Лёд в голове (джен)

1. Ожидание

Оказалось, что ждать — это работа.

Лина не знала об этом раньше. В прошлой жизни — той, где она была Лёд, — ждать было нечего: мысль, команда, отклик. Между «захотела» и «сделала» помещалось столько времени, сколько нужно свету, чтобы пробежать по волокну от Медведкова до Осаки, то есть примерно нисколько.

Даже в те семь месяцев на диване она, если разобраться, не ждала. Ждут чего-то. А она просто сидела в конце очереди к пункту 7.4, подпункту «в», и очередь двигалась сама, без её участия.

Теперь у неё было два дня, и в конце этих двух дней стояло что-то, чего могло не случиться, и вот это и называлось ожиданием.

Оно было физическим. Оно давило под рёбрами, как проглоченный камень.

— Ты опять лежишь и смотришь в потолок, — сказала Рита утром первого дня.

— Я не смотрю. Я считаю.

— Сколько?

— Восемьдесят одна, — сказала Лина. — Панелей. Из них у семнадцати сколот угол, у трёх подтёк, а вон та, над раковиной, вставлена вверх ногами, потому что рисунок перфорации не совпадает с соседями.

Рита посмотрела наверх. Потом на Лину. Потом опять наверх.

— Она правда вверх ногами, — сказала она с некоторым ужасом.

— Правда.

— Три года я под ней хожу.

— Ну вот, — сказала Лина. — Теперь будете знать.

— Спасибо, — с чувством ответила Рита. — Теперь я буду знать. Теперь я каждый раз, заходя в свой медблок, буду смотреть на эту панель и думать о ней. Ты понимаешь, что ты сделала с моей жизнью?

— Простите.

— Не прощаю. — Рита воткнула ей в вену иглу с профессиональной нежностью. — Сожми кулак. Разожми. Так, кровь пошла... Слушай, а ты вот эту свою способность когда-нибудь выключаешь?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. — Лина смотрела, как тёмная струйка ползёт по трубке в пробирку. — Это не способность. Это как слышать. Вы же не выключаете слух. Вы просто перестаёте замечать, что слышите холодильник.

— И тебя это не бесит?

Лина честно подумала.

— Бесит, — сказала она. — Особенно ночью. Днём есть чем занять — а ночью оно начинает считать что попало. Один раз я всю ночь считала, сколько раз сосед за стеной перевернётся. Двадцать девять. Я потом два дня на него злилась и не могла объяснить за что.

Рита закрыла пробирку крышечкой, встряхнула, поставила в штатив.

И сказала, не оборачиваясь:

— Вот поэтому я и не спорю с Куратором насчёт тебя. Хотя очень хочется.

Дни в бункере были устроены просто и глупо.

Подъём в семь — потому что Рита считала, что режим лечит лучше половины препаратов, и в этом, к сожалению, была права. Завтрак. Осмотр. Забор крови. Портативный томограф — тяжёлая штука на колёсиках, которую Рита прикатывала, ругаясь на порог. Потом «шевеление», термин Ритин: двадцать минут ходьбы по коридору уровня «Б», туда и обратно, с постепенным увеличением дистанции.

Потом — пустота до обеда.

Потом обед и снова пустота.

Пустоту Лина забивала мануалами.

Их принесла Молли — целую стопку, распечатанных на плохом принтере, с полосами от тонера. «Нейроинтерфейс серии Т-9: руководство по эксплуатации». «Протоколы синхронизации в распределённых сетях: седьмая редакция». «Основы безопасности при работе в глубоких слоях». Последнюю Лина прочитала за сорок минут, нашла девять ошибок и две откровенные глупости, о чём немедленно сообщила.

— Ты уверена? — усомнилась Молли.

— На странице сорок один написано, что при потере несущей надо немедленно инициировать аварийный выход. Это неправильно.

— А как правильно?

— Досчитать до трёх, — сказала Лина. — Потому что в восьми случаях из десяти несущая восстанавливается сама, а аварийный выход бьёт по мозгу сильнее, чем три секунды без связи. Тот, кто это писал, ни разу не терял несущую в реальном рейде. Он писал по инструкции для тренажёра.

Молли забрала брошюру, посмотрела на обложку.

— Знаешь, кто автор?

— Нет.

— Куратор.

Возникла пауза.

— Ну, — сказала наконец Лина, — тогда он писал это очень давно.

— Восемь лет назад.

— Значит, очень давно и в очень плохом настроении.

-

2. Сорок восемь вариантов

Асклепий-4 стоял в углу медблока и был счастлив.

Он вообще всегда был счастлив: это, судя по всему, входило в спецификацию. Довоенные производители медицинской техники твёрдо верили, что пациенту в тяжёлом состоянии больше всего не хватает бодрости, и вкладывали её в прошивку с щедростью человека, солящего чужой суп.

— ДОБРОЕ УТРО! — сообщил он, когда Лина в первый раз подошла к нему вплотную. — ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ — МОЙ ПРИОРИТЕТ!

— Здравствуй, — сказала Лина. — Я пришла за твоим паролем.

— ОТЛИЧНЫЙ ВЫБОР!

— Ты даже не представляешь.

Она села перед ним на пол, скрестив ноги — по-турецки, как на диване, и от этой позы неожиданно потеплело внутри, потому что тело помнило.

Инструменты она выпросила у Риты: отвёртку с намагниченным жалом, служебный планшет со сдохшей на треть батареей, кусок шлейфа и терпение. Терпение Рита не давала, но Лина принесла своё.

Винт с содранной шляпкой поддался с четвёртой попытки.

Под щитком обнаружилось именно то, что Лина и ожидала: сервисный порт довоенного стандарта, покрытый пылью, и рядом — от руки, шариковой ручкой, полустёршееся: «не работает».

— Работает, — сказала Лина порту. — Просто вы не умеете.

Логика была простая и старая, как сам Асклепий.

Пароли этой серии генерились из серийного номера и даты прошивки — производитель считал, что так «безопаснее», потому что серийник знает только сервис-инженер. Производитель ошибался: серийник был выбит на корпусе, на боковой панели, под слоем краски и трёх наклеек с логотипом клиники, которой больше не существовало.

Лина отскребла краску ногтем.

Серийник читался: AS4-РФ-00871-Э.

Дальше — арифметика. Дату прошивки она не знала, но диапазон был известен: модель выпускалась четыре года, прошивки выходили раз в квартал, итого шестнадцать вариантов. Плюс три возможных схемы преобразования, производители любили менять их между ревизиями — итого сорок восемь.

Сорок восемь вариантов, по три секунды на попытку с учётом таймаута, плюс блокировка после каждой пятой на две минуты.

Двадцать одна минута работы.

Лина растянула её на два часа, потому что торопиться было решительно некуда, а ещё потому — она себе в этом честно призналась — что это было первое настоящее дело за семь месяцев, и заканчивать его не хотелось.

— Что ты делаешь? — спросила Рита часа через полтора, зайдя и обнаружив в углу медблока сидящего на полу ребёнка, разобранного робота и шлейф, тянущийся через пол.

— Работаю.

— Ты должна лежать!

— Я лежала. Мне не понравилось.

— Тебе не должно нравиться, тебе должно быть полезно! — Рита воздела руки. — У тебя вчера был наркоз! У тебя шов! Ты вообще понимаешь, что такое шов?

— Три сантиметра синтетического импланта в поясничном отделе, — послушно сказала Лина, не отрываясь от планшета. — Двенадцать процентов риска нарушения работы ног, пятнадцать отторжения, тридцать неподъёма чипа, общий шанс шестьдесят пять при идеальном течении. Я не двигаюсь, я сижу. Сидеть можно, вы сами сказали.

— Я сказала «сидеть», а не «сидеть на бетонном полу в позе лотоса и ковыряться в медицинском оборудовании»!

— Это уточнение не было озвучено.

Рита открыла рот.

— Молли! — заорала она в коридор. — Молли, она формально права!

— Знаю, — отозвалась Молли откуда-то. — Привыкай.

Пароль сдался на тридцать первом варианте.

Экран служебного планшета мигнул, и на нём развернулось меню — уродливое, довоенное, с четырьмя пунктами и шрифтом, от которого болели глаза.

