Клякса (гет)

Покои, выделенные Ай, больше напоминали апартаменты знатной особы, чем камеру пленницы. Просторная комната с высокими потолками, украшенными геометрическими фресками. Огромное окно от пола до потолка, затянутое полупрозрачной тканью, пропускало холодный свет вечной луны. Кровать с низким изголовьем, обтянутым белой кожей. Шкаф из чёрного дерева с зеркальными дверцами. Стол с изящными ножками, на котором каждый день появлялся серебряный поднос с едой — изысканной на вид и абсолютно пустой на вкус.

Только прутья на окне портили картину. И напоминали, зачем она здесь.

Цепи сняли. Манжеты остались в той первой комнате, куда Ай не собиралась возвращаться. Обруч на горле — остался тоже, но к нему она привыкала медленно, тяжело, задевая его пальцами по нескольку раз в час, убеждаясь, что он на месте, что он настоящий.

Арранкары-слуги являлись в одно и то же время. Двое — тощий, с лицом, похожим на сморщенную грушу, и молчаливая женщина с пустыми глазами.

— Госпожа, позвольте помочь вам одеться, — бубнил тощий, переминаясь на пороге.

— Убирайтесь.

Они не уходили. Стояли, терпеливо уставившись в пол, пока она не выгоняла их криком или не швыряла в дверной проём что-нибудь тяжёлое. Ванну она принимала одна, захлопывая дверь перед служанкой с полотенцами и яростно проворачивая засов.

С платьями она вела отдельную войну. Они появлялись в гардеробе — белоснежные, из невесомой ткани, с открытыми плечами, с разрезами, с застёжками, к которым невозможно дотянуться самой. Ай надевала их, потому что ходить нагишом отказывалась — но делала это молча, стиснув зубы, и каждое утро выбирала то, что раздражало меньше остальных.

Обувь она не надевала вообще.

В гардеробе стояли лёгкие сандалии — белые, на тонкой подошве, явно подобранные по размеру. Ай не притронулась к ним ни разу. Её гэта — тяжёлые и неуместные — забрали в ту первую ночь вместе с хаори и наплечником. Пока их не вернут, она предпочитала мрамор.

Ступни мёрзли. Ай это устраивало. Холод напоминал, что она чувствует. Что всё это — настоящее.

Гриммджоу появился на третий день.

Дверь распахнулась без стука — он вошёл так, будто комната принадлежала ему, огляделся, зацепил взглядом нетронутый поднос на столе. Потом посмотрел на Ай. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела в окно. Босые ступни торчали из-под подола.

— Ты чего не жрёшь? — спросил он, плюхаясь в кресло.

— А тебе какое дело?

— Мне — никакого. Но если ты сдохнешь от голода, мне за это отвечать. Так что давай без глупостей.

Ай не повернула головы.

— Еда безвкусная.

— Добро пожаловать в Уэко Мундо, — он закинул ноги на стол, задев край подноса. Серебро звякнуло. — Здесь всё безвкусное.

Тишина. Ай продолжала смотреть в окно, и Гриммджоу сидел в кресле, рассматривая потолок. Ни один из них не знал, что делать с этим молчанием. Оно провисло между ними — неловкое, непривычное, тяжелее цепи, которая ещё недавно их соединяла.

— Обувь где? — спросил он наконец, кивнув на её ноги.

— Там, где оставила.

— В шкафу, что ли?

— Мои гэта забрали. Пока не вернут — обойдусь.

Гриммджоу фыркнул.

— Серьёзно? Ты ходишь босиком из принципа? — его губы дёрнулись. — Полы здесь ледяные.

— Я заметила.

Он посмотрел на неё — на голые ступни, на приподнятый подбородок, на упрямство, с которым она отворачивалась к окну. Покачал головой, поднялся и вышел, хлопнув дверью.

Когда его не было — а его не было гораздо чаще, чем он появлялся, — Ай принадлежала сама себе.

