В чулане нашёлся папа (джен)

Три недели Гарри считал по-разному. Сначала по дням — зачёркивал чёрточки на обратной стороне тетрадки, по одной в день, хотя иногда забывал зачеркнуть вечером и зачёркивал утром, и потом не был уверен, правильно ли считает вообще. Потом бросил чёрточки и стал считать по занятиям.

Занятия — слово, которое он придумал сам. В книге по артефакторике была страница с упражнениями, и текст там был попроще, чем в других местах, как будто писали для кого-то помоложе. Суть сводилась к тому, что нужно взять предмет, любой, и попробовать его почувствовать. Не просто подержать — именно почувствовать. Как он лежит в пространстве, к чему тянется или от чего отталкивается.

Гарри взял карандаш.

Сидел с ним двадцать минут. Не чувствовал ничего, кроме карандаша.

На третий раз карандаш медленно, очень медленно скатился к краю коробки и упал. Сам. Гарри не двигался.

Он записал в тетрадку дату и короткую строчку:

Карандаш упал сам.

И подчеркнул.

Через неделю уже мог сдвигать карандаш примерно в ту сторону, куда хотел. Примерно — потому что иногда промахивался. Иногда карандаш вообще не двигался и просто лежал с видом полной безучастности. Но в целом получалось.

Ромбик за это время сплёл новую часть паутины, в другом углу. Как будто расширился.

* * *

Полнолуние пришло в воскресенье. Гарри это знал, потому что за три дня начал смотреть в окошко — маленькое, под самым потолком, в него было видно только небо и кусок крыши соседнего дома. Луна росла. Он следил.

В воскресенье ночью начался дождь. Сначала тихий, потом сильнее. Гарри сидел с приёмником в руках уже с одиннадцати, хотя никто его не запирал — просто сказал тёте Петунии, что хочет рано лечь. Она посмотрела на него с тем своим выражением, которое означало: «ты опять что-то задумал», — но проверять не стала.

Частота нашлась почти сразу.

— Гарри. — Голос у Джеймса был другим. Не плохим, не испуганным — просто другим. Быстрым. Как у человека, у которого за три недели произошло много всего и он не знает, с чего начать.

— Я здесь, — сказал Гарри.

— Хорошо. Слушай. У нас мало времени, я не знаю, сколько продержится связь. У нас новости.

— Хорошие?

Пауза.

— Может быть. Смотря как считать. Мы нашли, кто предатель. Тот, кто нас сдаёт.

Гарри молчал. Про предателя он знал только то, что Джеймс упоминал — что в их кругу есть кто-то, кто работает на другую сторону. Кто докладывает тому человеку с длинным именем. Три недели назад связь оборвалась раньше, чем Джеймс успел объяснить.

— Кто? — спросил Гарри.

— Питер. — Джеймс выговорил это коротко. Как будто слово было неприятным на вкус. — Питер Петтигрю. Он был моим другом. Я... ладно. Неважно сейчас. Важно то, что мы это знаем. Мы меняем Хранителя Тайны. Лили придумала, как сделать без огласки. Питер не будет знать, куда мы переехали.

— Значит, вас не найдут?

— Значит, в ту ночь нас не будет в Годриковой впадине. Уедем раньше.

Дождь за окошком усилился. Гарри слушал, как вода бьёт по крыше, и думал — вернее, пытался думать, — что значит «нас не найдут».

Что значит — Джеймс останется жив. Что значит — Лили останется жива. Что значит — у него будут родители.

— Это хорошие новости, — сказал он наконец.

— Да. — Джеймс помолчал. — Гарри. Ты понимаешь, что... — Он не закончил.

— Что?

— Если мы выживем. Если всё получится. — Медленно, осторожно. — Ты не попадёшь к Дурслям. Ты вырастешь по-другому. Ты понимаешь, что это значит?

Гарри понял. Не сразу, но понял.

Если Джеймс и Лили выживут — этого Гарри, который сидит сейчас в чулане с приёмником, который знает Ромбика по имени и умеет немного двигать карандаши, — этого Гарри не будет. Будет другой. Тот, который рос с родителями, у которого была нормальная комната, и, наверное, собственный велосипед, и дни рождения с тортом.

— Понимаю, — сказал он.

— И ты всё равно...

— Да.

Пауза.

— Ты даже не подумал.

— Я думал, — сказал Гарри. — Три недели думал, пока ждал полнолуния. Просто ответ там один.

Джеймс долго молчал. Дождь. Приёмник тихо шипел под голос.