СЕРВИСНОЕ МЕНЮ АС-4

ДИАГНОСТИКА

КАЛИБРОВКА

РЕЧЕВОЙ МОДУЛЬ

СБРОС

Лина сидела и смотрела на пункт 3.

Она была абсолютно, полностью, безоговорочно в своём праве. Рита три года просила. Реплика «ЗДОРОВЫЙ СОН УЛУЧШАЕТ САМОЧУВСТВИЕ» посреди спинномозговой пункции была преступлением против человечества. Отключить речевой модуль было бы благодеянием — коротким, чистым, милосердным.

Лина открыла раздел.

Внутри лежали сто восемьдесят строк.

Она пролистала их сверху вниз. «ЗДРАВСТВУЙТЕ! Я АСКЛЕПИЙ-ЧЕТЫРЕ». «ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ — МОЙ ПРИОРИТЕТ». «ОТЛИЧНЫЙ ВЫБОР». «ВЕЖЛИВОСТЬ — ОСНОВА ЗДОРОВЫХ ОТНОШЕНИЙ». «СОВЕТ ДНЯ: ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ».

А внизу, в самом конце списка, под номером 180, обнаружилась строка, которая ни разу не прозвучала при ней.

«Я ЗДЕСЬ. ВЫ НЕ ОДНИ».

Лина долго на неё смотрела.

Условие вызова было прописано рядом, в служебном поле: «активируется при показателях пациента, соответствующих терминальному состоянию, если в помещении отсутствует медицинский персонал».

Кто-то её написал.

Какой-то человек тридцать лет назад сидел и составлял сто восемьдесят бодрых реплик про мытьё рук, и на сто восьмидесятой остановился и написал вот это. Для тех, кто останется в палате один. Он даже знал, что это никогда не проверят: такие условия не попадают в тестовые сценарии, потому что на тестах пациент не умирает.

Лина отложила планшет и посидела просто так.

Потом взяла обратно.

Она вычистила сто семьдесят девять строк. Каждую. С удовольствием, тщательно, не торопясь — «ОТЛИЧНЫЙ ВЫБОР» она удаляла дважды, потому что первый раз показалось мало.

Сто восьмидесятую оставила.

И добавила сто восемьдесят первую — свою.

— ГОТОВО! — сказала Лина, вставая и отряхивая штаны. — Рита, идите сюда.

Рита пришла с видом человека, который заранее знает, что ему не понравится.

— Асклепий, — торжественно сказала Лина. — Здравствуй.

Тишина.

Робот моргнул зелёным диодом и промолчал.

Рита медленно повернула голову.

— Асклепий, — повторила Лина. — Отличный выбор.

Тишина.

— Асклепий! Совет дня!

Тишина. Ровное, спокойное, благословенное молчание, нарушаемое только гудением вентиляторов на сорока восьми герцах.

Рита села на кушетку. Прямо так, как стояла, — села, сложила руки на коленях и минуты две сидела молча, глядя в стену. Лина забеспокоилась.

— Вам плохо?

— Мне хорошо, — сказала Рита сдавленно. — Мне так хорошо, что я, кажется, сейчас заплачу, а я не плакала с девяносто седьмого года и не собиралась начинать.

— Там ещё есть одна реплика, — сказала Лина. — Я её оставила.

— Зачем? Убери!

— Не уберу. — Лина упрямо мотнула головой. — Она хорошая. Она включается, только если пациенту очень плохо и в комнате никого нет.

Рита посмотрела на неё.

— И что она говорит?

Лина сказала.

Рита помолчала.

— Ладно, — сказала она наконец, откашлявшись. — Пусть остаётся. Не буду спорить с ребёнком, у ребёнка отвёртка.

Про сто восемьдесят первую реплику Лина никому не сказала.

Она вписала её в отдельное условие, простое и почти невероятное: активировать при обращении «Асклепий, я боюсь».

Текст был короткий:

«ЭТО НОРМАЛЬНО».

Она проверила один раз, ночью, когда все спали, и потом ужасно на себя злилась, потому что от того, что железка ответила ей чужими, ею же самой вписанными словами, стало почему-то легче.

Это, если разобраться, был самый глупый поступок в её жизни.

-

3. Немного

Рита приходила дважды в день.

Проверяла швы — водила над поясницей сканером, щёлкала языком, кивала. Делала забор крови. Прикатывала томограф, ругаясь на порог. Смотрела в экран, где ползли слои позвоночника, и говорила:

— Регенерация идёт по плану. Ещё немного.

На четвёртый раз Лина не выдержала.

— Что такое «немного»?

— В смысле?

— В прямом. — Лина села на койке. — «Немного» — это не число. Это шум. Вы говорите мне «немного» уже два дня, и за эти два дня «немного» не изменилось ни разу, из чего следует одно из двух: либо вы не измеряете, либо измеряете, но не говорите.

Рита медленно выпрямилась над томографом.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно.

— Хорошо. — Рита развернула к ней экран. — Смотри. Вот твой участок. Вот синтетика, три сантиметра. Видишь эти волокна?

— Вижу.

— Это нейронные мосты. Они растут от края импланта в обе стороны, навстречу твоим собственным. Вчера утром было двадцать два процента плотности. Вчера вечером — сорок один. Сегодня утром — пятьдесят восемь. Сейчас — шестьдесят три. Тебе легче?

Лина уставилась на экран.

— Да, — сказала она через несколько секунд. — Мне гораздо легче.

— Почему?!

— Потому что видно вторую производную, — сказала Лина. — Скорость роста падает. От двадцати двух к сорока одному — плюс девятнадцать. От сорока одного к пятидесяти восьми — плюс семнадцать. Дальше плюс пять за полдня. Она выходит на плато. Значит, к семидесяти-семидесяти пяти процентам всё замедлится почти до нуля, и это будет потолок. И значит, завтрашний тест будет не при ста процентах, а примерно при семидесяти. Вы это знали и не сказали.

Тишина в медблоке стала густой.

— Знала, — сказала Рита.

— Почему не сказали?

— Потому что семьдесят процентов — это нормально, — жёстко сказала Рита. — Это рабочая цифра. Полная плотность мостов не нужна для первого контакта, она вообще редко достигается сразу, она добирается неделями под нагрузкой. Я не сказала, потому что ты бы взяла это число и начала им себя грызть, а тебе нужно спать, а не грызть.

— Я всё равно не сплю.

— Вот именно поэтому.

Лина легла обратно на подушку и уставилась в панель, вставленную вверх ногами.

— Рита.

— Ну?

— Говорите мне числа. Всегда. Даже плохие.

— Лёд...

— Пожалуйста. — Лина повернула голову. — Я семь месяцев жила с числом «три процента». Оно было отвратительное. Но оно было моё, и я знала, где я. Когда мне не говорят число, я его достраиваю сама, а достраиваю я всегда хуже, чем есть, потому что так безопаснее. Вы своим молчанием не бережёте меня. Вы просто отдаёте расчёт мне, а я считаю злее вас.

Рита стояла над томографом.

— Ладно, — сказала она. — Договорились. Числа.

— Спасибо.

— Но за это ты будешь есть.

— Я ем!

— Ты ковыряешь. — Рита ткнула пальцем. — Ты сегодня оставила половину, и не спорь, я тарелку видела. Числа за еду, Лёд. Курс обмена такой.

Лина подумала.

— Грабёж, — сказала она.

— Медицина, — согласилась Рита.

-

4. Гоша и белковый коктейль

Про еду, впрочем, было отдельно.

С третьего кормления Рита перевела её на «восстановительный протокол», что на человеческом языке означало белковый коктейль с ускорителями регенерации: густую бледно-серую жидкость без вкуса, без запаха и, по глубокому убеждению Лины, без совести.

— Это бурда, — сообщила она.

— Это питание.

— Это бурда из пробирки.

— Это, — терпеливо сказала Рита, — тридцать два грамма белка, полный аминокислотный профиль и добавка, которая сейчас строит тебе нейронные мосты. Он и должен быть безвкусным. Если бы ты чувствовала вкус, значит, добавка распалась и не работает.

Лина посмотрела в стакан.