Дни здесь мерились условно, по привычке тела: сон, еда, промежутки между ними. Луна за окном не двигалась. Тени не менялись. Время в Лас Ночес стояло.

Ай заполняла его как придётся.

Иногда она часами сидела на полу, скрестив ноги, уложив ладони на колени, — и дышала. Медленно, глубоко, пытаясь нащупать внутри хоть отзвук того, что отрезал обруч. Тишина в ответ. Она всё равно возвращалась к этому снова и снова — так человек трогает языком место, где был зуб.

Иногда она нарезала круги по комнате, глядя в пол, считая шаги от стены до стены. Двадцать три. Двадцать три. Двадцать три. На пятом десятке кругов мысли притуплялись, и это приносило что-то, отдалённо похожее на покой.

Иногда она рвала платья. Те, которые раздражали больше других — с вырезами, которые обнажали чернильные узоры на ключицах и плечах. Ткань поддавалась легко, с тихим треском, и в этом треске было больше удовольствия, чем в любой еде с серебряного подноса. К следующему дню в гардеробе появлялись новые.

Книги она нашла на третий или четвёртый день — в ящике под кроватью. Старые, на языке, который она с трудом разбирала. Ай читала медленно, водя пальцем по строкам. Если книга ей нравилась, она перечитывала дважды. Если не нравилась — вырывала страницы, комкала и складывала на подоконнике неровной горкой.

Гриммджоу стал приходить к ужину.

Не каждый день — но достаточно часто, чтобы арранкары-слуги начали ставить на поднос второй кубок. Ай не просила их об этом. Гриммджоу тоже. Кубок просто появлялся, и никто не обсуждал почему.

Он входил без стука, садился в кресло напротив, наливал себе вина из её графина и ждал. Иногда она ела. Чаще — ковыряла еду вилкой, передвигая куски по тарелке.

— Если ты собираешься дохнуть с голоду, — сказал он однажды, подбрасывая виноградину в воздух и ловя её ртом, — делай это быстрее. Я не собираюсь на это смотреть неделями.

— Тебя никто не заставляет смотреть, — Ай подцепила вилкой ломтик чего-то бледного и понюхала. Отложила. — И никто не заставляет приходить.

— Мне скучно.

— Это не моя проблема.

— Теперь твоя, — он ухмыльнулся и закинул ноги на стол. Край подноса опасно качнулся. — Но знаешь, что самое забавное, птичка?

Ай подняла на него глаза.

— Не называй меня так.

— Ты думаешь, что твой бунт что-то меняет. Голодовки, рваные тряпки, босые ноги. — Он повертел очередную виноградину в пальцах. — Айзену плевать. А мне... даже интересно, сколько ещё ты продержишься.

Вилка воткнулась в спинку кресла в дюйме от его уха. Гриммджоу не дрогнул — только скосил глаз на дрожащий черенок, торчащий из обивки.

— Промазала, — сказал он.

— Предупредительный.

Он выдернул вилку из обивки, покрутил в пальцах и бросил обратно на стол. Звякнуло о край тарелки.

— Ладно, птичка. Увидимся завтра.

— Не называй меня так.

Дверь хлопнула за ним. Ай посмотрела на вмятину в обивке кресла. Потом на тарелку перед собой. Взяла виноградину и съела.

Ванну Ай принимала подолгу. Выгоняла служанок, запирала дверь на засов и пропадала — на час, на два. Вода шумела, плескалась, затихала. Потом снова шумела.

Гриммджоу это бесило.

Он явился, когда она уже заперлась. Сел в кресло. Выпил всё вино из графина. Уставился в потолок. Потолок был скучным.

Он пнул ножку стола. Стол сдвинулся на дюйм. Поднос звякнул.

За дверью ванной плескалась вода. Размеренно, лениво. Она там жила, что ли?

Гриммджоу поднялся и врезал кулаком по двери.

— Вылезай уже!

Плеск. Тишина.

— Джагерджак, я в ванной.