— Гарри. Ты хороший парень. Я не имею права это говорить, потому что я тебя почти не знаю. Но ты хороший парень.

— Ты тоже, — сказал Гарри. — Ну, в смысле. Ты нормальный.

Это получилось смешно, и Джеймс засмеялся — негромко, скорее выдохнул смех.

— Нормальный, — повторил он. — Ладно. Принято.

* * *

Потом они говорили про детали. Про то, что Джеймс сделал за три недели — не только про Питера. Ещё написал письмо, оставил у надёжного человека, с инструкциями на случай, если что-то всё-таки пойдёт не так. Ещё купил что-то у артефактора, Гарри не совсем понял, что — какую-то защиту. Лили сделала несколько зелий, которые тоже непонятно что значили, Джеймс объяснял быстро, и Гарри не успевал за терминами.

И пока они говорили, Гарри вдруг заметил кое-что.

Карандаш.

Тот коричневый карандаш без резинки, который он оставлял на коробке для занятий, — он лежал не там, где Гарри его оставил. Левее. Совсем немного, сантиметра на два, но Гарри точно помнил, что клал его по центру коробки, потому что специально так делал каждый раз. По центру.

А теперь — левее.

Гарри его не двигал. Точно не двигал.

— Джеймс, — сказал он, перебив на полуслове что-то про Дамблдора.

— Что?

— У меня тут карандаш сдвинулся.

Пауза.

— В смысле?

— Я его оставил по центру. Теперь левее. Я его не трогал.

Долгое молчание. Потом Джеймс сказал тихо:

— Это, может, уже начинается.

— Что начинается?

— Изменения. Гарри, если мы меняем прошлое — ну то есть твоё прошлое — это не происходит мгновенно. Это расходится. Как круги по воде. Мелочи меняются раньше, потом крупное.

Гарри смотрел на карандаш.

— То есть уже что-то изменилось?

— Похоже.

— Что именно?

— Не знаю. — Честно. — Это не видно отсюда. Ты там, ты и смотри.

* * *

Гарри стал смотреть.

Странное занятие — сидеть в собственном чулане и искать в нём что-то не то. Он знал этот чулан наизусть. Трещина на левой стене, которую называл про себя «молнией», хотя она была больше похожа на реку. Пятно на потолке в правом углу. Труба, которая гудела по ночам раз в неделю. Три коробки с дядиным хламом — он знал, что в каждой, потому что давно тихо залез и проверил от скуки. Матрас. Книга под матрасом. Тетрадка. Ромбик.

Всё было на месте.

Коробки на месте.

Ромбик на месте.

Трещина-молния...

Гарри прищурился.

Трещина была немного другой.

Не сильно. Почти незаметно. Просто один маленький отросток, который шёл вправо, — Гарри мог поклясться, что раньше он шёл влево. Маленький, с мизинец, отросток. Но он точно шёл влево, Гарри смотрел на него тысячу раз, это была та часть трещины, которая делала её похожей на реку с притоком.

А теперь — вправо.

— Джеймс.

— Я слышу.

— Тут трещина на стене изменилась.

Молчание.

— Это точно?

— Почти. Ну. Я её долго рассматривал. Она другая.

Дождь стих немного. Луна — Гарри скосил глаза — была видна сквозь тучи, почти полная, и свет от неё падал в окошко узкой полосой, прямо на коробку с карандашом.

— Гарри, — сказал Джеймс, и голос у него стал каким-то сосредоточенным, — ты как себя чувствуешь?

— Нормально. А что?

— Просто спрашиваю.

— Нет, не просто.

Пауза.

— Нет, не просто, — согласился Джеймс. — Слушай. Я не знаю, как это работает. Никто не знает, это территория, куда никто не заходил. Но теоретически... если меняется прошлое, то ты — ну, этот ты, который сейчас в чулане — ты не исчезаешь в один момент. Ты постепенно становишься другим. Как будто одна версия тебя медленно сменяет другую.

— Как сон, — сказал Гарри.

— Наверное. Может, как сон.

Гарри подумал про другого Гарри — который сейчас, наверное, спит в нормальной кровати в нормальной комнате, у которого есть отец и мать и своя сова, может быть.

Тот Гарри не знает про Ромбика. Не знает про книгу по артефакторике. Не умеет двигать карандаш. Умеет что-то другое.

— Джеймс.

— Да.

— Ты его научишь? Ну, того Гарри. Тоже. Всему этому.

Долгое молчание.

— Да, — сказал Джеймс тихо. — Обещаю.

* * *

Связь начала трещать ближе к часу ночи.