— То есть чем противнее, тем полезнее?

— В данном конкретном случае — да.

— Это очень удобная позиция для того, кто готовит.

— Я не готовлю. Я разбавляю порошок.

— Тем более.

На второй день в медблок заглянул Гоша.

Гоша оказался одним из тех двоих в форме без знаков отличия, что сидели у входа, — рыжий, конопатый, лет тридцати, с руками, на которых въелось что-то, что не отмывается. Он держал перед собой судок.

— Рита, — сказал он с порога, — я вот подумал...

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я подумал!

— Я три года знаю, что ты думаешь, Гоша. Ты думаешь притащить сюда своё мясо из бака и накормить им пациента, который на протоколе.

— Оно стерильное!

— Оно жирное.

— Оно, — сказал Гоша с достоинством, — на сто процентов настоящее.

Лина уронила стакан с коктейлем.

К счастью, стакан был пластиковый и почти пустой.

— Ты чего? — испугался Гоша.

— Ничего, — сказала Лина.

— У неё вывеска, — сказала Молли из угла, не отрываясь от своего планшета.

— Какая вывеска?

— Долгая история.

Гоша посмотрел на всех по очереди, ничего не понял и решил не углубляться.

— В общем, — сказал он, — я тут это. Бульон сварил. Я слышал, ей понравилось.

Он поставил судок на тумбочку и ушёл, потоптавшись в дверях лишние две секунды.

Рита посмотрела на судок.

— Протокол, — сказала она.

— Протокол, — согласилась Лина.

— С другой стороны, — сказала Рита, — калорийность в протоколе прописана, а происхождение калорий — нет.

— Это, — заметила Лина, — очень творческое прочтение документа.

— Молчи и ешь.

Бульон был даже лучше вчерашнего. Лина ела медленно — не из послушания, а потому что научилась за один раз: если есть медленно, удовольствие длится дольше, а удовольствий у неё пока было немного.

— Рита.

— М?

— А почему Гоша выращивает мясо?

— Потому что у нас автономный контур и завоз раз в две недели, а Гоша не может без работы руками.

— Нет, я не про это. — Лина покрутила ложку. — Он же боевик, да? Я видела мозоли — такие бывают от оружия, а не от инкубатора. Почему боевик выращивает курицу?

Рита села на табурет.

— Потому что до войны, — сказала она, — у Гоши была ферма под Клином. Настоящая, с землёй и с петухами. Её сожгли в девяносто седьмом, когда «Рос-Нейро» выжигало пригороды, чтобы лишить противника логистики. Он тогда пошёл воевать, и воевал очень хорошо, и до сих пор очень хорошо это делает.

Лина смотрела в миску.

— А теперь у него бак.

— А теперь у него бак, — согласилась Рита. — И он в нём растит куриц. И знаешь что? Он им даёт имена.

— Всем?

— Всем. У него сейчас в баке партия «Клавдия». Предыдущая была «Зинаида».

Лина посмотрела в миску ещё раз.

— Рита.

— Что?

— Я сейчас доедаю Зинаиду?

— Ты доедаешь Зинаиду.

— Это ужасно.

— Это ферма, — сказала Рита. — Ешь, Зинаида не обидится, она прожила счастливую жизнь в стерильном баке и умерла, не узнав, что была курицей.

-

5. Кабинет приходит сам

На вторые сутки к ней пришёл Куратор.

Без стука — просто вошёл, огляделся, взял от стены железный стул, тот самый, неудобный, на котором просидела восемнадцать часов Молли и сел.

Он выглядел иначе, чем в кабинете. Механический глаз не рыскал, а смотрел в одну точку. Живой был ясный и почти спокойный. И скрип — Лина прислушалась — скрип был реже: раз в пять-шесть секунд вместо постоянного.

Значит, он сейчас не в сети. Или не глубоко.

— Как ты? — спросил он.

— Скучно, — сказала Лина. — И голодно.

— Рита кормит.

— Рита кормит бурдой из пробирок.

— Это белковый коктейль с ускорителями регенерации. Он и должен быть безвкусным.

— Мне уже объяснили физику процесса. — Лина села повыше. — Меня не устраивает философия. Я хочу нормальную еду. Рамэн. Или пельмени.

Куратор усмехнулся. Третий раз за всё знакомство — Лина считала.

— Получишь, — сказал он. — После первого подключения. Если выживешь.

Он произнёс это ровно, без всякой жестокости, просто констатируя порядок вещей, — и именно поэтому по спине у Лины прошёл холод.

— Вы могли сказать «когда получится», — заметила она.

— Мог.

— Но сказали «если выживешь».

— Потому что второе правда, а первое — вежливость, — сказал Куратор. — Тебе нужна вежливость?

Лина подумала.

— Нет, — сказала она. — Мне нужны числа.

— Умница. Тогда вот числа: первое подключение к свежему импланту даёт осложнения в одном случае из восьми. Из этих осложнений тяжёлых — треть. Смертельных за последние десять лет по всем известным мне протоколам — четыре случая на две тысячи сто операций.

— Ноль целых девятнадцать сотых процента, — мгновенно сказала Лина.

— Верно.

— Это мало.

— Это мало, — согласился Куратор. — Но если случится с тобой, то будет ровно сто.

Помолчали.

Где-то за стеной Рита громыхала лотками. По коридору прокатилась тележка. Гудели вентиляторы.

— Завтра утром, — сказал Куратор. — Восемь ноль-ноль. Рита готовит оборудование. Я буду наблюдать из соседней комнаты. Молли — рядом с тобой.

— Почему вы из соседней?

— Потому что при первом контакте в помещении не должно быть посторонних активных интерфейсов, — сказал он. — У меня их семь. Твой чип свежий, он будет цепляться за всё подряд, как утёнок. Я не хочу, чтобы он выбрал меня.

Лина невольно улыбнулась.

— Как утёнок?

— Импринтинг, — сказал Куратор. — Первое, к чему он присоединится, станет для него эталоном топологии. Он потом полгода будет мерить все сети по этому образцу. Поэтому первым должен быть чистый полигон, а не человек, у которого в голове три посторонних канала.

— А если не получится? — спросила Лина.

Куратор встал. Поправил воротник рубашки — военной, без знаков отличия, застёгнутой на все пуговицы, как у людей, которые сорок лет назад научились так одеваться и больше не переучивались.

— Если не получится, пробуем через месяц.

— А если через месяц?

— Тогда я вскрою тебе позвоночник и поставлю чип вручную. — Он посмотрел на неё сверху вниз. — Мне нужен работающий хакер, Лёд. Я не привык отступать.

Лина выдержала взгляд.

Это было трудно — не из-за механического глаза, а из-за живого: живой был усталый и совершенно спокойный, и в нём не было ни угрозы, ни бравады, а было только сообщение о фактах.

— Знаете, что вы сейчас сказали? — спросила она.

— Что?

— Вы сказали, что если моё тело не заработает само, вы его почините насильно. — Лина склонила голову. — Именно это со мной уже делали. Дважды. В первый раз меня сделали в пробирке, потому что кому-то был нужен работающий биотехник. Во второй — отравили, потому что работающий биотехник стал работать не туда. Вы третий. Вы говорите те же слова.

Тишина.

Скрип механического глаза: ц-ц-ц.

— Да, — сказал Куратор. — Говорю.

— И вас это не смущает?

— Смущает, — сказал он. — Но не настолько, чтобы я передумал. Я не буду тебе врать, что я хороший. Я тебе скажу проще: разница между мной и «Крайо-Джен» ровно одна. Они не спрашивали. Я спросил. Ты сказала «да».

— Под угрозой утилизации.

— Под угрозой утилизации, — согласился он. — Это плохой выбор. Но он был.

Он пошёл к двери. У двери остановился.

— И, Лёд.

— Что?

— Если завтра не получится — это не будет твоей виной. Что бы тебе ни говорила твоя голова в три часа ночи.

Он вышел, оставив после себя запах старого табака.

Лина осталась сидеть.

Она поймала себя на том, что впервые за все эти дни не знает, как классифицировать человека. У неё была таблица: «опасен / безопасен», «врёт / не врёт», «нужна ему / не нужна». Куратор помещался во все ячейки одновременно, и таблица от этого трещала.