— Я заметил! Второй час!

— Тогда уходи и приходи позже.

— Я не собираюсь подстраиваться под твоё расписание, — он навалился плечом на косяк. — Давай быстрее. Если ты захлебнёшься, мне отвечать придётся.

— Не переживай, — её голос был ленивым, сытым, и от этого раздражал ещё больше. — Оставлю записку: «Джагерджак не виноват. Он просто конченый ублюдок».

Гриммджоу оскалился. Слова застряли между зубами — все разом и ни одного подходящего. Он стоял у двери, за которой плескалась эта мелкая дрянь, и не уходил. Не потому что ждал. Потому что это его территория, его дежурство, и он уйдёт, когда сам решит.

Ай прислушалась. Ни шагов, ни хлопка двери. Стоит. Вода остывала. Пальцы сморщились. Она закрыла глаза, откинув голову на край ванны, и подумала, что ей следовало бы крикнуть ему убраться ещё раз.

Не стала.

Однажды он застал её за последствиями.

Осколки тарелок хрустели под его ботинками. Графин лежал у стены на боку, вино стекало по штукатурке тёмной дорожкой. На полу у её босых ног лежало растерзанное платье — белое, с застёжками на спине, разодранное от ворота до подола.

Ай стояла посреди всего этого, тяжело дыша, с мокрыми от пота висками.

Гриммджоу осмотрел комнату. Присвистнул.

— Платье-то тебе чего сделало?

— Застёжки на спине, — сказала Ай. Голос был сиплый. — Не расстёгиваются без чужих рук.

— И ты его за это порвала?

— Да.

Гриммджоу хмыкнул. Перешагнул через осколки, хрустнув подошвой, подобрал лоскут с пола и повертел в пальцах. Ткань разошлась ровно по шву — не рванули, а выдрали, с оттяжкой, со злостью.

— Неплохо, — он бросил лоскут обратно. — Графин тоже за дело получил?

— Попался под руку.

Он сел в кресло, откинулся. Обивка скрипнула.

— Тебе бы что-нибудь покрепче посуды. А то через неделю тут бить будет нечего.

Ай посмотрела на него. Он ухмылялся — открыто, по-хозяйски, развалившись в кресле среди учинённого ею погрома. Его это забавляло. Разрушение, ярость, разодранная ткань на полу — всё это было ему понятно. Единственный язык, который не требовал перевода.

Ай села на край кровати и вытянула ноги, упираясь пятками в осколки. Фаянс впился в кожу. Она не убрала ступни.

— Ты ненормальная, — сказал Гриммджоу, глядя на это.

— От ненормального слышу.

Он фыркнул и отвернулся к окну. Ай вытащила осколок из-под пятки и щелчком отправила его через комнату.

Недели складывались в рутину, и рутина обрастала ритуалом.

Он являлся когда хотел — утром, вечером, посреди её медитации, посреди разгрома. Дверь всегда открывалась одинаково: удар, грохот, его голос.

— Птичка, скучала?

— Как по зубной боли.

Он садился. Она огрызалась. Он провоцировал — лениво, со вкусом, подбирая то, что заденет. Её бунт. Её босые ноги. Её манеру ковырять еду и не есть.

— Ты когда-нибудь ела нормально? Или тебя Урахара фотосинтезу научил?

— А тебя Айзен научил стучать? Или для бывшей Шестёрки это слишком сложно?

Бывшая Шестёрка. Она цепляла его этим раз за разом — именно словом «бывшая». Втыкала его между рёбер с точностью, которая выдавала привычку. Гриммджоу скалился, сжимал кулак, и воздух в комнате густел от его рейацу — но он ни разу не ударил. Вместо этого бил словами, и с каждым разом целился точнее.

— Для кого-то, кто сидит в клетке и рвёт тряпки, ты слишком много болтаешь про чужое место в иерархии.

— Я не в иерархии. Поэтому и могу.

