Сто килобайт одиночества (гет)

Дядя Бруно все-таки нашел способ удрать от семьи, но к его чести, это было всего лишь на неделю и всего лишь в Барранкилью — на рабочую конференцию по инфекционным заболеваниям у домашних животных. Мирабель поддерживала только одна мысль — они снова переписывались. Да, уже не скрываясь за чужими именами, но от этого было только… легче?

Боясь ляпнуть что-то лишнее, она ограничивалась максимально нейтральными сообщениями, пряча страхи за юмором, совсем как в начале их анонимной переписки. Бруно так же осторожно отвечал, а однажды даже прислал фотографию смешной кружки с рисунком собаки в белом халате и подписью: «Кто первым надел халат — тот и доктор», и Мирабель весь день глупо хихикала, вспоминая фото.

Ночью было гораздо сложнее. Порой руки чесались добавить к обычному «спокойной ночи» какое-нибудь дурацкое сердечко или смайлик с поцелуем, но она стоически перебарывала это желание, понимая, что эта та граница, которую нельзя переступать. К тому же — если кто-то случайно заглянет в их переписку, не должно быть никаких поводов для подозрений.

Вернулся Бруно до безобразия бодрый и жизнерадостный, и Мирабель почувствовала слабый укол раздражения — почему ее все еще грызет эта ситуация, а он так легко пришел в себя? Но она тут же обругала себя закоренелой эгоисткой — наоборот, очень хорошо, что дядя Бруно снова ожил, а не бродит по их дому блеклой тенью. Бруно, найдя ее взглядом, тут же раскрыл чемодан и вручил ей ту самую кружку с собакой в халате.

— Чтоб учебный год прошел удачней, — пожелал он, и Мирабель хмыкнула, машинально прижимая ее к себе, как бесценное сокровище.

— А нам? — тут же возмутилась мама, с улыбкой глядя на них и не подозревая, какие драмы бушевали между ее братом и младшей дочерью всего лишь месяц назад. Бруно с ехидным видом вручил ей магнитик с видом на площадь Святого Николаса, а абуэле и тете Пепе — два шелковых шарфика:

— Все. Стандартный родственный набор сувениров выдан: кружка, магнитик и шарфы. А теперь дайте мне наконец-то переодеться с дороги и разобрать чемодан.

Мирабель говорила себе, что должна быть счастлива, что их семейная жизнь вернулась в привычную и правильную колею. Драмы и крутые повороты сюжетов хороши исключительно на экранах и в книжках, а реальность должна быть максимально стабильной и предсказуемой. В университете начался новый семестр, дядя Бруно снова пропадал в ветеринарной клинике, только теперь гораздо чаще там задерживаясь допоздна, а то и до следующего утра — как он объяснил, у них одна сотрудница ушла в декрет, а найти ей замену оказалось не так быстро…

Мирабель, засев за реферат по типам тканей, закончила печатать только ближе к полуночи и, с хрустом потянувшись и потерев уставшие глаза, машинально проверила телефон. Дядя Бруно был в сети, и она бездумно клацнула по их переписке.

Мира-БУУ: чего не спишь так поздно? И где ты вообще?

Дядя Бруно: сижу с померанским шпицем, смотрю, как он отходит от наркоза. Я сегодня снова ночую на работе. Встречный вопрос: а почему не спишь ты?

Мира-БУУ: реферат писала. Как шпиц?

Дядя Бруно: он точно чувствует себя лучше, чем я. У меня уже спина отваливается сидеть на полу в таком положении.

Мирабель пару секунд погипнотизировала его сообщение, а затем нажала на зеленую трубку. Бруно ответил сразу, и она слышала на заднем плане легкое эхо, звяканье и чье-то сопение:

— А вот это было неожиданно. Твой звонок.

— Я подумала, что тебе неудобно писать, — Мирабель поерзала на стуле и встала, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. — Я не мешаю тебе?

— Нет.

В трубке повисла тишина, и Мирабель сглотнула. Она сама не ожидала что говорить по телефону с дядей Бруно окажется так сложно. Особенно среди ночи. Особенно после… всего.