— Молли, — сказала она вслух.

— Тут я.

— У него в кабинете веточка в банке. Кривая, с двумя листиками. И воду меняют.

— Знаю.

— Кто её принёс?

Молли долго молчала.

— Он, — сказала она. — Сам. Полтора года назад. Поднялся наверх, отломил и принёс.

— Зачем?

— Не знаю, — сказала Молли. — И не спрашивала. И тебе не советую.

-

6. Три часа ночи

Ночь Лина почти не спала.

Она лежала на койке и перебирала варианты — не потому, что это могло помочь, а потому, что мозг не выключался, а работу ему никто не дал. Успех. Провал. Боль. Осложнение. Отторжение.

И самый страшный вариант, который она старалась не формулировать и всё равно сформулировала где-то в районе половины второго:

Тишина.

Не смерть. Не паралич. А то, что кнопку нажмут, и не будет ничего. Опять ничего. И придётся возвращаться в ту пустоту, где нет ни цвета, ни звука, ни бега по позвоночникам городов, — только теперь уже насовсем, потому что второго раза с тремя процентами не бывает, второй раз три процента не выпадают.

Хуже всего было то, что она теперь знала, каково это.

Семь месяцев назад ей отрезали мир, но у неё оставалось незнание: она не знала, что будет дальше, и это незнание было чем-то вроде обезболивающего. А теперь она знала точно: будет диван, будут ромбики, будет счёт трещин и лапша «Кураноки» на полу.

И ещё будет вот что: она уже успела привыкнуть к другому.

Она поймала себя на этой мысли и ужаснулась. Два дня. Всего два дня — бульон, вентиляторы на сорока восьми герцах, ржавый смех Молли, ругань Риты, лес за сеткой, — и она уже привыкла. Человек привыкает к хорошему за двое суток. Это было чудовищно несправедливо устроено.

В два сорок она сдалась и села.

В два пятьдесят три посмотрела на угол, где стоял Асклепий, и — стыдясь себя, злясь на себя, презирая себя — сказала в темноту:

— Асклепий, я боюсь.

Диод мигнул.

— ЭТО НОРМАЛЬНО, — сказал робот.

Собственные слова, отданные железке и полученные обратно, почему-то работали.

Она это записала в мысленный протокол как «явление, требующее объяснения», и объяснения не нашла.

В три ноль семь она услышала шаги.

Мягкие, почти бесшумные — Молли ходила так, что даже Лина с её слухом ловила только смещение воздуха.

— Не спишь? — Молли села на железный стул.

— Не могу.

— Боишься?

— Да, — сказала Лина. Помолчала. — Это, кстати, странно.

— Что странного?

— Я раньше не боялась. Совсем. — Лина обхватила колени. — Я заходила в такие системы, что взрослые дядьки в корпорациях потом писали заявления по собственному. Я в девять лет остановила движение на кольцевой на четырнадцать минут и не почувствовала вообще ничего, только досаду, что четырнадцать, а не пятнадцать, — некрасивое число. А сейчас лежу и трясусь, как заяц.

Молли помолчала.

— Потому что раньше ты ничего не теряла, — сказала она. — У тебя были только способности. Способность нельзя потерять — её можно только не применить. А теперь у тебя есть надежда. Надежду терять страшнее, чем код.

Лина повернула голову.

В темноте зеркальные линзы Молли не отражали ничего — света не хватало, — и от этого казались просто двумя тёмными кругами. Впервые она выглядела не пугающе, а как обычный уставший человек, который в три ночи сидит на неудобном стуле.

— А ты чего боишься? — спросила Лина.

— Я?

— Ты.

Молли ответила не сразу, и Лина уже привыкла, что эти паузы — не отказ, а работа.

— Я боюсь, что ты не справишься, — сказала Молли.

— Спасибо, — мрачно сказала Лина. — Очень поддерживает.

— Дослушай. Я боюсь не за тебя. То есть за тебя тоже, но не в первую очередь. — Молли наклонилась вперёд, поставив локти на колени. — Я боюсь, что если ты не справишься, Куратор пойдёт другим путём. Он умеет. У него есть другой путь, он его давно посчитал и держит в резерве, и этот путь кровавый. Ты — короткая дорога. Ты — тихий вариант. Если тихого варианта не будет, будет громкий.

— Насколько громкий?

— Достаточно, чтобы я потом не спала.

Лина обдумала это.

— То есть меня взяли не потому, что я гений, — сказала она. — А потому, что я дешевле, чем война.

— Ты гений, — сказала Молли. — И дешевле, чем война. Это не противоречит друг другу. Так вообще устроено большинство важных решений: сначала считают, сколько стоит, потом придумывают благородную формулировку.

— Ты сейчас должна была сказать что-нибудь ободряющее.

— Я плохо умею.

— Я заметила. Со льдом было очень неудачно.

— Не напоминай.

Помолчали.

Где-то в трубе под потолком щёлкнуло — расширение металла от перепада температуры, Лина машинально определила источник и глубину залегания.

— Молли.

— М?

— Ты почему согласилась меня охранять?

— Мне заплатили.

Это прозвучало жёстко, коротко и было явной попыткой закрыть тему.

Лина не закрыла.

— Сколько?

— Что?

— Сколько заплатили? — Лина смотрела в темноту. — Мне это важно. Я знаю, сколько я стоила один раз: десять тысяч кредитов, до рождения, по контракту с «Крайо-Джен». Это, между прочим, четыреста двадцать порций рамэна. Я хочу знать, сколько я стою второй раз. Просто чтобы понимать динамику.

Тишина была долгой.

— Ты понимаешь, что это дикий вопрос? — сказала Молли наконец.

— Понимаю.

— И всё равно спрашиваешь.

— Всё равно спрашиваю. Ты сама сказала: сначала считают, сколько стоит.

Молли выпрямилась.

— Восемьдесят тысяч за вывоз, — сказала она ровно. — Плюс содержание. Плюс отдельная сумма за твою сестру — это не гонорар, это оплата человека, который за ней смотрит, и она идёт помесячно.

— Восемьдесят, — повторила Лина. — В восемь раз больше.

— Лёд.

— Что?

— Ты сейчас, — сказала Молли, — сидишь и радуешься, что подорожала.

Лина открыла рот, чтобы возразить.

И не смогла, потому что это была чистая правда, и правда эта была настолько уродливой, что даже ей стало не по себе.

— Да, — сказала она тихо. — Радуюсь.

— Вот это, — сказала Молли, — единственное, что меня в тебе по-настоящему пугает.

— Мне двенадцать.

— Именно.

Ещё помолчали. Потом Молли сказала — уже другим голосом, будто нехотя открывая дверь, которую собиралась держать закрытой:

— Мне заплатили. И я поехала за тобой за деньги, и я бы поехала за любым другим за те же деньги. А потом ты открыла дверь.

— И что?

— И у тебя было лицо, — сказала Молли. — Не испуганное. Я видела испуганных, а у тебя нет. У тебя было лицо человека, который уже всё посчитал и знает, что вариантов нет, и всё равно открывает, потому что стоять за дверью хуже. — Она помолчала. — У меня было такое же лицо в двадцать два года. Правда, я тогда не открывала дверь. Я её выламывала. Но выражение было то же.

— И что дальше?

— Дальше мне заменили глаза, руки, три позвонка и кусок печени, — сказала Молли. — Так что не бери с меня пример, бери только выражение лица.

Лина фыркнула. Получилось неожиданно и очень по-детски.

— Спи, — сказала Молли. — Четыре часа ещё есть.

— Не усну.

— Уснёшь. Я посижу.

— Стул неудобный.

— Отвратительный, — согласилась Молли. — Спи.

И Лина, к собственному глубокому изумлению, уснула.

-

7. Восемь ноль-ноль

— Подъём, звезда, — сказала Рита. — Восемь часов. Пора тебя включать.

Кресло привезли ночью, из хранилища на уровне «В», и оно оказалось до отвращения похоже на стоматологическое: та же форма, тот же наклон, тот же безнадёжно оптимистичный подголовник. Только всё остальное было другое: из спинки торчал жгут проводов толщиной в руку, по бокам шли сенсорные панели, а над креслом висел экран.

