Где сходятся миры (джен)

Тони Старк сидел на своем невероятно дорогом диване в своем невероятно дорогом салоне, прижав ко лбу, словно холодный компресс, невероятно дорогой стакан виски, чтобы смягчить неумолимую боль экзистенциального унижения. Лед тихонько вызванивал свою личную осуждающую симфонию. Он, размышлял Тони, сегодня достиг нового дна в карьере, которая уже включала в себя немало примечательных провалов, в том числе случай, когда он на автогонках дрался дверцей от машины с человеком с электрическими кнутами в Монако, одновременно пытаясь достать костюм из чемодана, и тот случай, когда он был так пьян, что забыл что случилось на его собственном дне рождения и встретил утро сидя в гигантском бублике.

Однако сейчас все было еще хуже. Напротив него сидел Говард Старк — точнее, человек из альтернативной вселенной, по воле случая разделяющий с его отцом характер и набор генов, которого Тони умудрился оттуда вытащить. Тони прекрасно понимал что, по сути, этот человек не имеет к нему никакого отношения — и это понимание абсолютно ничего не меняло в плане ощущений. Говард рассматривал его изобретения с расчетливым восторгом человека, планирующего при случае их присвоить, и Тони от этого был абсолютно счастлив.

Хуже всего было то, что он точно знал что именно делает Говард и это заставляло его сильнее прижимать лед к виску и размышлять о том, не стоит ли ему прямо сейчас напиться до беспамятства. Говард был гением и, согласно всем рассказам, которые когда-либо слышал Тони, временами даже лично от него, первоклассным оппортунистом, который никогда не мог пройти мимо стоящей технологии без того чтобы разобрать ее и собрать заново, запатентовав под своим именем. Говард Старк сейчас наверняка обдумывал как бы ему пронести целый костюм в 1946 год в карманах пальто. А Тони, вместо того чтобы попытаться остановить его, вместо того чтобы быть подозрительным, параноидальным, недоверчивым гением, как того требовала ситуация, не испытывал ни малейшего внутреннего протеста. Его психика, эта тонко настроенная катастрофа из потребности во внимании, гениальности и самоненависти, решила, по видимому, что межпространственные тонкости — всего лишь формальность. Отец есть отец, а этот только что впервые назвал его работу великолепной, и мозг Тони впитывал это одобрение, как наркоман, только что нашедший забытый тайник.

Он сильнее прижал стакан ко лбу и принял решение. Это было решение из того типа решений, которые он обычно принимал в три часа ночи, когда уровень алкоголя в его крови был настолько высок, что мог бы убить мелкое млекопитающее, но, как он рассуждал, технически это все равно было сознательным решением. Если жизнь внезапно потеряла здравый смысл, незачем и сопротивляться. Пусть она такой и остаётся.

— У меня есть деловое предложение, — сказал он.

Говард повернулся к нему, подняв брови с осторожным интересом человека, который в своей жизни слышал множество предложений и давно понял, что самые интересные обычно сопровождаются самым большим подвохом. — Я слушаю.

— Я отдам тебе один из моих костюмов. Полностью исправный, с техническими характеристиками и достаточным описанием, чтобы его можно было попробовать воспроизвести. Но взамен ты поможешь мне синтезировать новый элемент. Сегодня вечером. Сейчас. Немедленно.

Говард уставился на него. Его выражение лица было совсем не таким, как ожидал Тони. Это был не расчет, не ликование и даже не жадность. Это было изумление человека, которому только что вручили маленькую луну и спросили, есть ли у него для нее место в кармане.

— Ты предлагаете мне летающий бронированный костюм, — медленно произнес Говард, словно каждое слово нужно было тщательно проверить на наличие скрытых ловушек, — в обмен на мою помощь с задачей по химии.

— По физике, если быть точнее. И да, в этом вся суть.

— То есть это получается бесплатно?

— Это не бесплатно. Ты мне поможешь.

— Почему? — спросил Говард голосом человека, которому никогда ничего не доставалось даром.

Тони глубоко вздохнул. Лед в его стакане слегка звякнул, словно обозначая крошечный обратный отсчет до откровенности. — Потому что я умираю.

