Lead Me Home (гет)

Из дневника Артура:

Встретил Хэзер. Спустя год или около того. В самый неподходящий момент, разумеется. Она прекр в порядке. Даже больше чем просто в порядке, если по правде, похоже живёт той жизнью, которую хотела. И я испытываю к ней сильное уважение за то, что ей удалось покончить со всем этим дерьмом. Удивлён, что она не помчалась прочь со всей дури, едва увидев меня. Сказала, что не хотела оставлять меня в тот раз так, как оставила. Она сказала ещё много чего, и я не уверен, что всё это значит, и, если я начну об этом всём думать, моя голова взорвётся, как чёртов котёл. Не знаю, что ей от меня нужно. Не знаю, чему верить, хотя и не понимаю, зачем ей врать. Может, я слишком тупой для этого. В мыслях ещё больший бардак, чем обычно. ТЫ ДОЛЖЕН МЫСЛИТЬ ТРЕЗВО, МОРГАН.

Негодник сам знал дорогу, и последнюю часть маршрута Артур провёл в состоянии отрешения: то ли дремал, то ли бесплодно ковырялся в мыслях. Наконец тропа изогнулась вверх, к лагерю. С Артура мигом сошла вся апатия, едва его взгляд прозрел: в стороне от тропы стоял Джек, ковырял палкой у корней дерева, но главное — в одиночку. Артур подогнал Негодника. Спрыгнул на ходу, за что тут же получил невидимый удар под дых.

— Джекки, ты почему здесь? — сипло выпалил Артур.

Джек подошёл к нему и смущённо пожал плечами.

— Мама ругается с мисс Гримшо. Велела мне отойти и не слушать. А они так громко ругаются, что их везде слышно.

Тревога сменилась горьким пониманием, и Артур легко взбил волосы на макушке у мальчика.

— Да уж, голоса у них что надо, — протянул он. Затем подвёл Негодника ближе и кивком указал на его спину. — Хочешь в седло?

В задумчивости почесав нос, Джек всё же согласился, хоть и без особой охоты. Артур усадил его в седло, и мальчишка ловко ухватился за рожок, а затем выпрямил спину под нарочито-строгим взглядом Артура.

Они медленно двинулись в лагерь.

— Мне здесь не нравится, — тихо пожаловался Джек. Артур усмехнулся едва слышно. — Здесь пасмурно и холодно. Мне нравилось, когда мы жили возле озера. Там было тепло. И можно было гулять.

— Да, — вздохнул Артур, — мне тоже там нравилось.

— А почему мы не можем туда вернуться?

— Потому что злые дяди не позволят нам спокойно жить там.

Джек засопел.

— Которые убили Хозию?

Следующий вдох дался Артуру куда тяжелее предыдущего. Пауза затянулась, благо мальчику это ни о чём не говорило.

— Да, они, — отозвался Артур. Вышло слишком безучастно даже на его вкус.

Джек вздохнул и перехватил ладони вокруг рожка.

— Я скучаю по Хозии, — с искренней детской грустью признался он.

Артур молчал. Отчаянно пытался протолкнуть ставший в горле ком: знал — скажи слово, и голос даст петуха. Наконец сумел выдавить сдавленным хрипом:

— Я тоже, малыш, я тоже…

— Со мной больше никто не читает. Я просил дядю Датча, но он прогнал меня и сказал ему не мешать.

Артур покосился на мальчика:

— Я думал, ты уже сам научился. Разве нет?

Джек наморщил нос.

— Я ещё много слов не знаю. И… с кем-то интереснее. — Он горестно вздохнул: совсем, чёрт возьми, по-взрослому. — Но все сейчас или грустные, или злые… Все всегда заняты, даже когда ничего не делают.

Отчего-то этот вздох и горечь в тонком голосе — чертовски неуместные, неправильные — заставили нутро Артура покорёжиться. Он глянул на Джека: его круглое, обычно по-детски мягкое лицо было напряжено, брови насуплены. И прежде жизнь мальца в банде нельзя было назвать поистине беспечной, но теперь Артуру виделось в этом выражении что-то пугающе тёмное — чему было совершенно не место в чертах ребёнка.

Он мягко, но чувствительно прихлопнул Джека по спине.

— Ну-ну, парень, не вешай нос. Всё наладится. — Джек обернулся к нему с красноречивым сомнением. Артур кивнул, будто так его слова звучали бы убедительнее: — Скоро мы вернём тебе папу. А потом, я уверен, вы все вместе найдёте другое место. Где будет спокойно, тепло и солнечно. Где ты сможешь читать любимые книжки и гулять вдоволь с Каином.