Лина посмотрела на кресло.

Кресло посмотрело на Лину.

— Оно из стоматологии? — спросила она.

— Из стоматологии, — созналась Рита. — Списанное. Гоша переварил раму, я поставила начинку. Не смотри так, оно хорошее. У него отличная гидравлика.

— То есть я буду возвращаться в киберпространство на бывшем зубоврачебном кресле.

— Ты будешь возвращаться в киберпространство, — отрезала Рита. — Всё остальное — детали.

Подготовка заняла сорок минут, и Лина за эти сорок минут успела перебрать примерно все свои чувства по одному.

Фиксация головы — мягкие зажимы, не жёсткие, но всё равно неприятно: голова перестаёт быть твоей.

Руки на подлокотниках. Панели холодные, потом нагреваются от кожи.

Контакты на шее — вот это было хуже всего: холодный металл лёг точно на разъём, и Лина почувствовала это не кожей, а изнутри, как чувствуют прикосновение к больному зубу через щёку.

— Дыши, — сказала Рита не оборачиваясь. — Сто тридцать один.

— Я дышу.

— Ты держишь. Выдох длиннее вдоха. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё. Молодец. Сто восемнадцать.

Молли стояла у двери, скрестив руки. Она за всё утро не сказала ни слова, и Лина была ей за это благодарна больше, чем за что-либо ещё.

На экране над креслом Лина видела своё лицо: бледное, с тёмными кругами, с короткими торчащими волосами, которые Рита пыталась пригладить и сдалась.

И с каким-то новым выражением, которого раньше не было. Лина посмотрела на него внимательно и определила: это было выражение человека, который собирается взять чужое.

Хищное.

Ей понравилось.

— Так, — сказала Рита. — Слушай протокол. Я подаю слабый тестовый сигнал на чип. Мощность — три процента от номинала.

Лина издала короткий звук.

— Что? — насторожилась Рита.

— Ничего. Хорошая цифра.

— Ты ненормальная. Дальше. Твой мозг должен ответить формированием контура — это не мгновенно, это займёт от четырёх до сорока секунд. Если всё идёт правильно, ты почувствуешь покалывание в затылке и в пальцах, возможно, тепло. Если идёт неправильно — жжение. Резкое, ни с чем не спутаешь. В этом случае ты говоришь «стоп», и я мгновенно снимаю питание.

— А если я не смогу сказать?

— Тогда я сниму сама по показаниям, — сказала Рита. — У меня три независимых датчика и палец на кнопке. Но ты постарайся сказать, мне так спокойнее.

— Договорились.

— И ещё. — Рита перестала возиться с пультом и посмотрела ей в глаза. — Лёд. Если не пойдёт — это не конец. Ты слышишь? Не конец. Через месяц пробуем ещё. Не делай из сегодняшнего утра всю свою жизнь.

— Уже сделала, — честно сказала Лина.

— Ох, — сказала Рита. — Ну хоть предупредила.

Она положила палец на зелёную кнопку.

— Готова?

— Да.

— Поехали.

-

8. Тепло

Она нажала.

Лина замерла.

Первые три секунды не было ничего, и за эти три секунды она успела умереть примерно четыре раза: раз — от мысли «не работает», два — «токсин вернулся», три — «мосты не доросли», четыре — «сейчас Рита скажет то, что говорят в таких случаях».

На четвёртой секунде пришло тепло.

Не покалывание. Тепло — низкое, глубокое, поднявшееся от затылка тяжёлой медленной волной. Оно прошло вдоль позвоночника — Лина отчётливо ощутила границу импланта, три сантиметра чужого, через которое волна прошла как через порог, чуть споткнувшись, — и растеклось по плечам, по локтям, до кончиков пальцев.

И пальцы вдруг стали.

Это невозможно было объяснить словами, и Лина потом много раз пыталась и не смогла. Пальцы просто стали настоящими. Все семь месяцев они были — она поняла это только сейчас — как чужие перчатки. Тонкая, незаметная, привычная неправильность, которую замечаешь, только когда она исчезает.

А потом пришёл звук.

Она не была в сети. До сети было ещё три часа и один барьер. Но где-то на краю сознания, там, где обычно ничего нет, включился фон.

Шорох. Ровный, широкий, многослойный — как будто в комнате открыли дверь на улицу.

Пакеты. Их шелест. Тонкий металлический пересвист протоколов синхронизации. Далёкий тяжёлый гул серверной за стеной — четыре ряда стоек, она их слышала не ушами, а тем местом, которое семь месяцев молчало.

Это было похоже на морскую раковину, приложенную к уху. Только в раковине шумит не море, а собственная кровь, а тут шумело всё-таки не её.

Тут шумел мир.

— Есть контакт? — голос Риты, откуда-то очень издалека.

Лина открыла глаза.

Она не заметила, что закрыла их.

— Есть, — сказала она, и голос вышел не своим, сиплым. — Я слышу. Я слышу сеть.

Рита не ответила.

Лина повернула голову, насколько позволяли зажимы, и увидела, что Рита сидит, откинувшись на спинку своего кресла, запрокинув голову, и очень медленно, очень глубоко дышит — тем самым дыханием, которому весь бункер учила два дня.

— Рита?

— Секунду, — сказала Рита в потолок. — Дай мне секунду, Лёд, я тут немножко умирала.

Она выпрямилась, посмотрела на экраны, поводила пальцем по графикам.

— Так. Контуры сформированы на семьдесят один процент. Отклик по всем трём датчикам в норме. Отторжения нет — нулевая реакция по маркерам, вообще нулевая, я такой чистой картинки лет пять не видела. — Она подняла глаза. — Поздравляю. Твой чип работает.

Молли у двери шевельнулась.

Она не сказала ничего. Просто подошла, положила руку Лине на плечо — так же коротко, почти невесомо, как всегда, — и постояла.

— Молодец, — сказала она. — Я знала.

— Ты не знала, — сказала Лина. — Ты в три ночи сидела на стуле, потому что не знала.

— Не придирайся к словам, — сказала Молли. — Я стараюсь.

И вот тут у Лины перехватило горло.

Она не плакала семь месяцев.

Не из героизма. Просто не получалось: там, внутри, что-то отключили вместе с интерфейсом, и слёзы, видимо, шли по тому же кабелю.

Она не заплакала в феврале, когда её вели по лестнице между двумя в белых костюмах. Не заплакала, когда очнулась в каморке и первый раз сжала-разжала кулак. Не заплакала, когда Ирма швырнула в неё банкой. Не заплакала, когда узнала про лошадь и про рисунок с восемью ногами.

А сейчас — от тёплой волны в затылке и от шороха пакетов на краю сознания — потекло само, и остановить это было нельзя.

Лина сидела в бывшем стоматологическом кресле, с зафиксированной головой, с контактами на шее, и ревела — взахлёб, с иканием, размазывая слёзы плечом, потому что руки лежали на панелях и их нельзя было поднять.

— Всё хорошо, — Рита оказалась рядом. — Всё хорошо, это реакция на восстановление нервной системы, у тебя сейчас вся вегетатика перезапускается разом. Плачь. Так и надо.

— Я не... хочу...

— А это, — сказала Рита, — никого не спрашивает.

Она отстегнула зажимы, и Лина смогла наконец наклониться вперёд и уткнуться лицом в собственные колени.

Молли положила ей руку между лопаток. Тяжёлую, тёплую, совершенно не боевую.

Так они и просидели минуты три.

В затылке ровно, глубоко пульсировало тепло. А в голове — Лина прислушивалась к этому сквозь слёзы, как прислушиваются к дождю за окном, — рос шум.

Не тишина.

Шум. Живой, настоящий, цифровой.

-

9. Три часа

Потом было три часа ожидания, и это оказалось почти невыносимо.

— Мощность подниму в одиннадцать, — сказала Рита. — Раньше нельзя: контуры должны устояться под нагрузкой. Ты сейчас как человек, который семь месяцев лежал, а потом встал. Стоять можешь. Бежать — нет.

— Я не побегу.

— Побежишь. Ты уже мысленно бежишь, у тебя пульс девяносто в покое.