— Знаешь, ты ведь и правда можешь пойти лечь спать, — осторожно произнес он, нарушив молчание, и Мирабель помотала головой, забыв, что это не видеосвязь:

— Не хочу. Просто печатать лениво.

— Лентяйка, — в его голосе проскользнула теплая, щекочущая нотка, и Мирабель вздрогнула, тут же бросаясь в атаку:

— Я двадцать страниц на чистом вдохновении напечатала! Так что попрошу, сеньор Мадригаль, взять свои слова обратно.

— Я был чудовищно неправ и ошибался. Ты самая трудолюбивая девушка мира, — с деланной серьезностью ответил он, но Мирабель все равно слышала улыбку в его голосе… и по спине от этого бежали мурашки.

— Вот именно, — она слегка подбоченилась, валясь на кровать с трубкой у уха. — Ой!

— Что такое?!

— Я забыла снять очки и чуть их не… Фух, не сломала, — Мирабель выдохнула, покрутив очки и убедившись, что они точно целы.

— Да здравствуют маленькие радости каждый день. Прости, я на секунду, — она услышала шуршание и тихий, мягкий голос дяди Бруно: «Тихо, тихо… вот, пей водичку. Нет, пей. Не меня лижи, а воду пей… Нет вскакивать не надо, лежать… да не надо меня лизать!..»

Мирабель тихо рассмеялась, и в трубке снова зашуршало.

— Вот такая у меня веселая жизнь, — подытожил Бруно. — Зато шпиц проснулся.

— И ты можешь отдыхать? — поинтересовалась Мирабель, повернувшись набок и глядя на горевшую лампу.

— Да если бы. Буду теперь до утра караулить, чтоб он не начал совершать подвиги. Ты лучше и вправду ложись спать, ми… Мирабель.

— Спокойной ночи, — пожелала она, и Бруно эхом повторил ее слова.

Мирабель положила телефон рядом, накрыв экран ладонью, все еще слыша в ушах недосказанное слово, которое Бруно попытался замаскировать ее именем.

К концу августа можно было смело сказать, что они оба стали абсолютно нормальными людьми — хотя бы внешне. Мирабель снова могла найти в себе силы похлопать дядю Бруно по плечу, а он уже не отшатывался от ее прикосновений, они даже могли сидеть на одном диване — хоть и на разных краях… Прогресс был налицо, и Мирабель старалась поверить в то, что скоро она не только внешне, но и внутренне отпустит ситуацию.

Она не могла понять, почему воспоминания возвращалась к ней раз за разом, она ведь даже не перечитывала их переписку — потому что теперь у них был новый чат, милый и безопасный, семейный, абсолютно невинный с легкими шутками, не выходившими за границы разумного… Но Мирабель все равно чувствовала себя так, словно она задыхается. Она еще раз позвонила дяде Бруно ночью, но беседы не вышло — два кота, сидевшие на разных концах бокса, ругались друг с другом скрипучим мяуканьем, полностью перекрывая его голос. На третий раз он не взял трубку — и только в пять утра ей пришло сообщение, где Бруно с кучей опечаток извинялся, что все проспал. После этого Мирабель решила не играть с огнем, снова вернувшись к безопасной переписке.

Вся ее хрупкая иллюзия нормальности рухнула в одночасье, из-за самой банальной вещи: Мирабель разбила свой телефон, неудачно чихнув и выронив его из рук прямо на гранитную плитку в университетском дворике. Экран моментально превратился в разноцветное пятно, и вернувшись домой, Мирабель, подсоединив его к компьютеру, принялась перекидывать важные файлы на жесткий диск. Любимая музыка, смешные фотки с подругами, учебные файлы, семейная галерея… Она замерла, глядя на обычный файл в сто килобайт с цифровым именем, а затем медленно, будто двигаясь в толще воды, открыла его.

Это было оглушительное, почти болезненное прозрение — Мирабель читала их переписку, понимая, что там, где Оскар и Беатриче сблизились, они с Бруно, наоборот, отдалились, окончательно воздвигнув между собой стену из «Ничего не было». Он уже давно не шутил, она давно не писала ничего личного, ограничиваясь забавными картинками с животными. И это было так правильно, так хорошо, так… мертво.