— Надеюсь… — протянул Джек, и его голос посветлел.

Артур едва не усмехнулся. Как же легко было подарить ребёнку надежду!.. Стало противно за эту циничную усмешку, и Артур перевёл взгляд на лагерь вдалеке. Солнце и без того было редким гостем на их стоянке. Ещё и день выдался пасмурный, вечерело; верхушки разбросанных по поляне палаток торчали старыми надгробиями, а над всем этим разинул пасть склеп — пещера под утёсом.

— Дядя Артур, а ты с нами поедешь?

Артур запнулся. Чёртов камень!.. Злобно глянул под ноги, потом спешно дёрнул плечами.

— Ну, не знаю, Джекки. Там видно будет.

Ложь. Он сознавал это так ясно, что стало жутко. От простоты этой мысли. От спокойствия, с которым она прозвучала. От пустоты, которая была теперь «там», в будущем. Вот что ему было и будет видно — ничто.

Артур стиснул зубы, аж челюсть свело.

Им навстречу уже спешила Эбигейл, взволнованная и разгневанная. И Артур обрадовался: тут же вернул лицу привычный устало-невозмутимый вид, затем бросил небрежное приветствие. Эбигейл забрала Джека, и они зашагали к костру.

Артур собрался расседлать Негодника, но отчего-то помедлил. Обернулся к прогалине, где стояли палатки, и окинул взглядом тучные кроны деревьев. И правда, чёрт возьми, — пасмурно и холодно.

Закончив с Негодником, он едва успел грузно опуститься на койку, когда объявился Джек с хитро блестящими глазами. Приятно было увидеть на физиономии мальчика что-то, кроме тоски и тревоги, и Артур нехотя сел ровнее.

— Что задумал, малыш?

Джек достал из-за спины и прижал к груди книжку: ту самую, что Артур привёз ему не так давно.

— Почитаешь со мной, дядя Артур?

Его разум тут же отыскал с десяток причин, почему он не мог заняться с Джеком. Он даже открыл рот для достоверного оправдания, но замешкался. Задержал взгляд на больших, чистых глазах мальчишки. Такие глаза в его окружении были редкостью; глаза, в которых не нужно было отыскивать признаки лжи, двуличия или вероломства; глаза, которые на него смотрели выжидательно, но вместе с тем… легко. Вместо слов с губ слетел хриплый выдох.

Артур кивком указал на стул напротив:

— Ну давай, развлеки меня.

Джек подпрыгнул от радости, заулыбался широко и счастливо. Вскарабкался на стул, деловито устроил книжку на углу ящика-стола и, сосредоточенно складывая слоги, пустился в рассказ о приключениях Отиса Миллера.

Поначалу Артур слушал его с ленивым вниманием и порой подсказывал то или другое слово. Но затем усталость взяла своё. Разлилась по телу, наполняя его отупляющей тяжестью, выдавливая последние крупицы энергии и живости, превращая его из полусонного слушателя в апатичный мешок с костями, обмякший поперёк койки. И кости эти ломило.

Рука поползла по груди, отстегнула верхние пуговицы жилета, двинулась выше и замерла где-то над лацканом. В этом месте тоже ощущалась тяжесть, но, чёрт возьми, другая. Непохожая на тупое присутствие грёбаной чахотки, а более живая и простая, как от синяка. Правда, боль от синяков он разучился чувствовать много лет тому назад. Да и под пальцами, когда надавил, ничего не отозвалось. Ощущение было, но неосязаемое. Артур почти зарычал от раздражения. Хотел было грубо оттянуть жилет и край рубашки, чтобы глянуть, может, ребро сломал, и тут — осенило. Туда пришёлся удар от её груди, когда она кинулась на него с этими своими чёртовыми объятьями. И теперь Артур зарычал, хрипло и утробно. Даже не заметил, как Джек умолк в смятении. А пальцы всё потирали то место, будто пытаясь раздавить невидимую мозоль.

— Дядя Артур, ты поранился?

Вопрос заставил его мигом очнуться. Артур торопливо отнял руку. Джек смотрел на него с совершенно взрослым спокойствием: будто для него такой вопрос был скучной реальностью.

— Нет, — отмахнулся Артур, пытаясь нагнать в голос бодрости, и потёр переносицу. — Не обращай внимания.

А про себя добавил: «И ты тоже, чёртов идиот».