Три часа Лина честно пыталась убить.

Она съела завтрак — весь, включая зелёную бурду, и даже не поморщилась, чем окончательно напугала Риту. Прошла по коридору тысячу двести метров вместо предписанных восьмисот. Полежала. Посидела.

Потом подошла к Асклепию.

— Привет, — сказала она.

Тишина. Диод мигал зелёным.

— Мне очень скучно, — сказала Лина. — И у меня внутри шумит. Я не могу это никому объяснить, потому что Рита медик, а Молли не любит долгих слов, а тебе можно, потому что ты не слушаешь.

Тишина.

— Понимаешь, — сказала Лина, садясь на пол рядом, — я семь месяцев считала трещины. Я умею считать что угодно. Но у меня нет ни одного человека, с которым можно было бы поделиться тем, что сейчас происходит, потому что для этого нужен кто-то, кто тоже это слышал. Таких людей в мире, наверное, штук триста. И половина из них работает на тех, кто меня отравил.

Тишина.

— Ты плохой собеседник, — сказала Лина.

Тишина.

— Ты очень плохой собеседник, — согласилась она сама с собой. — Но ты хотя бы больше не советуешь мыть руки.

Из-за перегородки донеслось Ритино:

— Я слышу! И, между прочим, руки мыть надо!

В десять сорок Лина обнаружила, что ходит по медблоку кругами, и заставила себя сесть.

В десять пятьдесят обнаружила, что сидит и качает ногой, и заставила себя перестать.

В десять пятьдесят пять сдалась и спросила:

— Молли.

— М?

— А если картинка будет другой?

— В каком смысле?

— Мой старый чип был четвёртого поколения, — сказала Лина. — Новый — какой?

— Т-девять.

— Значит, разрешение выше раза в три. Значит, я увижу не то, что видела раньше. — Она сглотнула. — Я семь месяцев вспоминала, как это выглядит. Каждый день. Это единственное, что у меня было. А сейчас окажется, что оно выглядит по-другому, и мне будет некуда деть то, что я помню.

Молли подумала.

— Как с лесом, — сказала она.

— Что?

— Ты вчера смотрела на лес. Ты когда-нибудь видела лес до этого?

— Только в записи.

— И как — совпало?

Лина честно вспомнила: рыжие стволы, чёрно-белые берёзы, тишина, полная звуков, ледяная сетка под ладонями и запах, которому у неё не было названия.

— Нет, — сказала она. — Оказалось хуже, чем в записи. Некрасивее. Кривее. Там всё какое-то... неаккуратное.

— И что ты почувствовала?

Лина открыла рот.

Закрыла.

— Я хочу туда ещё раз, — сказала она.

— Вот, — сказала Молли. — Это и есть ответ.

-

10. Падение

В одиннадцать ноль-ноль Рита надела ей на голову шлем.

Он был лёгкий, почти невесомый — обруч с матовыми сенсорами по внутренней стороне и с антенной сзади. Не то тяжёлое ведро, в котором Лина работала в шесть лет.

На запястья легли два сенсорных браслета — для жестов, для тех операций, которые быстрее сделать рукой, чем мыслью.

Перед креслом стоял экран, и он был чёрным.

— Так, — сказала Рита. — Теперь вход. Слушай внимательно и не перебивай, потому что я это скажу один раз и своими словами.

— Слушаю.

— Будет как падение в воду. Именно падение, а не погружение. Резко. Секунды две-три ты не будешь чувствовать вообще ничего — ни тела, ни звука, ни картинки. Это нормально, это переходный интервал, чип перестраивает сенсорный поток. Многих на этих двух секундах накрывает паника, потому что кажется, что всё кончилось. Не пугайся. Считай.

— Я всегда считаю.

— Вот и посчитай. До трёх. На третьей будет картинка.

Лина кивнула.

Ладони на панелях вспотели. Она вытерла их о штаны и вернула обратно.

— Молли, — сказала она.

— Тут я.

— Если что...

— Ничего не «если что», — сказала Молли. — Я тут стою.

— Ты не сможешь мне помочь. Ты не в сети.

— Не смогу, — согласилась Молли. — Но я тут стою. Иногда это всё, что можно.

Рита положила палец на кнопку.

— Готова, Лёд?

Лина посмотрела на чёрный экран.

Семь месяцев. Двести четырнадцать дней. Двести восемьдесят метров в сутки. Двенадцать трещин на потолке. Три и две десятых секунды между каплями днём. Три процента.

— Готова, — сказала она.

Рита нажала.

Мир исчез.

Вакуум. Не темнота — темнота это когда есть глаза и нет света. Тут не было глаз. Не было ни звука, ни тела, ни верха, ни низа, ни самой возможности спросить, где верх.

Раз.

Ужас пришёл мгновенно и был чистым, животным, не имеющим отношения к разуму: не получилось, токсин вернулся, всё, конец, я снова одна в собственной голове, и теперь навсегда.

Два.

Она вспомнила, что надо считать, и это её спасло.

Три.

И — удар.

-

11. Слишком много

Разум взорвался цветом.

Первое, что почувствовала Лина, — не восторг. Боль.

Слишком много. Слишком ярко, слишком плотно, слишком подробно. Старый чип четвёртого поколения показывал ей мир крупным помолом: массивы, потоки, узлы, приблизительные текстуры. Новый показывал каждую пору.

Она когда-то, в семь лет, сравнила данные с кораллами: растут слоями, старое внизу, спрессованное, новое сверху, рыхлое. Теперь она увидела, что коралл — не метафора. Он был устроен ровно так: пористая структура, каналы, поры, а в каждой поре — ещё структура, и в ней ещё, и это уходило вниз до предела различения, и предел различения был теперь так глубоко, что у Лины закружилось то, что в киберпространстве кружится вместо головы.

Она зажмурилась — то есть попыталась, но глаз тут не было, и получилось смешное: картинка не исчезла, а сдвинулась.

— Мощность! — сказала она. — Сбавьте детализацию!

— Не могу, это не регулируется, — голос Риты прозвучал прямо в сознании, мягкий и совершенно чёткий, будто она стояла рядом и говорила в ухо. — Это твоё восприятие, не мощность. Привыкай. Первые тридцать секунд всегда так.

— Меня сейчас стошнит.

— Тебя не стошнит, ты в сети, тут нечем.

— Технически верно и совершенно не помогает!

— Дыши.

— Мне нечем дышать, у меня нет лёгких!

— У тебя есть тело в кресле, и оно дышит, — терпеливо сказала Рита. — Обратись к нему. Тебя учили.

Лину действительно учили — в шесть лет, техник Гурьев, с крошками на халате, говорил: «Малая, запомни. Ты не в машине. Ты в двух местах. Если стало плохо — вспомни то место, где твоё мясо».

Лина вспомнила про мясо.

Нашла его — далеко, тёплое, сидящее в бывшем стоматологическом кресле, с влажными ладонями на панелях.

Вдох. Выдох.

Мир перестал крутиться.

И тогда она наконец посмотрела.

Она парила.

Внизу — до горизонта, если это можно назвать горизонтом, — лежала сеть.

Не «город из жидкого стекла», как писали в дешёвых романах, которые она читала в интернате. Хуже. Лучше. Сложнее.

Это было похоже на срез живой ткани под очень хорошим микроскопом, только ткань была размером с область.

Магистрали — толстые светящиеся стволы, по которым шёл трафик; он не бежал ровно, он шёл толчками, с периодом около четырёх секунд, и Лина немедленно узнала это дыхание, потому что видела такое в семь лет: где-то там стоял балансировщик с кривой настройкой и икал.

Двадцать лет прошло. Всё та же болезнь.

От магистралей отходили ветви — тоньше, тусклее, обрастающие мелочью: тысячи бытовых узлов, тёплые оранжевые точки. Кофеварки. Терминалы. Домашние медблоки. Чей-то холодильник — Лина посмотрела на него и увидела, что холодильник каждые шесть минут пытается достучаться до сервера производителя, которого не существует с девяносто седьмого года, и получает отказ, и ждёт, и пытается снова.

Он делал это двадцать лет.

