Сказки для Пети (джен)

Тарас Петрович, задержавшийся в департаменте из-за срочного донесения, вернулся домой позже обычного — уставший, с красными от холода щеками, но с неизменным сиянием в серых глазах. Он ещё не снял мундир, и серебряное шитьё на его воротнике тускло поблескивало в свете лампы. Пока он отогревался в столовой, туда, по-пластунски преодолевая ворс ковра, приполз Петя под присмотром матери.

— Ого! Посмотрите на этого шпиёна! — Тарас Петрович, отставив чашку, подхватил сына и поудобнее устроил его на коленях. — Что, Пётр Тарасович, мама тебе вчера сказывала, будто бумага с печатью — это стена каменная? Будто если в документе написано «был в Москве», то в Петербурге тебя и духом быть не могло?

Анастасия Андреевна присела напротив, поправляя кружевной воротник домашнего платья. Принесённую с собой книгу в дорогом переплёте — недавнее издание по египтологии — она положила на стол, отодвинув вазочку с пастилой, и раскрыла на закладке, надеясь урвать десять минут чтения, пока муж возится с Петей. На белоснежной матовой бумаге была видна искусная литография: шакалоголовый бог Анубис опускал на чашу весов страусиное перо Истины, уравновешивая его с сердцем умершего.

— Положим, Тася, я говорила о незыблемости алиби. Если оно подтверждено свидетелями и письменными доказательствами, то для следствия это — истина в последней инстанции. Весомый, неоспоримый факт. Разве нет?

Тарас, только что делавший Пете «козу», покосился на иллюстрацию. Он прищурился, потянулся за пастилкой и, разломив кусочек, усмехнулся.

— Весомый, говоришь? Ну, слушай тогда, брат Петя, сказку о «Хитром Горине и комочке Правды». Жил-был в нашем граде один пройдоха, по фамилии не то Орлов, не то Соколов… — Тарас щёлкнул ногтем по краю раскрытой страницы. — Назовём его для важности Гориным* * *

Задумал этот Горин у своего компаньона векселя выкрасть, да так, чтобы ни одна ищейка на него и тявкнуть не посмела. А компаньон жил в Гатчине, в доме уединённом.

Придерживая сына одной рукой, Тарас взял со стола чайную ложку и медленно повёл ею по скатерти, изображая движение поезда.

— Купил наш Горин билет на вечерний поезд до самой Варшавы. И не просто купил, а в вагоне первого класса рассыпался в любезностях: проводнику на чай дал, у соседа по вагону табакерку попросил, в ресторане заказ сделал на час вперёд. По всем бумагам выходит — едет человек в Европу, любуется видами, кофе пьёт. Проводник готов под присягой подтвердить: «Господин Горин из купе №4 не выходил, дверь на засов заперта была».

Петя, заворожённый блеском ложки, замер, не сводя глаз с отцовской руки. Настя же смотрела не на ложку, а в лицо мужа, ожидая подвоха.

— Но вот тут, сынок, и кроется дьявольское лукавство, — голос Тараса стал вкрадчивым. — Поезд-то наш в Гатчине делает техническую остановку на две минуты — воду в котёл залить. Горин, как акробат цирковой, из окна купе выпорхнул, по путям проскользнул, а там его уже ждал лихач на быстроногом рысаке. Пока поезд паром пыхтел да колёса в обход Гатчинских болот крутил, Горин на извозчике долетел до дома компаньона, дело своё чёрное сделал, векселя прибрал и — внимание, Анастасия Андреевна! — на следующей станции, где поезду до́лжно будет полчаса под парами стоять, он уже тут как тут и этого «Железного Коня» дожидается.* * *

Тарас резко стукнул ладонью по столу, изображая финал манёвра. Петя от неожиданности подпрыгнул на его колене, а затем серьёзно выпятил нижнюю губу и изо всей силы хлопнул ладошкой по скатерти в ответ, подражая отцу. Блестящая ложка, лежавшая на блюдце, тонко звякнула.

