режиссёром ты ещё станешь, не переживай. Талант не пропьёшь!

Афанасий улыбнулся, чувствуя, как тепло отцовских слов согревает его. Может быть, и правда всё наладится. Но осадок от последних событий всё ещё оставался. Новый этап в жизни давал ему надежду, что он сможет найти если не счастье, то хотя бы покой, подальше от юрфака и таких «проблемных» студентов, как Толян Смирнов. Он закрыл глаза, пытаясь избавиться от навязчивого образа Толяна, стоявшего перед ним с вырванной из его рук телескопической дубинкой. Образ не желал уходить. Битва была проиграна, но, вероятно, это поражение было необходимо Дмитриеву для начала его новой жизни.