В глубине ночи его разбудил грёбаный кашель. Наверное… Поперёк глотки застряло что-то густое и мерзкое, заклокотало. Артур подорвался с койки от ощущения, что сейчас захлебнётся. Подавился мокрым кашлем из самого нутра и в бессильной злобе сплюнул гадкую смесь слюны и мокроты в сторону.

Он тяжело завалился обратно на койку, тут же повернулся на бок. Грудь ожгло спазмом…

Стылый ветер Бивер-Холлоу лениво трепал тускло-голубую ленту, небрежно повязанную на ремень седельной сумки, что валялась у изножья койки.

«Напоминание». Он запоздало выдыхает непонимающее: «А-а?», а её пальцы уже ловко затягивают шёлковый узел вокруг его запястья.

Напоминание, чтоб его… Будто и без этой чёртовой ленты в его голову то и дело не лезли воспоминания и размышления — которым было не место и не время.

Лента мерцала в свете луны. Слишком мягкая, слишком светлая, слишком лощёная — каждой своей нитью чуждая угрюмому лагерю. Да, вот поэтому глаз цеплялся неё: уж чересчур выделялась. Чахотка чахоткой, а годы выучки — видеть лишнее — никуда не денешь. Артур заставил себя выдавить удовлетворённое «Хм». Но, прежде чем поддаться и опустить тяжёлые веки, он бросил последний, мимолётный взгляд на чёртову ленту.

Мэгги в нетерпении вытянула шею и, хватанув зубами пучок, выдернула тюк сена из его рук. Артур выдохнул весёлый смешок. А затем пристукнул себя по груди: чёрт подери, этот жест начинал входить в привычку…

«Ты умрёшь, Артур. Вероятно, скоро». Её голос ровный, признающий данность.

Ну прямо-таки чёртово откровение! Будто без её слов он этого не знал.

Он притащил ещё два тюка и, привалившись к дереву, остался наблюдать за лошадьми. Ему следовало думать об охране в «Шишике», о лучшем моменте для побега и о том, как доставить Марстона в лагерь без лишних дырок от пуль. А в голове застряла мысль о том, что «наблюдать за лошадьми» — было всего лишь предлогом, чтобы отдышаться.

Левое плечо дёрнулось, как от случайной судороги. Артур потёр место под ключицей; пальцы против воли задержались там, где под рубашкой скрывался бугристый шрам.

«…ещё кусается?»

А ведь тогда, отлёживаясь в Клеменс-Пойнт после «приёма» у Колма, он даже не вспомнил о её шраме. Правда, в горячке, когда трясло от боли, думалось вообще плохо. А потом стало не до того.

В горле зарычало тусклое раздражение; Артур провёл рукой по лицу. При чём здесь вообще проклятое плечо? Отголоски разговора с этой чёртовой женщиной постепенно становились такими же назойливыми, как зуд под рёбрами от грёбаного туберкулёза. И, если с чахоткой поделать было нечего, то в собственной голове он был обязан навести порядок. Да и вообще, в безделье не было никакого проку.

Артур долго копался в повозке, пока не отыскал старый дробовик — ржавый, нерабочий. Артур и сам не знал, на кой чёрт он ему сдался раньше: возни с ружьём было больше, чем пользы, а самый сговорчивый скупщик, пожалуй, не дал бы за него и полсотни. Теперь нудное занятие было в самый раз. Он уселся под тентом и склонился над ящиком, что заменял стол. Долго и упорно чистил ствол и ударный механизм снаружи. Затем взялся разбирать, ворча и чертыхаясь под нос. Детали не поддавались, но Артур лишь упрямее сдвигал брови. Не заметил, что утро давно перестало быть ранним.

И вдруг появилось странное ощущение: на загривке волосы зашевелились, а в теле не дрогнул ни один мускул. Даже наоборот, по спине к плечам ползло что-то невесомое, но тёплое, ощутимое, как объятья…

Он резко тряхнул головой и оглянулся.

Солнце, чтоб его! Всего лишь чёртово солнце в кои-то веки пробилось сквозь деревья.

Артур снова чертыхнулся — уже на себя. Ну что за болван! Какие ещё, к чёрту, объятья?! Если только со смертью.«Ты умрёшь, Артур».

Что было в её ровном голосе — Завидная выдержка? Притворство? Равнодушие? — чёрт его знает. Он наивно полагал, что о таких вещах таким тоном говорят лишь бездушные циники вроде него. Будь эта чёртова женщина и впрямь безразличной, ему бы дышалось легче. Ну или хотя бы не приходилось возиться с ненужным ружьём, только бы отвлечься. Но нет, чёрт возьми! Ей, кажется, и впрямь было не всё равно.

