Цветение на крови (гет)

Лагерь расположился в старой каменоломне — месте глухом, со всех сторон закрытом скалистыми уступами. Внутри горели костры. И пахло, как в любом уважающем себя гадюшнике, отвратно. Душок из смеси жареного мяса, дешёвого вина и аромата давно немытых тел.

Бьянка сидела на бочке, заменявшей ей трон, и оценивала добычу. Монеты звенели сквозь пальцы, и этот звук был её музой. Свою долю она всегда откладывала отдельно, но и остальных не обижала — делила поровну, как и обещала, когда собирала банду. За это её и уважали. И за то, что никогда не колебалась, когда нужно было принять решение, — а это в их ремесле ценилось дороже золота.

Рядом, развалившись на куче тряпья, пил из бурдюка Яр — её окаянная правая рука. Здоровенный детина с разбитым носом и вечно хмурым взглядом — зато послушный и когда нужна грубая сила, а не мозги и харизма, незаменимый.

— Хороший денёк, — довольно пробасил он, вытирая рот рукавом. — Купцы теперь заиками останутся и сто раз подумают, прежде чем на эту дорогу сунуться.

Бьянка неодобрительно качнула головой, но глаз от заветных серебряков так и не отвела.

— А ты подумал, что если не сунутся, то нам придётся перебраться в другие края. А если растреплют в трактирах… — неодобрительно цокнула языком. — Пока весть не разнесли, надо брать больше. А как опомнятся и начнут нанимать охрану — снимемся с места. Дорог неисчислимое множество, а найти хлебное место для нас не проблема.

Яр покивал, явно делая вид, что ему интересны планы атаманши на будущее. Щегол же — молодой парень с вечно горящими глазами и дурацким прозвищем, полученным за талант к подражанию птицам, — подбросил тщательно отсчитанную монету и рассмеялся.

— А Жан говорил, что это место золотое! Ещё пара таких обозов — и можно купить дом в городе и зажить по-людски!

— Ага, — хмыкнул Старый Хром, сидевший у костра и лелеявший давным-давно разбитую лодыжку. — Тебя с твоей рожей в город не пустят. Сразу в цепи. И поделом.

Милка сидела чуть поодаль, на камне, и точила стрелы — методично, с ожесточённой сосредоточенностью. Она редко подавала голос когда бы то ни было, но всегда слушала. Бьянка очень ценила её хладнокровие, здравомыслие и способность подмечать всякие мелочи. Своей внимательностью и развитым шестым чувством она не раз выручала товарищей.

В самом тёмном месте сидел Жан. Он появился в банде где-то с полгода назад. Худой, молчаливый, с тёмными кругами под глазами. Бьянка не прогнала его, потому что он оказался умелым следопытом, знал лес лучше чем свои пять пальцев. И приятным бонусом — никогда не встревал в чужие разговоры. Однако бывало, что, оборачиваясь, она ловила на себе его неприятно изучающий взгляд. Это и раздражало, и интриговало. Он будто знал всё: её чувства, мысли, страхи, что было и что будет.

Данное сборище можно охарактеризовать как в двух словах, вроде «шайка лейка», так и целым набором эпитетов, как очень литературными, так и из ненормативной лексики. Но одно Бьянка знала точно: они, всё её сборище странных, неординарных, немножко, а может и множко, сумасшедших, верных — её семья и друзья.

— Завтра возьмём ещё один обоз, — сказала она, ссыпая монеты в кошель. — А пока — отдыхайте. Но чтоб без драк и без пьяных выходок. Яр, это в первую очередь тебя касается.

Яр хмуро крякнул и сделал ещё глоток.

* * *

На следующий день они вышли к тракту до того, как солнце лениво приклеилось на небосвод. Место было удобное: дорога здесь сужалась, зажатая между холмами, и обозу было не развернуться.

Но вместо купеческого каравана на дороге показалась одинокая телега. Её тащила, впрягшись в оглобли, измождённая женщина в рваном платье. Рядом плелись двое детей — мальчик лет десяти и девочка помладше, босые, грязные.

Яр, лежавший в кустах, скривился.

— Переселенцы. Голь перекатная. Пропускаем?

Бьянка, прищурившись, разглядывала телегу. Что-то в этой картине её зацепило. Не жалость — другое. Слишком грязная одежда на девочке — и слишком чистые, ухоженные руки. Ни загара, ни мозолей. Такие руки не таскают оглобли и не копаются в земле. А может это внешне добротная ткань, под всей этой грязью? Бьянка не могла понять, что именно её смущает, но нутро подсказывало: здесь есть что-то, чего она не видит.

— А чего проходить? — процедила она. — У них наверняка припрятано что-то ценное.

— Бьянка, это ж не купцы, — нахмурился Старый Хром. — Это беднота. У них ничего нет.

— Тем легче, тяжести таскать не придется — отрезала она и первой выскочила на дорогу, выхватывая нож.

Банда высыпала следом. Женщина закричала, заслоняя детей. Мальчишка выскочил вперёд, выставив палку.

— Не трогайте маму! — крикнул он срывающимся голосом.