— Ты не в иерархии, потому что ты экспонат. Разница.

Ай замолкала на секунду. Только на секунду — потом находила, чем ответить, и они шли на следующий круг.

Их разговоры петляли, кусались, обрывались на полуслове и возобновлялись через день, будто между ними не было паузы. Они не здоровались и не прощались. Он вставал и уходил, когда надоедало. Она отворачивалась к окну и не смотрела вслед. Назавтра всё начиналось заново — с другой фразы, с другого повода, с той же злостью.

Иногда она швыряла в него вещи. Он ловил или уворачивался — и ухмылялся, и это бесило её больше, чем если бы он ударил в ответ. Иногда он нарочно трогал её книги, листал, загибал страницы — и наблюдал, как она стискивает зубы.

Это был их язык. Грубый, рваный, построенный на оскорблениях и на том, что оба отказывались отступать. Со стороны он выглядел ненавистью. Изнутри — чем-то, чему ни один из них не стал бы искать названия.

* * *

Дверь распахнулась в привычном ритме — удар, грохот, его голос:

— Птичка, вставай. Ты нужна Айзену.

Гриммджоу остановился на пороге. Ждал. Ледяного молчания, язвительной отповеди, подноса, летящего в стену. Чего угодно из привычного набора.

Ай сидела на подоконнике, ноги поджаты к груди. Повернула голову.

— Когда?

Гриммджоу моргнул.

— Через час.

Она кивнула. Слезла с подоконника и пошла к гардеробу. Молча, без единого слова — ни «зачем», ни «пошёл к чёрту», ни «передай своему хозяину». Просто открыла дверцу и начала перебирать ткань.

Гриммджоу не двигался. Что-то было неправильно. Слишком тихо. Слишком легко.

— Ты что, не спросишь, зачем он тебя зовёт? — вырвалось у него.

Ай остановилась. Пальцы замерли на вешалке.

— Это что-то изменит?

— Нет.

— Тогда зачем спрашивать?

Она вытащила платье — белое, с жёстким корсетом и драпировкой, собранной на бедре. Из тех, что она обычно игнорировала или рвала. Приложила к себе, глядя в зеркало. Отражение смотрело на неё холодно и внимательно.

Гриммджоу следил за ней. Ни протестов. Ни злости. Ай, которую он знал, в этот момент должна была плеваться ядом и сносить мебель. Эта — выбирала платье.

Потом она сделала то, чего не делала ни разу за все эти недели. Подошла к нижней полке гардероба и присела на корточки. Перебрала несколько пар, отодвигая одну за другой. Вытащила белые платформы с лентами — массивные, угловатые, меньше всего похожие на изящные сандалии и больше всего на её собственные гэта. Поставила рядом с собой.

Гриммджоу уставился на платформы, потом на её босые ступни, потом на неё.

— Не опаздывай, — бросил он и вышел. Дверь закрылась тише обычного.

В коридоре он остановился. Провёл ладонью по затылку.

Он знал её упрямство, её огонь, и эта покорность не имела к ней никакого отношения. Она что-то решила. Он не знал — что. И от этого незнания скребло в груди так, что хотелось вернуться и вытрясти из неё ответ.

Он не вернулся.

Она вышла через час. Точно через час — Гриммджоу считал.

Белый корсет, драпировка на бедре, открытые плечи. Волосы убраны назад, открывая заострённые кончики ушей и тонкую полоску обруча на горле. На ногах — те белые платформы с лентами, которые простояли нетронутыми с первого дня.

Гриммджоу посмотрел на платформы. Потом на неё.

— Ну что, пташка, готова к светскому выходу?

Ай скользнула по нему взглядом и двинулась вперёд. Ни слова.

Они шли молча. Коридоры Лас Ночес тянулись одинаковыми пролётами, лунный свет ложился полосами на мрамор. Стук её платформ отсчитывал шаги — мерный, жёсткий. Она шла впереди, и Гриммджоу ловил себя на том, что ищет привычные признаки: напряжение в плечах, сжатые кулаки, стиснутую челюсть. Что-нибудь, за что можно зацепиться, из чего можно вытащить колкость.