Взгляд застыл на поеденном ржавчиной винте, удерживающем курок. Артур скребанул ногтем чёрный металл.

Странная штука: её слова звучали одновременно как приговор и как… вызов. Если, конечно, это были действительно её слова, а не издёвка его чёртового разума, в котором давно царил сущий бардак.

Артур поймал себя на том, что кочевал по лагерю за солнцем, пока оно наконец не скрылось за холмом. И как только Датч мог часами сидеть в своей палатке рядом с чёртовой пещерой, откуда даже в самый тёплый день веяло могильным холодом? Тот самый Датч, который думал осесть то в Калифорнии, то на чёртовом Таити.

Солнце ушло, и Артур решил вернуться к себе. Подхватил ружьё и тяжело поднялся от стола.

— Мистер Морган! — голос Сьюзан Гримшо зазвенел в его ухе, и Артур лениво обернулся. Она настигла его за считанные секунды, всё с тем же боевым настроем. — Вы не хотите чего-нибудь добавить в общую казну?

Артур возмущённо вскинул руку:

— Что? Я только принёс полсотни…

— Прекрасно, но этого недостаточно.

Мисс Гримшо сдвинула брови и упёрла руки в бёдра, с недовольством качая головой. Её глаза сверкали, как у голодного ворона, и Артур даже не попытался хоть что-то сказать. Заговорила Гримшо:

— Нам приходится ужиматься в еде, ещё и на охоту почти никто не ходит. А у вас отлично получалось! Лекарства давно не закупали, а в Сен-Дени их, между прочим, продают втридорога, но нам выбирать не приходится. Я уже молчу…

Всё шло наперекосяк, но некоторые люди не менялись. Чёрт его знает, хорошо ли это было. Но Артур с лёгкостью мог вообразить, как Гримшо выдаёт похожую тираду ещё где-нибудь в Неваде или в Блэкуотере, или в горах Гризли — в любом месте, где им приходилось туго. Она не жаловалась, нет. Она искала кого-то, кто решил бы проблему. Кого-то, кто мог решить. Славно, что Гримшо не мешкала, выбирая для этого Артура.

Правда, её ястребиный взгляд не обременял.

Хэзер смотрела в упор. Пристально, бесстыже, и что хуже — видела. Видела его — уставшего, заросшего, бледного дикаря. Видела его грёбаную чахотку. И, чёрт бы её побрал, видела всё то, что не должна была. То, до чего никому и никогда не было дела — и это было правильно. Эта чёртова женщина не отворачивалась. Не тогда, когда это делали другие, не тогда, когда он ждал этого от неё. Смотрела так долго, что, кажется, он и сейчас, в десятке миль от города, всё ещё ощущал на себе этот — её — взгляд. Под этим взглядом хотелось злиться, чертыхаться или, наоборот, остервенело стискивать зубы.

Мисс Гримшо уставилась на него, вскинув брови. Артур встрепенулся.

— Ладно-ладно, — протянул он, пока она не начала новую отповедь. — Посмотрю, что смогу сделать…

Гримшо отрывисто кивнула.

— Надеюсь на вас, мистер Морган. — И пошла прочь.

Артур глядел ей вслед, потирая виски. К губам пробилась горько-ядовитая усмешка.

Пожалуй, и в чёртовой бессоннице можно было отыскать свою пользу. Артур и прежде никогда не был соней. Теперь, просыпаясь задолго до рассвета почти каждый день, он обрёл возможность лицезреть лагерь в удивительном состоянии — в тишине и спокойствии. Все приткнулись каждый в свой угол, дозорные бродили в стороне, а здесь, у костра, он был один. Почти наощупь шевелил угли, раздувал пламя, стараясь обойтись без кашля. От земли тянуло холодом, в пещере подвывал ветер.

Когда огонь разгорелся, Артур поставил кофейник и примостился на бревно. Пустой взгляд уставился в ползущее по дровам пламя. И в голове у него было так же пусто. Только эта пустота была тяжёлой и бесплодной. Вода закипела. Он бросил в кофейник зёрна и снова сгорбился на бревне нескладной горгульей. Потянуло горьковатым ароматом. В горле запершило.