Он произнес это так, как всегда произносил важные вещи — быстро, прямо и слегка саркастично, словно смерть была незначительной неприятностью, вроде задержки рейса или особенно настойчивого Свидетеля Иеговы. — Дуговой реактор в моей груди спасает мне жизнь, но одновременно он также и отравляет меня. Палладий ​​просачивается в мою кровь. Новый элемент, необходимый для его замены, пока еще не существует — вернее, он не существовал, пока я не понял, как его можно создать, а потом у меня не было времени закончить его создание, потому что я случайно пробил дыру в ткани реальности и нашел тебя.

— Говард Старк из моей вселенной, — продолжил он, — уже определил его атомную структуру. Он не мог синтезировать её с помощью технологий своего времени, но оставил мне чертежи. Теоретические, во всяком случае. Мне нужно воплотить их в жизнь, и мне нужно сделать это прямо сейчас, потому что альтернатива — медленная, мучительная и не слишком эстетичная смерть. А у тебя, — закончил он, указывая на Говарда стаканом с виски, — у тебя есть в этом деле самое большое количество шансов на удачу из того, что я могу найти. У тебя тот же мозг, те же инстинкты. Портал выглядит стабильным, так что у нас есть шанс успеть пока он не закроется, если он вообще закроется. Помоги мне создать его. Спаси мне жизнь. Добудь себе летающий костюм. Все в выигрыше.

Говард долго молчал, по видимому, пытаясь произвести в уме какие-то вычисления и, судя по всему, результат ему не нравился. Наконец он сумел сформулировать вопрос: — Почему тебе вообще показалось хорошей идеей вставить в грудь ядерный реактор? Даже я бы такого не сделал, а мне, уж поверь, случалось делать на спор немало сомнительных вещей.

Тони, который уже слышал об этих вещах из первых уст, почти рассмеялся.

— Я был в плену в Афганистане, — сказал он. — Был ранен в грудь осколками ракеты моего собственного производства. Мой сокамерник профессор Инсен помог мне построить первый реактор чтобы не дать осколкам добраться до сердца. Возможно, существовали менее опасные способы спасти мне жизнь, но в тот момент он их не видел а я был не в том состоянии чтобы что-то предложить. Мы использовали детали от ракет моего производства чтобы собрать первый летающий костюм. Первый прототип долго не продержался. Инсену не удалось выбраться. А мне удалось.

Слова повисли в воздухе, простые и совершенно лишенные обычного уклончивого юмора.

Когда Говард заговорил снова, его тон сильно изменился. Обаяние всё ещё было, острота, инстинктивный расчёт — но под этим проявилось нечто другое. Для человека, видевшего войну слишком близко и слишком долго, плен не был чем-то абстрактным, а тот, кто сумел оттуда сбежать, используя исключительно свой гений, сразу становился близким и понятным.

— И ты открыл новое направление в технике с помощью того, что было под рукой.

— Это была не слишком приятная пещера.

Говард медленно кивнул, на мгновение отвернувшись к окну, словно видел другое время, другую войну, другие невозможные обстоятельства.

— Я достаточно долго находился на передовой чтобы это представить, — сказал он. — Именно так и выглядит настоящая гениальность. Когда в беде ты внезапно создаёшь что-то невозможное.

Тони смягчил удар глотком виски, но был почти уверен, что Говард все понял. Говард почти всегда замечал почти всё.

— Хорошо, — заявил Говард, вставая и поправляя свою испачканную пеной рубашку с достоинством человека, который решил, что теперь пена будет модным трендом. — Договорились. Я помогу тебе создать твой невозможный элемент, ты дашь мне летающий костюм, и мы оба будем притворяться, что это обычная сделка, а не… — он обвел рукой пространство вокруг и общую невозможность ситуации… — что бы это ни было.

— Что бы это ни было, — согласился Тони, поднимаясь на ноги со скрипом изношенных суставов и палладиевого отравления. — Я за это выпью.

— Последний час ты выпиваешь за все подряд.

— Это был долгий день. Это была долгая жизнь. Что в общем одно и то же.

Говард рассмеялся, искренне и удивленно, и Тони снова почувствовал, как в его груди расцветает коварное тепло. На этот раз не отравление палладием. Что-то другое. Что-то, что другой человек мог бы назвать надеждой.