Лина смотрела на упрямую оранжевую точку и чувствовала абсолютно неуместную, огромную нежность.

Ниже, глубже, лежали серверные фермы — плотные, холодные, синие. Ещё ниже, на пределе, что-то очень большое медленно поворачивалось.

И везде, по всей поверхности, тонкой светящейся плёнкой лежал шум: миллионы запросов, ответов, отказов, повторов. Москва дышала.

— Лёд, — позвал голос Риты. — Ты меня слышишь?

— Да, — сказала Лина.

И вздрогнула, потому что голос был не её.

То есть её — но не такой. Здесь он звучал ниже, ровнее, старше. Такой голос бывает у человека, который знает, что говорит.

Она вспомнила: так было и раньше. Здесь она всегда была старше себя.

Семь месяцев назад она с этим свыклась, а теперь, после диванов и лапши «Кураноки», это резануло.

Двенадцать лет, тридцать два килограмма, растянутая майка, обкусанный ноготь. И вот это.

Лёд.

— С возвращением, — сказала Рита.

-

12. «Комсомольская»

— Теперь попробуй переместиться, — сказала Рита. — Мы подготовили тестовый полигон. Симуляция сети Московского метро — старая учебная модель, полностью изолированная, никуда не подключена, там нельзя ничего сломать.

— Насколько старая?

— Не знаю. Куратор её откуда-то достал.

— Ясно, — сказала Лина.

— Что тебе ясно?

— Ничего. Дальше.

— Подумай о станции «Комсомольская». Это точка входа. И — Лёд, слушай внимательно — позволь чипу вести. Не тащи его. Он сам знает дорогу, у него это в архитектуре. Твоя задача — захотеть, его — доставить.

Лина «закрыла глаза» — тут это не имело смысла, но тело помнило жест и телу было спокойнее.

И подумала: «Комсомольская».

Её протащило.

Это было ни на что не похоже: не полёт, не падение, а именно протаскивание — как будто нитку продёрнули сквозь ткань. Три четверти секунды, за которые она успела ощутить, как мимо проносится структура, и всё.

И она оказалась там.

Перед ней раскинулось пространство, похожее на вокзал из сна.

Колонны — из света, идущие снизу вверх, и внутри каждой, если присмотреться, тёк свой поток: колонна была не украшением, а служебным каналом, оформленным под колонну, потому что кто-то когда-то решил, что учащимся так понятнее.

Купол — из мерцающих протоколов, наложенных слоями, как чешуя.

Под ногами — не пол, а река данных, спокойная, широкая, текущая справа налево.

Лина узнала станцию по старым туристическим голограммам, которые крутили в интернате: те же арки, тот же изгиб свода. Только всё было сделано из информации, и от этого получилось честнее, чем в оригинале.

Люди-пакеты сновали туда-сюда. Их лица были размыты — просто абоненты, фон, массовка, сгенерированная для правдоподобия.

Лина подняла руку.

Пальцы оставили в воздухе светящийся след — её идентификатор, подпись, то, что в сети заменяет лицо. Она посмотрела на этот след и увидела, что он изменился: раньше он был холодный, голубовато-белый, а теперь по краю шла тонкая тёплая линия.

Новый чип. Другая подпись.

Она почему-то обрадовалась. Это значило, что Лёд, вернувшийся сегодня, — не совсем тот Лёд, которого выключили в феврале.

— Работает, — сказала она вслух. — Всё работает.

— Отлично, — голос Риты. — Погуляй две минуты и возвращайся. Команда — «выход».

Лина погуляла.

Точнее, она прошла — сама, ногами, хотя тут можно было просто перемещаться, — от одного конца платформы до другого, потому что ей хотелось идти.

На тридцать четвёртом шаге она остановилась.

Что-то было не так.

Она вернулась на девять шагов назад и посмотрела на колонну. Потом на соседнюю. Потом на реку под ногами.

— Рита.

— Тут я.

— Эта симуляция не учебная.

— В смысле?

— Учебные модели делают экономно, — сказала Лина. — Там повторяются текстуры, потому что памяти жалко: берут восемь вариантов колонны и раскидывают по кругу. А тут все двадцать четыре — разные. И у пятой снизу вот здесь — скол.

— Что?

— Скол, — терпеливо сказала Лина. — В облицовке. Такой, знаете, как бывает, когда чемоданом стукнули. Его специально не рисуют. Его не может быть в учебной модели.

Долгая тишина.

Потом в канале появился другой голос — низкий, рокочущий, с той характерной ровностью, которую даёт долгая жизнь среди машин.

— Это не учебная модель, — сказал Куратор.

— Я поняла.

— Это слепок. Полная копия реальной станции, снятая до войны. В две тысячи девяносто первом.

Лина посмотрела на людей-пакетов. На размытые лица. На женщину, которая стояла у края платформы и держала за руку ребёнка. Ребёнок вырывался.

— Они настоящие? — спросила она.

— Они были настоящие, — сказал Куратор. — Это трафик того дня. Все, кто в тот момент проходил через узел «Комсомольская». Восемнадцать тысяч сеансов. Лица размыты не потому, что мы поленились, — потому что я стёр их сам.

— Зачем вы это храните?

Пауза была очень длинной.

— Затем, что это последний снимок города, который не знал, что будет война, — сказал Куратор. — Возвращайся, Лёд. Ты справилась.

Лина ещё постояла.

Потом подошла к пятой колонне — той, со сколом, — и посмотрела на неё вблизи.

И сделала одну вещь, которой не планировала и о которой потом никому не рассказала.

В служебном логе станции — там, где симуляция вела внутренний журнал, — она оставила запись. Одно слово.

«привет».

Так же, как в семь лет, в главном узле банка Осаки, когда три человека потом написали заявления по собственному желанию.

Только сейчас это было не хулиганство.

Это было — она сама поняла это только через несколько дней — обращение к восемнадцати тысячам человек, которые в две тысячи девяносто первом году шли через станцию по своим делам и ничего ещё не знали.

— Выход, — сказала Лина.

-

13. Возвращение

Мир рассыпался — не осколками, а как рассыпается изображение при потере несущей: сначала теряются мелочи, потом цвет, потом форма.

И она открыла глаза.

Медблок. Панель, вставленная вверх ногами. Чёрный экран перед креслом, теперь отражающий её собственное лицо — мокрое, потому что она, оказывается, снова плакала и снова этого не заметила.

Шея затекла. Ладони прилипли к панелям. Часы на стойке показывали одиннадцать двадцать восемь.

Двадцать восемь минут. Ей показалось — часа полтора.

— Ну? — спросила Рита.

Лина попыталась ответить и не смогла: горло не работало.

Она подняла большой палец.

Рита издала звук, которого от неё никто не ожидал, — что-то среднее между «ха» и всхлипом, — и немедленно уткнулась в мониторы, делая вид, что снимает показания.

А Молли улыбнулась.

Это Лина увидела впервые. Улыбка вышла кривая, неловкая, как у человека, который делает движение, разученное давно и с тех пор не повторявшееся, — но настоящая, и она добралась до верхней половины лица, до самых зеркал.

— С возвращением, Лёд, — сказала Молли. — Добро пожаловать домой.

В дверях стоял Куратор.

Он не улыбался. Он посмотрел на Лину живым глазом, потом коротко кивнул — один раз, сверху вниз, как отдают честь.

— Завтра, — сказал он. — Завтра начинаем настоящее задание. Отдохни. Сегодня ты это заслужила.

Он развернулся и ушёл.

Лина откинулась в кресле.

Внутри разливалось тёплое, давно забытое, и она честно попробовала опознать чувство. Не триумф. Не радость — радость она помнила, радость острее и глупее.

Спокойствие.

Она снова была собой. Впервые за двести четырнадцать дней.

-

14. Пельмени

Вечером в маленькой столовой бункера ей выдали пельмени.

Настоящие. Рита сжалилась и заказала их у поставщика — того самого, который возил продукты раз в две недели и брал за срочность втрое.

Лина смотрела на тарелку.

Пельмени были неровные, кривобокие, слепленные явно вручную, с защипами разной кучности. От них шёл пар. Сверху лежал кусок масла, который медленно съезжал набок и таял.