Артур полез в карман за сигаретами, но пальцы наткнулись на мягкую прохладную ткань. Шёлк. Рука застыла; в голове — спешно и почти испуганно — прозвучала первая за это утро мысль: «Её лента». Он медлил. Будто, если вытащит, за лентой потянется и всё остальное: очередной клубок размышлений, беспокойные воспоминания, сомнения и вся прочая чертовщина, от которой теперь приходилось отмахиваться, как от треклятых москитов в болотах.

Артур резко выдохнул через нос. Дёрнул ленту наружу — грубо, враждебно. И рука тут же метнулась к огню. Лента вздрогнула, затрепетала под горячим воздухом, и его рука замерла. Замерла, чтоб его. Он смотрел, как языки пламени лениво тянутся к шёлковым концам, а лента извивается, будто уворачиваясь. Всё же было так просто, чёрт возьми! Разжать пальцы, и через несколько секунд с чёртовой лентой, чёртовым напоминанием будет покончено. Зубы скрежетали от злости, но пальцы не подчинялись. И Артур едко усмехнулся про себя. Хорош, болван! Неужто и впрямь думал, всё дело в проклятой ленте? Знал ведь — с ней или без неё эта чёртова женщина всё равно бы нашла путь в его безмозглую голову.

И вот она уже была здесь, с ним, незваным визитёром, а он не мог даже бросить в неё пару-тройку острот. Не мог отмахнуться, защититься от её бессовестного вторжения.

— Чтоб тебя, — глухо прорычал Артур, сминая ленту в кулаке.

Кофе бурлил, а его злость выдохлась. Осталось что-то терпкое, тоскливое, чёрт его знает. Пожалуй, в холодной темноте среди храпа и треска поленьев не стоило надеяться на умиротворение. Ему — так тем более.

По плечам прошёл озноб.

Артур потягивал кофе, и каждый горячий глоток отдавался в груди секундным спазмом. Взгляд то смотрел в огонь, то поднимался в темноту над пламенем — ищущий, но усталый.

Оказалось легко вообразить, как Хэзер сидит напротив. Кривит губы и жмётся, бросая косые взгляды по сторонам и не прекращая язвить о том, в какую щель забилась печально известная банда ван дер Линде. Потом долго молчит и вдруг говорит о какой-то мелочи, вроде вкуса кофе или его угрюмой физиономии, которая мрачнее сумеречной мглы. А то ещё пошутит, что хотя бы в свете костра он не похож на старый памятник.

Поднося кружку ко рту в очередной раз, Артур понял, что его губы перекосились в ухмылке. Торопливо глотнул, чтобы её стереть, и тут же зашипел, когда горячий кофе прошёлся по языку.

А всё из-за этой чёртовой женщины! Всё из-за того…

Он клацнул зубами по краю кружки и обречённо поморщился. Пустоту в голове пронзил набат.

Из-за того, что оба уже были другими людьми, но всё равно он чувствовал себя рядом с ней чертовски неправильно — как прежде.

Уступ оказался удобным: в полутени, с подветренной стороны; олень в низине и ухом не повёл. Артур опустился на одно колено, натянул тетиву. Лёгкий щелчок языком, олень вскинул голову, и через секунду стрела пронзила его горло. Спускаясь по склону к добыче, Артур почти улыбался: быстро выследил, не спугнул внезапным кашлем, ещё и убил одним выстрелом. Чёрт, может, он был не такой уж и развалиной?..

Мистер Пирсон аж подпрыгнул и едва не выронил из рук бутылку, когда Артур тяжело сбросил тушу оленя на разделочный стол.

— Мистер Морган! — Лицо Пирсона стало похоже на морду разжиревшего, вечно довольного жизнью кота. — Что бы мы без вас делали!

«Твоим людям придётся обходиться без тебя рано или поздно».

Артур едва не закатил глаза. Тут же снисходительно фыркнул, потирая плечо:

— Нашли бы другого мальчика на побегушках.

В его тоне не было ни яда, ни насмешки, ни даже раздражения, а скорее, ироничное понимание, и мистер Пирсон так же понимающе крякнул в ответ.

Хороший день кончился, так толком и не начавшись. Пока лагерь ожидал мясной обед, Артур расплачивался за удачную охоту: до самого заката его донимал грёбаный кашель — не надсадный, но навязчивый, как законники; в теле ощущалась странная скованность — словно бы ему на спину приладили седло, а на груди затянули подпругу да так сильно, что, вдохни чуть глубже, и ремень врежется под рёбра. Из рук всё валилось. Изматывала не чёртова болезнь, а его собственное раздражение от этой болезни.