Плечи были расправлены. Руки свободно висели вдоль тела. Спина прямая.

Это было хуже, чем если бы она кричала.

Зал встретил их полумраком и холодом.

Высокие потолки уходили в темноту. Колонны из белого камня тянулись рядами. В центре — длинный стол из чёрного мрамора, отполированного до блеска. Серебряные блюда, графины с тёмным вином, свечи, чьё пламя дышало неподвижно.

Два кресла. Одно массивное, резное — у дальнего конца. Другое — изящное, лёгкое, на противоположном.

Айзен поднялся, когда они вошли. Каждое его движение укладывалось в пространство без зазора — он заполнил собой весь зал, не сделав ни одного лишнего жеста.

— Хогьёку, — голос мягкий, тёплый. — Как приятно видеть тебя здесь. Прошу, садись.

Он указал на кресло. На Гриммджоу он не посмотрел.

Гриммджоу отступил к ближайшей колонне и привалился к ней плечом. Привычная позиция — в тени, на периферии. Отсюда он видел их обоих: Айзена — анфас, Ай — со спины и в четверть оборота. Видел её руки на подлокотниках. Видел, как она села — плавно, контролируя каждое движение, — и не оставила отпечатков на гладкой поверхности.

Из полумрака выплыл слуга-арранкар, наполнил её кубок. Вино легло тёмной, густой массой.

Айзен взял свой бокал.

— Ты, наверное, голодна. Позволь мне угостить тебя.

Ай не притронулась к кубку.

— Не люблю горечь, — сказала она.

Айзен усмехнулся.

— Ах, но без горечи не познать сладости. Ты ведь знаешь это лучше многих.

Пауза. Гриммджоу видел, как пальцы Ай легли на ножку кубка. Не подняли — только тронули стекло.

— Впрочем, возможно, тебе больше по вкусу фрукты? — Айзен провёл рукой над серебряным блюдом, где лежали странные плоды с кожурой, переливающейся зеленоватым блеском. — Они сладки, но с неожиданной кислинкой. Здесь многое такое.

— Я не голодна.

— Нет? — Айзен наклонил голову. — Но ты так напряжена. Разве не хочешь расслабиться?

— Я не напряжена.

Гриммджоу видел её шею. Сухожилия натянулись от челюсти до обруча. Она была натянута до звона — он знал это тело достаточно, чтобы читать его на расстоянии. Каждый раз, когда она вот так держала подбородок, через секунду летела посуда.

Посуда не полетела.

— Я просто не люблю, когда мне указывают, что делать, — сказала Ай.

Айзен рассмеялся — мягко, с одобрением.

— Прямолинейность. Мне это нравится. — Он отложил виноградную ветвь, которую теребил в пальцах. — Но раз уж ты не хочешь есть... может, тогда поговорим?

Он не ждал ответа.

— Любопытно, — начал он, голос стал тише, задумчивее, — как часто мы не замечаем очевидного. Скажи, ты когда-нибудь задумывалась о том, почему ты чувствуешь именно то, что чувствуешь?

Ай не ответила.

— Урахара создал тебя из души, вырванной из другого мира. Дал тебе тело. Дал имя. Окружил людьми, которых выбрал сам. Ты жила среди тех, кого он допустил в твою жизнь. Ты привязалась к тем, кого он поставил рядом.

Пальцы Ай сдвинулись с кубка на подлокотник.

— И вот вопрос, который, я уверен, ты себе задавала, — Айзен наклонился вперёд, — откуда тебе знать, что всё это — твоё? Что твоя привязанность к этим людям — не часть конструкции? Что твой бунт, твоя злость, твоё упрямство — это ты, а не остаточная программа, которую он вложил, чтобы сосуд оставался стабильным?