Яр, даже не глядя, отмахнулся от него, как от мухи. Удар вышел несильным — так, чтобы отбросить в сторону. Но мальчик, не удержав равновесия, упал и ударился головой о торчащий из земли камень. Глухой, страшный звук. И тишина.

— Яр! — вскрикнула Милка, опуская лук.

— Да ничего, жить будет, — буркнул тот, но в голосе его уже не было уверенности.

Мальчик не двигался. Из-под светлых волос натекала тёмная лужица.

Щегол тем временем уже рылся в телеге, вырывая у женщины мешочек с медяками — жалкие гроши, всё, что у них было. Женщина рыдала, прижимая к себе дочку.

Жан стоял в стороне, сжимая и разжимая кулаки. Он смотрел то на мальчика, то на Бьянку, и в его взгляде читалось нет, не осуждение. Скорее — боль. И страх, но не за себя.

Он хотел шагнуть вперёд, но Бьянка перехватила его взгляд и покачала головой.

— Не лезь. Это не твоё дело.

Жан вздрогнул и опустил глаза.

— Заткните их, — бросила Бьянка, кивая на женщину с девочкой.

Яр замахнулся, но Милка встала между ними.

— Хватит, — сказала она, и все замерли. — Мы взяли что хотели. Уходим.

Бьянка посмотрела на неё. В глазах Милки стояло что-то, чего атаманша раньше не замечала. Страх? Отвращение? Или жалость — та самая, которую Бьянка давно в себе задавила?

Злость вспыхнула мгновенно. Она сама не поняла, от чего — от этой жалости или от того, что ошиблась. Ошиблась в добыче, ошиблась в своих людях.

— А ну, стоять! — рыкнула она, останавливая начавших отходить. — Обыщите их самих. Мать, дочку — всё тряпьё перетрясите.

Щегол осклабился и рванул к женщине. Через минуту он уже совал Бьянке маленький, но увесистый мешочек, найденный в складках юбки. Золотые. Серьги. Кольцо.

— Вот же сука, — сплюнула Бьянка, взвешивая находку на ладони. — А говорили, ничего нет. Ладно. Уходим.

* * *

Они отошли от тракта на пару вёрст, углубившись в лес, когда впереди именно что возникла, будто соткалась из тумана, женщина.

Бьянка мгновенно поняла, кто она такая, хотя никогда раньше ее не видела. Ком в горле, который появился во время нападения, подскочил к самым гландам, сковав голосовые связки.

Молодая, красивая, с глазами цвета старого серебра. Та самая ведьма из легенд, из глубин проклятого леса. Она стояла, грациозно скрестив руки, и взирала на них. Её взгляд сковывал мысли и чувства, чего уж говорить про тело. Хоть ведьма взирала на них с крайним равнодушием, но такой пустой, древний взгляд было сложно спокойно принять.

— Ты кто? — просипела Бьянка, всё ещё пытаясь убедить себя в нереальности подобного исхода. Но она уже знала ответ, нутром чуяла инородность этого создания.

Ведьма не удостоила её ответом. Лишь перевела взгляд на руку Яра, на мешочек с золотом в руках Щегла, на Милку, сжимающую лук, на Жана, застывшего вовсе.

— Сегодня вы убили мальчика и ограбили его мать, — сказала она. Голос её звучал ровно, почти ласково, но от него веяло таким холодом, что воздух, казалось, заледенел. — За горсть золотых.

— Никого мы не убивали! — забывшись, с жаром огрызнулся Яр. — Живой он был!

— Мальчик мёртв. Я видела.

Яр побледнел и отступил. Его рука дёрнулась к мечу, но у ведьмы лишь глумливо дрогнули губы.

— А тебе какое дело? Это приграничье, а не твой лес! — всё ещё сипло, но всё же попыталась задушить страх злостью Бьянка.

Ведьма подняла руку — медленно, почти лениво.

Яр захрипел, схватился за горло. Глаза его выпучились, капилляры полопались, от того лицо покрылось фиолетовыми веснушками, а потом и вовсе посинело. Увалень рухнул на колени, попытался сделать хотя бы один вдох — и не смог. Через несколько мгновений он замер, уткнувшись лицом в мох.

— Ведьма! — очень высоко, почти на ультразвуке, заорал Щегол и бросился в бегство.

Она даже не повернулась. Ветка пихты хлестнула его по спине, сбив с ног. Потом ещё одна, и ещё, и ещё раз — все вместе. И ещё. Щегол кричал, пытался ползти, но ветки били снова и снова, пока он не затих. Остальные стояли скованные ужасом, не в силах ни кричать, ни двигаться.

Старый Хром попытался достать нож, но рука его онемела, пальцы разжались. Он посмотрел на свою ладонь — она серела на глазах, покрываясь трупными пятнами.

— Не надо… — прошептал он.

На него ведьма взглянула, и старик просто осел на землю. Сердце остановилось.

Вскинула лук Милка — единственная, кто переборол кататонический ступор. Но тетива лопнула сама собой, а стрела, уже наложенная, развернулась в воздухе и вонзилась ей в горло. Милка упала, захлёбываясь кровью. Её глаза, широко раскрытые, и Бьянка видела в них как всегда немой укор.