— Ого! Ишь ты, как развоевался! — хохотнул Тарас, подхватывая сына удобнее. — Ну и вот. Горин наш в свой вагон с другой стороны забрался, в купе своё прокрался, дверь изнутри опять запер и в колокольчик звонит: «Где мой кофе, любезный? Что-то долго не несут!». Проводник влетает, кланяется, кофе ставит и думает: «Весь путь барин на месте сидел, никуда не отлучался». И в билете его — дырочка прокомпостирована, и свидетелей — целый вагон. Идеальное алиби! Чистая юридическая правда!

— И как же ты его раскусил, Добрый Молодец? — улыбнулась Настя. — Ведь по твоему рассказу — он всё предусмотрел.

— А сгубила его его же хитрость, Петенька. Чтобы успеть обернуться, пока поезд воду пьёт, Горин нанял самого дорогого лихача на рессорном экипаже. Но тот за двойную плату так торопился, так разогнался, что не вписался в поворот, да и застрял в придорожной канаве. Горину пришлось самому из пролётки выпрыгивать и оттуда её выталкивать, — Тарас рассмеялся. — Когда мы его в Варшаве-то встретили, он всё на свой пробитый билет указывал: «Я, мол, в поезде был, вот и дырочка, и проводник подтвердит». А я гляжу под стол — на сапогах его лакированных, дорогих, прямо между каблуком и подошвой, кусок красной глины застрял. А глина такая — жирная, багровая — только в одном месте в округе встречается: аккурат по дороге к тому дому в Гатчине, где кража случилась. Там потом и отпечаток его каблука обнаружили. Приметный такой, с рисунком львиной лапы. Вильгельм Карлович всё сфотографировал и в протокол занёс.

Тарас перевёл взгляд на раскрытую книгу и ткнул пальцем в изображение весов на картинке, а затем назидательно поднял его, почти касаясь носа сына.

— Видишь, Пётр Тарасович? У древних египтян на одну чашу клали сердце, а на другую — пёрышко Истины**. Если сердце было полно грехов, то оно перевешивало. Так и у Горина: всё его «чистое» алиби — с поездом, кучей свидетелей, пробитым билетом — оказалось лишь огромным куском лжи, который потянул его вниз.

А ещё запомни, брат: преступник может обмануть и часы, и кондуктора, но он никогда не сможет обмануть саму землю, по которой ходил.

Петя, словно поняв мораль истории, решительно схватил отца за палец и радостно взвизгнул.

— Ну всё, Тарас-следопыт, — Настя поднялась, забирая сына. — Твоя «гатчинская глина» сегодня победила мой «аптекарский рецепт». Но это — случайность. Улика, которую ты нашёл, — это подарок судьбы, а не торжество метода. Так что учти — в следующий раз я подберу дело с более тщательной экспертизой.

Но тут Настя вдруг остановилась, качнула притихшего Петю и спросила:

— Погоди, погоди, Тася. А почему именно на Горина подозрение пало?

Тарас, уже успевший расстегнуть две верхние пуговицы мундира и с наслаждением вытянуть ноги, замер. Он посмотрел на жену — та стояла вполоборота, прижимая к себе Петю, и глядела на него с тем самым прищуром, который в юридических кругах называли «аналитическим сомнением».

— Действительно, Тарас, — Настя чуть качнула головой. — Если алиби было столь безупречно, а Горин — столь любезен и щедр на чаевые, с чего бы следствию вообще пришло в голову проверять его сапоги? Это ведь не логично. Должна быть зацепка. Что-то, что вывело тебя на след раньше, чем ты увидел грязь.

— О! Зришь в корень, Анастасия Андреевна! Вот сразу видно — юридический ум. Ведь и правда: в поезде несколько сотен пассажиров, в Гатчине — тысячи жителей, а я, стало быть, сразу к господину Горину с его сапогами прицепился?

Тарас весело взглянул на жену. В его глазах, подёрнутых усталостью, снова заплясали искорки того самого охотничьего азарта, за который Настя так его любила. Притянув к себе чашку с чаем, он подмигнул Пете, который, почувствовав заминку в финале, немедленно передумал засыпать. Сделав глоток, Тарас обвёл ложкой в воздухе таинственный круг и продолжил:

— Видишь ли, Петя, в нашем деле есть такая штука — мотив.