Мирабель отвернулась от компьютера, обхватив виски пальцами. Дядя Бруно был действительно талантлив — он так старательно убивал в себе Оскара, что его уже почти не осталось. А она сама? Хоть что-то в ней осталось от той Беатриче, про которую говорил Бруно: веселой, остроумной и кокетливой?

Господи, кто они вообще, где они настоящие, какие они настоящие?!

Покупка нового телефона не стала проблемой, и Мирабель, убедившись, что ее аккаунт подтянул все данные и номера телефонов, дождалась очередного вечера, когда Бруно остался в клинике. Заметив зеленый огонек возле профиля, Мирабель открыла чат, чувствуя себя так, словно собиралась прыгать со скалы без парашюта.

Мира-БУУ: привет, Оскар. Как твои дела? Как там с погодой в Канаде? Я слышала, у вас там затянувшаяся метель. Наверное, это очень… изматывает — смотреть в окно и видеть только белую пелену.

Ответ пришел только через десять минут, за которые Мирабель себя извела сомнениями и самобичеванием.

Дядя Бруно: Мирабель. Нет.

Упрямо сжав губы, она снова застучала по непривычным пока еще клавишам:

Мира-БУУ: если однажды эта метель все-таки уляжется, я бы предложила тебе прилететь к нам в Энканто. Правда, у нас тут постоянно идет дождь. Мне кажется, наш город смело можно переименовывать в Макондо — потому что один дождливый вечер здесь длится целых три года, а время ходит по кругу. Даже лица исчезают, остаются лишь пустые места там, где было что-то настоящее.

На этот раз Бруно ответил только через час, и Мирабель только скрипнула зубами:

Дядя Бруно: Хватит. Я не хочу этого делать, но если ты не прекратишь, я отправлю тебя в ЧС на целый день.

Мира-БУУ: но ты не волнуйся, из-за наших дождей не перекрывают аэропорты. Я даже тебя встречу, с зонтом и дождевиком. А потом мы приедем домой, где я, так уж и быть, сделаю тебе горячий шоколад с щепоткой кофе, а вот бульон налью в тарелку, потому что, прости меня, Оскар, но смешивать эти вещи в одной чашке — это ужасно.

Это сообщение было прочитано, но дядя Бруно не ответил. Мирабель, закусив губу почти до крови, уставилась в окно, покрытое потеками дождя, и снова опустила голову к телефону.

Мира-БУУ: я буду обнимать тебя не тысячу раз, а целых три тысячи. Потому что я так скучаю по тебе. Я скучаю по твоим шуткам и комплиментам, и между прочим, мои бедра потеряли целых три сантиметра в объеме. И все это потому что я скучаю по тебе. Ты мне нужен. Настоящий ты.

Это сообщение осталось непрочитанным и Мирабель, зажмурившись, со злостью саданула себя кулаком по колену, тут же взвыв от боли. Но она не могла остановиться — она больше не могла удирать от реальности в безопасную иллюзию.

Мира-БУУ: а знаешь, что я сделаю потом? Нет? Оскар, ну что же ты, прояви свою фантазию. Но я подскажу: я тебя поцелую в губы. И прости, но я буду тебя целовать до тех пор, поа у нас легкие не свернуться в трубочку. Я буду тебя целовать за каждый проклятый день котоырй у нас неслучился! Твои губы. Твой нос, и тебе не надо переживать, что он у тебя слишком маленький, поверь, твой нос это поэма. Твою шею, и заранее прости, если ятебя укушу. Я буду целовать твои руки с этими чудесными пальцами, котоыре спасают оцелотов и померанских шпицев, и даже если у тебя встанет проблема, мы ее решим!! Вдвоем! Ты слышишь меня?!

Она с такой силой стукнула по кнопке отправить, что даже пальцу стало больно. Положив телефон на стол, Мирабель вскочила на ноги, распахивая окно и высовывая горящее лицо под дождь. Она все уничтожила всего лишь за пять сообщений. Интересно, а это можно вписать в строчку для ее будущего резюме?