Но Бьянка всё ещё стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела, как гибнут её друзья. Один за другим. В считанные мгновения их жизнь, как одолженные деньги, возвращается к владельцу. Жан сорвался с места, заслоняя её собой.

— Беги! — наверное, впервые заорал он.

Ведьме нужно было лишь взмахнуть рукой — и Жана отбросило на землю, как тряпичную куклу. Из груди его хлынула кровь.

А потом Лора наконец удостоила вниманием Бьянку.

Та почувствовала, как воздух вокруг сжимается, становится твёрдым. Невидимая сила сдавила грудную клетку. Боль взорвалась внутри, острая, невыносимая. Она закричала, но крик оборвался хрипом. Колени подкосились, и она рухнула на землю рядом с Жаном.

Ведьма во второй и последний раз скользнула по ней взглядом — спокойно, без злобы, с лёгкой, усталой насмешкой. И, не сказав больше ни слова, исчезла.

* * *

Бьянка лежала в луже крови — своей и чужой. Грудь разрывалась от боли, дышать становилось всё труднее. Холод подступал от конечностей к её воспалённому сердцу, и она осознавала, что это конец.

Рядом лежал Жан. Его лицо было белым, вроде той бумаги, которой пользуются дворяне. Но глаза горели лихорадочным, почти безумным огнём.

— Бьянка… — прошептал он пересохшими губами. — Ты хочешь жить?

Она не могла ответить — только сфокусировать взгляд.

— Хочешь отомстить? — продолжал он, и в его угасающем голосе звучала странная сила. — Я могу спасти тебя. Но ты станешь такой же, как я. Чудовищем.

Она смотрела на него, не понимая. Жан слабо улыбнулся — той самой улыбкой, с которой когда-то смотрел на неё у костра и слушал её рассказы о детстве, перебирая руками кулон.

Бьянка смотрела на него, не в силах пошевелиться. В его глаза, в этом лихорадочном, безумном огне, она увидела ответ. Тот самый, который не подозревала.

Она замерла. Только дышала, казалось, что сердце не бьётся. Она понимала. Если она откажется — всё кончится здесь, в грязи, рядом с мёртвыми. А если согласится — станет чудовищем. Но это будет живое чудовище, которое сможет отомстить. И Бьянка кивнула.

— Выпей моей крови, — он убрал дрожащую руку от раны и, собрав последние силы, поднёс окровавленную ладонь к её губам. — Измени свою жизнь… Живи… За всех…

Бьянка закашлялась, давясь своей и чужой кровью. Сглотнуть не получалось, её душило и мутило одновременно. Кровь Жана, казалось, обожгла заледеневшее горло, разлилась внутри жидким огнём.

Последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в беспамятство — слабую, умиротворённую улыбку Жана, застывшую на его лице, и его руку с медальоном, безжизненно упавшую ей на грудь.

* * *

Она очнулась в ночи. Безжизненный лунный свет затопил весь лес. Всё виделось иначе — ярче, резче, объёмнее. Каждая хвоинка на ветке, каждая трещина на коре.

Тело слушалось странно. С одной стороны — легко и быстро. С другой — внутри всё дрожало, мышцы то и дело сводило судорогой, а голова кружилась так, что хвойные кроны водили хоровод. Она чувствовала слабость и в то же время силу — так бывает, когда жар спадает после долгой лихорадки, но тело ещё помнит болезнь. Раны, которые должны были её убить, затянулись, не оставив и шрама — только зуд под рёбрами напоминал о том, что там что-то рвалось и срасталось.

В руке она сжимала медальон Жана. Камень пульсировал в такт сердцу — тёплый и живой.

Она с трудом села и огляделась. Рядом лежал Жан — мёртвый, с открытыми глазами. Чуть поодаль — Яр, уткнувшийся лицом в мох. Ещё дальше, Милка...

Бьянка посидела неподвижно, глядя на них. Боль внутри — та, что не от ран, — сжала горло так, что стало трудно дышать. Они были не просто бандой — они были её стаей. Её семьёй и опорой. И она не уберегла их.

На похороны не было ни сил, ни времени — она едва могла стоять на ногах, а мать с дочерью уже должны были дойти до деревни. Но просто уйти, она не могла. Бьянка сорвала раскидистые ветви пихты для каждого. Зелёный саван, живой и пахнущий лесом. Больше она ничего не могла им дать.

Потом, цепляясь за ствол пихты, побрела, ещё сама не зная куда. В голове звенело, но она заставила себя не стоять на месте. В груди начинало клокотать — ярость, благодарность, боль, всё разом. И пожалуй, ещё непонимание. Но…

— Я вернусь, — прошептала она. Голос прозвучал низко и хрипло, как карканье ворона, и то приличней. — Слышишь? Я вернусь. И уже ты заплатишь, как заплатила я.

Шатаясь, пошла прочь. Медленно, неуверенно, но не оглядываясь. Она ещё ничего не понимала, ни как, ни кто, ни что… Но для того чтобы идти, это не нужно, ей нужна ярость. И она уже зрела внутри. Это будет не просто месть — она сама стала местью.