Гриммджоу почувствовал, как воздух в зале стал гуще. Он смотрел на Ай. Её плечи не дрогнули. Спина оставалась прямой. Но костяшки на правой руке побелели — она вцепилась в подлокотник так, что дерево скрипнуло.

Айзен это тоже видел. Гриммджоу был уверен.

— Я не спрашиваю, чтобы причинить тебе боль, — продолжил Айзен. Голос полон сочувствия. — Я спрашиваю, потому что никто другой не осмелится задать тебе этот вопрос. Урахара — не осмелится. Твои друзья — не поймут. Ты для них загадка, которую они предпочитают не разгадывать. Удобнее верить, что ты одна из них.

— Я и есть одна из них, — голос Ай вошёл в тишину жёстко.

— Для них — безусловно, — Айзен кивнул. — Но они ведь не знают, кто ты. Для них ты — девочка из лавки Урахары. Подруга. Соратница. Они принимают то, что видят. А видят они ровно столько, сколько Урахара позволил им увидеть. — Он помолчал. — Ты когда-нибудь задумывалась, что будет, когда они узнают?

Тишина.

Гриммджоу стиснул зубы. Он видел это — видел, как удар прошёл. Ай молчала секунду дольше, чем следовало. Для кого-то другого это ничего бы не значило. Гриммджоу знал: она никогда не молчит дольше секунды, если у неё есть ответ.

— Это мои друзья, — сказала Ай. — Они примут.

— Может быть, — Айзен отпил вина. — А может, они просто ещё не знают, от чего им предстоит отказаться. Люди великодушны, пока правда не требует от них ничего. — Он поставил бокал. — Но я не об этом. Я о тебе. О том, что ты чувствуешь к ним. Привязанность. Верность. Желание вернуться. Ты уверена, что всё это — твоё?

— Мои чувства — мои, — сказала Ай. Голос вышел глухим.

— Я верю, что ты в это веришь, — Айзен развёл руками. — Но вера — это ещё не доказательство. И если бы всё, что ты чувствуешь, было по-настоящему твоим — разве тебе не захотелось бы это проверить?

Он заговорил тише.

— Я предлагаю тебе простую вещь. Не верность. Не служение. Только выбор. Откажись от того, что тебе дали другие. От имени, которое не ты выбирала. От привязанностей, которые не ты создавала. Сделай один шаг — свой, целиком свой — и посмотри, что останется. Если ты свободна, тебе нечего бояться. Если нет...

Он развёл руками.

— ...тогда тем более стоит узнать.

Ай подняла голову. Гриммджоу видел её лицо в четверть оборота — челюсть, скула, тёмный глаз.

— Ты предлагаешь мне свободу, — сказала она медленно, — которая начинается с того, что я делаю то, что ты хочешь. Ты этого не видишь? Или думаешь, что не вижу я?

Гриммджоу выдохнул. Коротко, сквозь зубы, беззвучно. Она держалась.

Айзен улыбнулся.

— Я вижу, — сказал он. — Вижу, что ты умна. Что ты сильна. И что ты отчаянно цепляешься за единственное, что у тебя осталось, — за веру в то, что те люди значат для тебя то же, что ты значишь для них.

Его пальцы скользнули в складки одежды.

— Позволь мне показать тебе кое-что.

Кристалл — маленький, невзрачный. Айзен положил его на стол, и над чёрным мрамором расцвела голограмма.

Каракура.

Гриммджоу узнал улицы — он ходил по ним, дрался на них, оставлял на них кровь. Знакомые дома, знакомый свет, знакомый запах, которого голограмма передать не могла, но который память подбрасывала сама.

И люди. Ичиго — руки в карманах, что-то говорит через плечо. Рядом двое синигами, та рыжая девчонка с заколками. Они шли по улице, и на их лицах не было ничего. Ни тревоги. Ни спешки. Обычный день.

Гриммджоу перевёл взгляд на Ай.

Она смотрела на голограмму. Руки лежали на подлокотниках — неподвижно, мёртво. Лицо замерло.