Телефон зажужжал, и Мирабель, обернувшись, в панике уставилась на эмблему ветеринарной клиники на весь экран — Бруно решил не писать, а позвонить.

— Что ты творишь?! — придушенным голосом рявкнул Бруно, и Мирабель машинально стиснула пальцы в кулак. — Мирабель… что ты делаешь?! Зачем?!

— Я думала, ты меня отправил в черный список, — невпопад ответила она, и Бруно осекся на полуслове.

— Сколько е… Я не смог. Заблокировать не смог. Мирабель, что это сейчас было?

— Не знаю, — честно ответила она, глядя на то, как дождевые капли падают на подоконник. — Но я так больше не могу, Бруно. Вот ТАК — не могу.

После молчания — Мирабель даже отодвинула телефон, чтобы убедиться, что он все еще на линии, — Бруно снова заговорил:

— Мы оба один раз ошиблись. Очень… сильно ошиблись. То, что произошло… оно осталось только в электронном коде.

— А что именно произошло? — бесстрастно спросила Мирабель, водя пальцем от капли к капле по подоконнику, превращая его в какой-то запутанный водный лабиринт. — Моя слова, что мне было очень хорошо? Твои, что мое сообщение потешило твое мужское эго?

— Я сейчас положу трубку и точно тебя заблокирую, — то, что должно было звучать как угроза, казалось мольбой, и Мирабель закрыла глаза.

— Я так хочу тебя всего рядом, — произнесла срывающимся голосом. — Я хочу тебя услышать. Твой смех. Твой стон.

— Хватит, — голос Бруно было почти невозможно услышать за шумом дождя, но она с такой силой прижимала трубку к уху, что это было почти больно.

— Хочу, чтобы ты поцеловал меня в кончик носа, чтобы я рассмеялась, — Мирабель понятия не имела, что можно плакать с абсолютно сухими глазами, но, как оказалось, человеческий организм таит в себе много загадок и чудес. — Чтобы ты поцеловал меня в губы, чтобы почувствовать мою улыбку.

В трубке стояла такая тишина, будто она пыталась докричаться до Плутона через весь космос. Мирабель рвано дышала, понимая, что она больше не может говорить в пустоту, что пора действительно закончить звонок. И из другого конца вселенной раздался тихий голос:

— Я хочу зарыться пальцами в твои волосы. Притянуть тебя к себе. И целовать, пока у нас легкие в трубочку не свернутся.

Ноги у Мирабель подкосились и она шлепнулась на колени возле окна — оказывается, услышать собственные признания в чужом исполнении было довольно… ошеломительным.

— Я хочу целовать твою шею, чувствовать, как ты дышишь, как ты стонешь… и прости, если я тебя укушу, — Бруно продолжал говорить тихим, еле слышным голосом, но все равно каждое его слово падало раскаленной лавой на ее спину, растекаясь по всему телу огнем. — Я буду целовать твои плечи — каждую родинку на них. И я, черт возьми, буду целовать твои бедра, которые потеряли целых три сантиметра шикарности. И это действительно мировая катастрофа. Такая, что все прочие меркнут.

Мирабель сипло дышала, борясь с желанием одновременно рассмеяться и расплакаться, пока дождевые капли падали на ее горящие щеки. Бруно, помолчав, снова заговорил, но теперь его голос не был тихим, и в нем слышалась твердая уверенность:

— Знаешь, mi linda, ты спрашивала, как у нас в Канаде с погодой. Была метель. Долгая. Утомительно долгая, такая, что весь мир стерла и погребла под снегом. Но я сейчас выглянул в окно и понял, что распогодилось. Небо абсолютно ясное, впервые за… кажется, что прошла сотня лет. А как в твоем Энканто-Макондо? Все еще идет дождь?

— Нет, — Мирабель пришлось откашляться, чтобы избавиться от полузадушенного писка. — Ясное небо. И светит солнце.

И она не врала — для нее сейчас было светло, как днем.