Векселя-то в сейфе лежали бланковые. Это, брат, почти как ассигнации: в них имя получателя не вписано. Кто бумагу в банк принесёт, тому и золото в руки. Любой воришка мог позариться! Потому-то следствие и буксовало — кражу легко было свалить на случайного налётчика.

Тарас снова пригубил чай, не сводя глаз с жены.

— Но я-то узнал, что Горин наш в таких долгах, что эти бланковые листы для него — последний шанс не пойти по миру. Чужому вору ещё найти тот сейф надо, взломать его, не подняв шума… А Горин в том доме был своим человеком. Он точно знал, где компаньон прячет ключ. Это был шаг отчаянья: украсть всё и одним махом с долгами покончить.

Тарас отставил чашку и протянул руку к сыну. Настя подошла ближе. Тарас осторожно загнул один палец на пухлой ручонке Пети, который внимательно следил за каждым его движением, и понизил голос до заговорщицкого полушёпота:

— Но не это главное. Главное то, что Горин наш был из породы «слишком старательных» сказочников. Прихожу я к потерпевшему в Гатчину — тот в слезах, волосы всклокочены, сейф разворочен. Спрашиваю: «Кого подозреваете, сударь?». А тот отвечает: «Кого угодно, только не Горина! Он мне вчера из самого поезда, с первой же станции телеграмму прислал: «Лечу, мол, в Европу, скорблю о наших бедах, скоро буду».

— И что же в этом дурного? Телеграмма — это ведь просто знак внимания?

— Вот именно, Настенька! Слишком много внимания. Представь: человек едет за границу, у него чемоданы, проверки, билеты, суета… Станет ли он на первой же кочке выпрыгивать, чтобы телеграмму слать о том, как он «скорбит»? Это, Петя, называется — «закрепление алиби». Горин так боялся, что про него подумают, что заранее начал кричать: «Меня здесь нет! Я уехал! Посмотрите на штемпель!».

Но окончательно он «погорел» на чистой психологии. Когда мы приехали к нему в Варшаву, в гостиницу «де Брюль» — знаешь, что он сделал первым делом, когда я только порог переступил? Он не спросил: «Что случилось?». Он не спросил: «Почему полиция?». Он, не дожидаясь ни единого слова, выложил на стол билет и крикнул: «Меня там не было, я всю ночь в поезде ехал, вот доказательство!».

Анастасия Андреевна понимающе кивнула.

— Excusatio non petita, accusatio manifesta… Оправдание, которого не просили, есть признание вины.

— Именно! — Тарас победно хлопнул по столу. — В юридической науке, для судов наших это, может, и косвенная улика, а для меня — чистая явка с повинной. Если человек, завидев городового, кричит «я не крал булок», значит, булки у него за пазухой ещё тёплые. Так что, Настенька, подозрение пало на него по законам логики, а прихлопнули мы его уже по факту — гатчинской глиной.

Он поднялся, чувствуя, как усталость берет своё.

— Ну, теперь-то следствие окончено? Или у защиты остались вопросы к Доброму Молодцу?

Настя улыбнулась, и, окончательно направляясь к дверям с притихшим сыном, мягко коснулась плеча мужа, стирая невидимую пылинку с серебряных нитей воротника.

— Психолог ты мой доморощенный… Иди уже, снимай мундир да есть садись. И не вздумай говорить, что и я подозрительно добрая, раз тебе ужин согрела.

— Ну, в твоём случае, Анастасия Андреевна, мотив ясен, — Тарас поцеловал жену в лоб, провожая её взглядом. — Хочешь поскорее спровадить мужа, чтобы в тишине свои латинские дигесты штудировать!

* * *

трасология — наука о следах.

** да, Тарас Петрович знаком не только с Клеопатрой, но и с древнеегипетскими богами).

* * *

если вам кажется, что вы уже встречали сюжет о создании алиби с помощью поезда, то вам не кажется).

* * *

Гор — в древнеегипетской мифологии бог с головой сокола, сын Осириса.