— Смотри, — шёпот Айзена вошёл в тишину мягко. — Ни паники. Ни поисков.

Ай не шевелилась. Гриммджоу видел только одно: она перестала дышать. Грудная клетка, которая ходила мерно всю беседу, остановилась.

Враньё. Гриммджоу был уверен. Голограмма — подделка, нарезка, старая запись. Айзен мог слепить что угодно. Но он видел лицо Ай, и ему было плевать, подделка это или нет, потому что она поверила.

Айзен заговорил снова — тем же тихим, сочувствующим голосом.

— Знаешь, что меня удивляет? Когда Кучики Рукию забрали в Общество Душ, Куросаки Ичиго разорвал границы миров, чтобы вытащить её. Он пошёл без плана, без шансов — и пошёл немедленно.

Пауза. Длинная, выверенная.

— Ты здесь уже больше шести недель, — Айзен обвёл рукой зал. — И — тишина.

Гриммджоу видел, как дрогнули её пальцы. Мелко, на кончиках. Потом дрожь пошла выше — по запястьям, по предплечьям. Она всё ещё не дышала.

— Возможно, — Айзен взял бокал, покачал вино, — дело в том, что для них ты всегда была... — он подбирал слово, — другой. Не такой, за кого стоит идти на смерть.

Ай вдохнула. Резко, рвано, всем телом.

Гриммджоу оттолкнулся от колонны.

Он знал этот вдох. Видел его десятки раз — за секунду до того, как летела посуда, за секунду до того, как она бросалась с кулаками на стену, за секунду до того, как комната превращалась в осколки и лоскуты. Только сейчас комната была не её, и напротив сидел не графин.

Стул опрокинулся с грохотом. Ай взлетела на ноги — и в её руке блеснул металл. Вилка. Та самая, которой она так и не коснулась ни разу за этот вечер. Четыре зубца. Кулак побелел на рукоятке.

Она метнулась к Айзену.

Гриммджоу двинулся раньше, чем подумал. Сонидо сжало расстояние в один хлопок воздуха — его рука перехватила её поперёк тела, пальцы сомкнулись на рёбрах, и он рванул её назад. Ай дёрнулась, вилка полоснула воздух в полуметре от лица Айзена — и Гриммджоу прижал её к себе, вдавив её спину в свою грудь. Она вырывалась, локти били по его рёбрам, платформы молотили по голеням. Он держал.

— Ты что, сдохнуть решила?! — его голос сорвался на рык прямо ей в ухо.

Айзен не шелохнулся. Сидел, откинувшись в кресле, с бокалом в руке. Смотрел на них. Улыбка стала чуть шире.

— Отведи Хогьёку в её покои, — произнёс он. — Кажется, наш ужин окончен.

Ай рванулась снова — яростно, всем телом. Гриммджоу стиснул зубы, перехватил её крепче и поволок к выходу. Вилка всё ещё торчала из её кулака. Её последний взгляд через плечо был направлен на Айзена — на его лицо, на голограмму, которая всё ещё мерцала над столом, на знакомые фигуры, уходящие по знакомой улице.

Айзен поднял бокал. Ленивый, ироничный жест — тост без повода.

Дверь захлопнулась за ними.

Айзен опустил бокал. Провёл пальцем по щеке — там, где воздух шевельнулся от близкого взмаха.

Он посмотрел на дверь. Потом — на стол, на опрокинутый стул, на пол, где секунду назад стояла Хогьёку.

— Ты учишься реагировать быстрее приказов, Джагерджак, — сказал он в тишину. — И в очень любопытном направлении.

* * *

Гриммджоу не церемонился.

Едва дверь за ними захлопнулась, он перекинул Ай через плечо и двинулся по коридору. Она была лёгкая. Лёгкая и злая.

Сейчас — бешеная.

— Отпусти! — её голос бился о стены коридора, отскакивал и возвращался. — Мерзавец! Отпусти меня!