Они успели поговорить ещё немного — про всякое, ни про что важное, просто говорили. Джеймс рассказал, что Эффи клюнула Питера, когда тот в последний раз пришёл в дом, как будто чувствовала. Гарри рассказал, что карандаш вчера полетел в сторону, которую он не хотел, и попал в стену. Джеймс сказал — нормально, точность приходит позже. Гарри спросил, умеет ли тот Джеймс, который жив и с семьёй, — умеет ли он без палочки. Джеймс ответил — немного, чуть лучше, чем Гарри, но ненамного.

Помехи стали чаще.

— ...слышишь меня?

— Слышу. Плохо, но слышу.

— Гарри. Нам осталось... — Треск. — ...несколько дней. После этого... — Снова треск, длинный, — ...может, уже не выйдет. Если изменения пойдут быстрее.

— Я знаю.

— Ты... — И пауза, долгая, и Гарри не знал, это помехи или Джеймс просто молчит, — ...ты помнишь тот разговор, первый? Когда я спросил, в порядке ли ты?

— Помню.

— Ты сказал — в порядке, просто скучно.

— Ну, так и было.

— Гарри. Ты был нормально? Все эти годы, с Дурслями?

Гарри хотел сказать «нормально» — по привычке, потому что всегда так говорил. Потом подумал, что Джеймс заслуживает честного ответа.

— Ну... не очень. Нормально в смысле живой и всё такое. Но не очень.

Долгая пауза.

— Прости, — сказал Джеймс. Тихо. Почти неслышно за помехами.

— Ты не виноват.

— Я должен был... — Треск. — ...должен был придумать что-то на случай, если...

— Ты не знал.

— Знал бы — придумал бы.

— Ну вот теперь и придумаешь, — сказал Гарри. — Для того Гарри. Придумай что-нибудь. На случай если.

Молчание. Помехи. И потом — очень тихо:

— Обязательно.

* * *

Связь оборвалась в час тридцать.

Гарри покрутил ручку ещё минут пять. Потом понял — нет смысла, гроза ушла и луна скрылась, — и положил приёмник на коробку.

Сидел.

Смотрел на трещину.

Она точно была другой. Отросток шёл вправо, определённо вправо, и даже казалось, что он немного длиннее, чем час назад. Может, показалось. Может, нет.

Ромбик сидел в своём углу.

— Ромбик, — сказал Гарри.

Паук не ответил. Пауки не отвечают, это было известно.

— Ты всё равно будешь тут. Когда я... ну. Тебя же никто не трогает.

Ромбик сидел. Может, спал.

Гарри лёг на матрас. Поставил приёмник рядом, аккуратно. Положил руку рядом с ним.

Рука выглядела обычно. Четыре пальца и большой, ногти немного грязные, потому что тётя Петуния дала сегодня полоть грядки. Обычная рука.

Он смотрел на неё долго.

Потом за стеной скрипнуло — дядя Вернон ходил в туалет, это было слышно всегда. Потом тишина.

Гарри не спал.

Думал про того Гарри — другого. Как тот выглядит. Наверное, похоже. Наверное, те же очки, те же вихры, которые не причёсываются. Только взгляд другой, может. Более спокойный. Не такой, который привык каждую секунду знать, где выход.

И тут — Гарри даже не сразу понял, что это такое, — тихо, очень тихо, как будто сквозь несколько стен и несколько лет, — что-то.

Не голос. Не совсем голос. Скорее интонация голоса. Женская. Тёплая. Как будто кто-то говорит очень тихо где-то совсем рядом, и разобрать слова не получается, но понятно — говорят кому-то хорошему, говорят ласково.

Гарри сел.

Тишина.

Ничего. Дом. Ночь.

Он ждал ещё. Прислушивался так, что в ушах начало звенеть. Ничего.

Только Ромбик в своём углу, только трещина с отростком вправо, только приёмник рядом — тёплый ещё, от рук.

Гарри лёг обратно. Накрылся тем, что было вместо одеяла. Книга под матрасом лежала там, где всегда — прямоугольный твёрдый угол в районе плеча.

Он закрыл глаза.

Где-то очень далеко, на расстоянии, которое нельзя измерить в километрах, в конце октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года человек по имени Джеймс Поттер сидел с рацией в руках и смотрел в окно. За окном был сад. В саду темно и немного дождя. Рядом, в другой комнате, спала Лили, и слышно было, как она дышит.

Он сидел и смотрел в сад.

И не знал — никто не знал, — правильно ли всё вышло.

Просто сидел.

И ждал.