— Это, — сказала Лина, — самая красивая вещь, которую я видела за сегодня.

— Ты сегодня видела Москву целиком, — заметила Молли, садясь напротив со стаканом чего-то зелёного.

— Я в курсе. Я всё равно настаиваю.

Первые три пельменя она съела как положено — медленно, отмечая всё: как поддаётся тесто, как течёт горячий сок, как обжигает нёбо и как это, оказывается, приятно.

С четвёртого перешла на человеческую скорость.

Рита не пришла её ругать. Рита, как сообщил Гоша, ушла к себе, заперлась и, по его версии, «сидит там и радуется в одиночку, у неё так всегда после хороших дней».

— Знаешь, — сказала Лина, жуя, — я думала, что буду радоваться сильнее.

— А ты?

— А я просто устала. Жутко хочу спать. И у меня болит спина, шея, глаза и почему-то левое колено, хотя коленом я сегодня ничего не делала.

— Нормально, — сказала Молли. — Мозг проделал колоссальную работу. Он перестроил тебе половину сенсорной карты за двадцать восемь минут. Тело будет разбираться с этим ещё дня три.

— Откуда ты знаешь?

— У меня в голове четырнадцать интерфейсов, — сказала Молли. — Я каждый из них проходила лично. Первый — двадцать девять лет назад. Меня тогда рвало двое суток.

— А меня не рвало.

— Тебе двенадцать. У тебя мозг ещё резиновый. — Молли отпила зелёного. — Пользуйся, пока есть.

Столовая была маленькая: четыре стола, лавки, автомат в углу.

Автомат назывался «БОДРОСТЬ+» и выдавал кофе и кибер-коктейли. Лина уже успела его изучить: кофе он делал сносный, кибер-коктейли — отвратительные, кнопка двойной экспрессо выдавала шоколад, а кнопка «шоколад» выдавала бульон, потому что кто-то когда-то перепутал шланги и так и оставил.

— Почему не починят? — спросила Лина.

— А смысл? — сказала Молли. — Все уже знают. Гоша даже привык: он теперь специально жмёт «шоколад», когда хочет бульон.

— Это же неправильно.

— Это же удобно.

— Это неправильно и удобно, — согласилась Лина, — и именно так устроено девяносто процентов всех систем, которые я взламывала. Знаешь, сколько корпоративных периметров держатся на том, что кто-то однажды перепутал шланги, а остальные привыкли?

— Сколько?

— Все, — сказала Лина. — Абсолютно все. Идеальных систем не существует. Существуют системы, к чьим ошибкам все привыкли настолько, что перестали их видеть.

Молли посмотрела на неё поверх стакана.

— Вот за это, — сказала она, — тебе и платят восемьдесят тысяч.

Лина доела предпоследний пельмень и вдруг отложила вилку.

— Молли.

— М?

— Ирма ест пельмени по воскресеньям.

Молли молчала.

— Она приносила с работы, — сказала Лина, глядя в тарелку. — Не всегда. Раз в месяц примерно, когда была премия. И всегда варила на двоих, даже когда перестала со мной разговаривать. Ставила две тарелки. Свою съедала за столом, а мою относила к дивану и ставила на пол. Молча.

— Сегодня воскресенье, — сказала Молли.

Лина подняла глаза.

— Ты специально?

— Нет, — сказала Молли. — Совпало. Рита заказывала, я даже не знала.

Лина посмотрела на последний пельмень.

Съела его.

— Скажи своему человеку, — сказала она, — который за ней смотрит. Пусть проверит, ела ли она сегодня.

— Скажу.

— И пусть...

Лина остановилась. Она собиралась сказать «пусть передаст, что я жива», и вовремя прикусила язык, потому что это было бы прямое нарушение её же собственного условия, и потому что человек, который знает, что кто-то жив, ведёт себя иначе, чем человек, который не знает, а это видно на допросе.

— Ничего, — сказала она. — Пусть просто проверит.

Молли кивнула.

Она не стала утешать, не стала объяснять, что решение правильное, — и Лина в очередной раз мысленно поставила ей плюс.

-

15. Скайдайн

— А что завтра? — спросила Лина, отодвигая пустую тарелку. — Какое задание?

Молли поставила стакан.

Она сделала это чуть аккуратнее, чем требовалось, и Лина немедленно насторожилась: за два дня она успела выучить, что Молли становится аккуратной перед плохими новостями.

— Завтра ты пойдёшь туда, где твой талант нужнее всего, — сказала Молли и посмотрела ей прямо в глаза. В зеркальных линзах отражался тусклый свет столовой и Линина макушка. — В сердце «Крайо-Джен». Их главный офис. Таганка.

Лина не пошевелилась.

Внутри у неё что-то сделало короткий холодный оборот — так проворачивается барабан в замке.

Таганка. Двенадцать этажей над землёй, неизвестно сколько под. Здание, которое она видела только на схемах, потому что в феврале работала снаружи, издалека, через три прокси и чужой узел.

Здание, где лежит оригинал контракта с пунктом 7.4, подпунктом «в».

— Ясно, — сказала она ровно. — Что взять?

Молли чуть склонила голову. Кажется, она ждала другой реакции.

— Ты не спросишь, как я себя чувствую по этому поводу?

— Я знаю, как я себя чувствую по этому поводу, — сказала Лина. — Мне это не поможет. Что взять?

— Конструкт личности.

Она задумалась.

— Чей? — спросила Лина.

— Хакера, которого убили десять лет назад, — сказала Молли. — Его звали Скайдайн.

И вот тут Лина всё-таки уронила вилку.

Та звякнула о край тарелки и поехала на пол, и Молли поймала её на середине падения — движением таким быстрым, что Лина не успела ничего разглядеть, только услышала короткий свист воздуха.

— Скайдайн, — сказала Лина.

— Слышала о нём?

— Слышала о нём?! — Лина села прямее. — Молли. Скайдайн — это не «хакер». Это тот, кто написал протокол обратного прохода. Тот самый, который до сих пор в основе половины анонимных сетей. Он разобрал военный контур в девяносто восьмом и потом три года держал открытым канал для гражданских, когда всё лежало. Про него в подпольных каналах спорят до сих пор — существовал он вообще или это был коллектив из двенадцати человек.

— Существовал, — сказала Молли.

— Ты его знала?

— Знала, — сказала Молли.

Лина открыла рот, чтобы спросить следующее, и не спросила.

Второй раз за три дня.

— Он нужен Куратору, чтобы взломать последний барьер между «Бабушкой» и «Дядей», — сказала Молли. — Живого Скайдайна нет. Есть его конструкт — цифровой слепок личности, снятый корпорацией при жизни, без согласия. Он лежит у них в хранилище на Таганке. Десять лет.

— Он работает?

— Не знаю. Никто не знает. Конструкты обычно деградируют.

— То есть, — медленно сказала Лина, — я должна залезть в корпорацию, которая меня сделала, отравила и списала на утилизацию, и вынести оттуда мёртвого человека, который может оказаться неисправным.

— Да.

— И он потом будет моим напарником.

— Технически — его копия.

— Молли.

— М?

— Это худший план из всех, что я слышала, — сказала Лина. — А я слышала план ограбить биржу Мумбаи через кофейный автомат.

Молли встала. Забрала оба стакана — свой и Линин.

— Отдыхай, Лёд, — сказала она. — Завтра будет тяжело.

И ушла.

Лина осталась одна в столовой.

Автомат в углу тихо гудел, поддерживая температуру. Где-то далеко, за двумя перекрытиями, работала вентиляция на сорока восьми герцах.

Она сидела и смотрела на пустую тарелку, на которой остался след от масла и три случайных крупинки перца.

В затылке ровно, тепло, спокойно пульсировал новый чип.

Внутри — впервые за двести четырнадцать дней — было не пусто.

Там шумело.

И где-то под этим шумом, глубоко, разгоралась маленькая злая точка, которую Лина знала очень хорошо и от которой ей всегда было немножко стыдно, потому что порядочные люди, наверное, чувствуют в такие моменты что-то другое.

Азарт.

Завтра — Таганка.

Лина встала, отнесла тарелку в мойку — сама, хотя её никто не просил, — и пошла спать.