Он не отвечал. Шёл, стиснув зубы, вдавив пальцы в её рёбра. Платформы молотили его по бёдрам. Локти — по спине. Ногти скребли по ткани на плече, соскальзывали, скребли снова.

— Ты слышал меня, Джагерджак?!

Слышал. Весь коридор слышал.

Он пнул дверь в её покои. Та распахнулась, ударилась о стену и отскочила.

Боль пришла без предупреждения.

Острая, короткая, глубокая — вошла в предплечье и осталась. Мышцу свело. Хватка ослабла на долю секунды, и злость пришла раньше мысли — он сбросил её с плеча, швырнув на пол. Ай ударилась спиной о мрамор, проехалась по камню и замерла.

Гриммджоу посмотрел на руку.

Вилка торчала из предплечья. По рукоять. Четыре зубца — все четыре внутри, глубоко, сквозь кожу, которая не должна была пропустить столовый прибор. Его иерро держало удары занпакто. Его иерро не остановило вилку в руке скованной девчонки.

Кровь выступила медленно, набухла вокруг зубцов и потекла по предплечью. Он уставился на неё — на тёмную дорожку, на металл в собственном теле — и до него дошло. Так же, как тогда, с Ннойтрой. Она сделала это снова. Сама не поняла как — но сделала.

— Сука, — прошипел он.

Ай лежала на мраморе. Не вставала. Не двигалась. Закрыла лицо ладонями и молчала.

Гриммджоу стоял над ней, капая кровью на белый камень, и слова выходили из него сами — низко, хрипло, на том языке, который он знал лучше всего.

— Ты совсем рехнулась?! Он мог убить тебя на месте! Одним движением! Ты думаешь, он терпит твои выходки, потому что ты ему нужна? Ты ему нужна ровно до тех пор, пока ему так удобно! — он наклонился, вдавив в неё взгляд. — И знаешь что? В следующий раз я тебя вытаскивать не стану.

Ай молчала.

Гриммджоу стоял, тяжело дыша. Кровь с его руки падала на мрамор — мерно, с тихим стуком, отсчитывая секунды.

И тогда он услышал.

Тихо. Еле слышно. Из-под ладоней, которыми она закрыла лицо, пробился хрип. Потом сдавленный смешок. Потом ещё один.

Ай смеялась.

Плечи дрожали. Вздох, ещё один, рваный, судорожный — и смех полез из неё, как кровь из раны: непроизвольно, толчками, с каждым разом громче. Она запрокинула голову, убрав ладони от лица, и хохотала — в потолок, в белый мрамор, в пустоту комнаты.

— Какого... — начал Гриммджоу и не закончил.

Он смотрел на неё. Челюсть сжалась. Он знал смех — свой, чужой, боевой, победный, насмешливый. Этот был другим. В этом смехе не было ничего весёлого.

Он стиснул зубы на черенке вилки, рванул. Металл вышел из мышцы с мокрым хрустом. Сплюнул вилку через комнату — та звякнула о стену и замерла на полу.

Развернулся. Вышел. Хлопнул дверью так, что вздрогнули рамы.

За дверью привалился к стене. Прижал раненое предплечье к рёбрам. Кровь пропитывала ткань, он чувствовал её — тёплую, мокрую, чужую в собственном теле.

Из-за двери доносился её смех.

Он менялся. Ломался. Съезжал вниз, терял ритм, захлёбывался — пока между вздохами не прорезался первый всхлип. Потом второй. Смех ещё цеплялся за них, но его уже было меньше, чем рыданий, и через минуту остался только плач — тихий, задушенный, с которым она пыталась справиться и не могла.

Гриммджоу закрыл глаза.

В коридоре Лас Ночес было тихо. За дверью плакала единственная тварь во всех четырёх мирах, которую он не мог заставить себя ненавидеть. Кровь текла по его руке и капала на белый мрамор, и он стоял, слушал и не уходил.