— Тогда утром я приеду, и мы сможем даже обойтись без зонта и дождевика. И не нужно будет смешивать то адское варево, от которого все беды.

— Одна проблема — в доме у меня куча родственников, — Мирабель снова закрыла глаза, прижимая трубку к уху уже обеими руками — словно это была его ладонь.

— Да. Это очень знакомая проблема. У меня тоже полон дом семьи. Но мы сможем с этим справиться. Если захотим.

— Да, — Мирабель прижалась лбом к стене, понимая, что наконец-то может дышать нормально. — Если мы этого хотим.

— Тогда… спокойной ночи. Мирабель?

— Да? — она замерла, невольно задержав дыхание от страха, что сейчас Бруно одумается, но он только тихо выдохнул:

— Ты так мне нужна.

Экран погас и Мирабель, зажав рот ладонями, все-таки рассмеялась.

Лежа в кровати, она снова и снова прокручивала в голове их разговор, но вместо радостного возбуждения с каждой секундой все глубже падала в состояние паники: легко быть смелыми ночью и на расстоянии телефонного звонка, а утром? Глаза в глаза? Мирабель ощутила почти непреодолимое желание срочно уехать куда-нибудь в дебри Амазонки изучать пираний, или отправиться в паломничество в Индию.

Они с Бруно оказались действительно слишком похожи в своей стратегии справляться с проблемами.

Она даже толком не спала, то ныряя в полудрему, то резко дергаясь всем телом, когда за окном слышался какой-то шум. Список причин, по которым у них ничего не получится, разрастался со скоростью света, переваливая за трехзначное число, и это было глупым, отчаянным разговором, о котором Бруно не вспомнит, а она постарается забыть…

В пять утра, когда щелкнул замок на входной двери, Мирабель чувствовала себя звездой экрана — правда, в фильме про восставших мертвецов в роли главного зомби. Глаза горели от усталости, волосы из-за бесконечного ворочания в постели стали похожи на воронье гнездо, в горле пересохло… Она была чудовищем, которому лучше не показываться на глаза людям!

Но несмотря на эти мысли, Мирабель встала с кровати, выходя из надежной спальни и идя к лестнице вниз. Каждый шаг казался грохочущим, словно она шагала по барабанам, и Мирабель была уверена, что перебудила своим топотом всю семью, и все сейчас выйдут в коридор… Она остановилась на середине лестницы, уставившись на Бруно, который все еще держался за дверную ручку, словно часть его хотела удрать (и Мирабель не могла его осуждать!). Нужно было сделать шаг вперед, но ноги у нее словно налились свинцом, и Мирабель просто застыла, глядя на Бруно. На его уставшие чуть покрасневшие глаза — значит, у него тоже была бессонная ночь. На обкусанные губы. На темные круги под глазами… Он сделал крохотное движение — словно пытался шагнуть к ней, и Мирабель машинально повторила за ним, с трудом отрывая ногу от пола и ставя ее на следующую ступеньку. И словно щелкнул невидимый тумблер — ноги стали поразительно легкими, а Бруно, отпустив ручку, шагнул к ней навстречу.

Они встретились на последней ступеньке лестницы, и если бы существовал конкурс на самый дурацкий и неуклюжий поцелуй — они были бы в составе жюри, как эксперты. Стукнувшись носами, свернув ее очки набок, впечатав их стекла в щеки и переносицу — они целовались, бездумно хватаясь друг за друга.

— Я зубы... не успела… почистить, — призналась Мирабель, бессмысленно цепляясь за его плечи, за спину, за поясницу… кажется, она даже успела облапать его за задний карман штанов, но не то, что бы Бруно как-то протестовал.

— Ты не представляешь, как мне на это сейчас наплевать! — Бруно терся лбом о ее плечи и шею, оставляя крохотные, почти неощутимые поцелуи.

Мирабель знала, что потом придется как-то разбираться с их сложными семейными переплетениями, как-то решать этот вопрос, но все это будет потом. А сейчас можно было наконец-то лихорадочно целовать Бруно в шею.

И, может быть, она все-таки его укусит. Совсем легонько.