На ящике всё ещё стояла миска уже давно остывшего рагу, и Артур скривился от одного взгляда на еду. Погасил лампу, скинул сапоги и лёг на койку. Свинцовая тяжесть из района лба разошлась по всей голове; на глаза давило. Не прошло и полминуты, как пробудился чёртов кашель. Артур перевернулся со спины на бок, чтобы избавиться от ощущения, что у него на груди лежит могильная плита. Жёсткая кровать — всё та же кровать из уложенного на ящики матраса — начала давить на рёбра. Артур гневно выдохнул. С каких пор он стал таким, чёрт возьми, неженкой?

Лагерь ещё не спал. Шуршали шаги, шелестели голоса, позвякивала посуда. Всё это был знакомый шум, за эти годы ставший ему чу́дной колыбельной. Правда, последние пару недель даже она не всегда помогала заснуть. То ли колыбельная испортилась, то ли испортился он сам. Свист его дыхания всё равно звучал громче, и Артур отчаянно вслушивался в бормотания лагеря, чтобы не вспоминать, о чём говорит этот грёбаный сип на каждом выдохе и вдохе.

Ему даже удалось задремать. Наверное, ненадолго, но сон испарился от чьего-то резкого голоса. Кто-то ругался неподалёку. Артур даже не стал прислушиваться, чтобы понять, кто и что не поделил в этот раз. Склоки теперь были такой же обыденностью, как звон черпака, зовущий всех на ужин. Они спорили, он ворочался. Потом со стороны костра дозорных начали доноситься пьяные возгласы Дядюшки и кого-то ещё, громкого — наверное, Билла. Артур перевернулся на спину. Снова закашлялся. Снова перевернулся на одеревеневший бок. Казалось, он теперь слышал каждый шум в отдельности и всё разом: резкие голоса, возню, топот лошадей, скрип верёвок, подвывание ветра в пещере, кряканье деревьев, звон бутылок, бряцание оружия, шарканье шагов… Чёрт возьми, будто вокруг него собиралась невидимая армия. И чем истовее он пытался не слушать, тем острее всё это слышал. Датч снова наставлял кого-то…

Артур натянул одеяло по самую макушку в дурацкой попытке спрятаться. Всё равно оно не грело.

Перед закрытыми глазами вдруг возник залитый солнцем дворик. Проклятый «милый дворик». Какого чёрта он о нём думал? И думал ли вообще? Картинка появилась без спросу. Такая чертовски яркая и… реальная, будто более подлинная, чем тяжесть одеяла и запах старой шерсти. Будто он вновь сидел там, пригревшись у тёплой шершавой стены. Бродил взглядом из-под полуприкрытых век по спутанным ветвям плюща на стене напротив. И слушал тишину, созревшую из шума Сен-Дени и их с Хэзер молчания. Он подумал о Хэзер, и её образ тут же явился из ниоткуда: вот она поднимает дольку яблока и с улыбкой произносит тост в честь Боудикки, а сам он чувствует терпкую горечь воспоминаний… и благодарность за этот жест, за само напоминание. Он сидел там, у тёплой стены, не думая ни о чём, словно был уверен, что в его распоряжении всё время мира, а потому он мог просто слушать тишину и молчать. И она молчала вместе с ним. Её присутствие было незаметным, но почему-то ценным. Какая-то дурацкая бессмыслица!.. Тишина не была пустой, молчание было беседой. И время… чёртово время, которое теперь вдруг стало иметь значение, тогда, в этом проклятом «милом дворике», будто бы текло медленнее, будто бы давало ему шанс… На что? Задуматься? Что-то осознать? Или просто, чёрт возьми, отдышаться? Даже сейчас, в этом воспоминании он слышал голос собственного эгоизма. Не хотел уходить. Хотел остаться. Благо с воспоминанием проще — оно не обременяло. Открой глаза, и всё кончено. Но он не открывал. Впитывал это несуществующее солнце, эту иллюзорную тишину, и это странное чувство приятной медлительности.

Когда же Артур всё-таки открыл глаза, вокруг был предрассветный туман, а лагерь давно затих. Он медленно сел, закашлялся; босые ступни свело от холодной почвы под ногами; насквозь вымокшая от пота рубашка отвратительно липла к телу. Тяжёлый неясный взгляд задержался на огрызке светлеющего неба меж деревьев. Проклятье, он даже не заметил, как уснул, ещё и проспал всю ночь. Чёрт знает, стало ли ему менее паршиво, но в голове стояла тишина — лёгкая и мягкая, как вата. И, глядя из-под сведённых бровей на восток, он почему-то думал о солнце в том треклятом «милом дворике».