Эшфорд-Хаус. Вечность под стеклом (джен)

Музыка

Хильдур Гвюднадоуттир (Hildur Guðnadóttir)

Саундтрек к "Joker", "Bathroom Dance"

Шарлотту окутал теплый, приглушенный свет сотен свечей. Воздух пах лавандой, сандалом и сладковатым ароматом разогретого воска, под которым едва уловимо сквозил тяжелый, приторный запах увядающих цветов. Запах бальзамирования.

— Проходите, дитя мое, — раздался мягкий, бархатистый голос.

Из полумрака выступила женщина лет сорока семи с удивительно приятным, округлым лицом, пухлыми щеками, напоминающим портреты добродетельных матрон эпохи Возрождения. Но в глубине её светлых водянистых глаз таилась непроницаемая, холодная проницательность хищника. Улыбка была теплой, но не достигала глаз, создавая леденящий душу диссонанс.

— Меня зовут Матушка, — сказала она, протягивая руку в замшевой перчатке. — И я прошу тебя называть меня именно так.

Шарлотта приняла руку. Её разум лихорадочно сканировал помещение. Огромная каменная кладовая была трансформирована в сюрреалистичный рай. Своды задрапированы гобеленами, пол устлан персидскими коврами. Но ужас заключался не в декоре, а в обитателях.

Повсюду, в нишах и на подушках, находились молодые мужчины и женщины. Потрясающе красивые, частично обнаженные, украшенные золотыми цепями и жемчугом. Они хихикали, перешептывались, кормили друг друга виноградом. Их движения были плавными, ленивыми и абсолютно инфантильными.

В углу, на бархатной подушке, сидел юноша с серебристыми локонами. Шарлотта мысленно назвала его Люсьен. Он завороженно смотрел, как механическая птица из латуни бьет крыльями на его ладони. Вдруг пружина внутри механизма с тихим щелчком заела. Птица замерла.

И в этот момент в глазах Люсьена произошел сбой. Мгла рассеялась. На долю секунды в его взгляде вспыхнул разум — испуганный, взрослый. Он моргнул, огляделся, словно впервые проснулся от долгого кошмара. Его губы дрогнули, он открыл рот, чтобы произнести что-то членораздельное, возможно, свое настоящее имя или мольбу о помощи: — Птичка... она слом...

Матушка материализовалась из полумрака с пугающей, нечеловеческой плавностью. Она не кричала. Она не проявила ни гнева, ни раздражения. Её реакция была отточена до автоматизма. Она лишь нежно, почти матерински, провела рукой по его затылку, фиксируя голову в нужном положении, и другой рукой поднесла к его губам маленькую серебряную чашу с густым, сладким отваром.

— Тише, мой хороший, — прошептала она с пугающей нежностью. — Птичка устала, и тебе тоже нужно отдохнуть. Выпей.

Люсьен попытался отстраниться, в его глазах мелькнула последняя искра сопротивления, но рука Матушки на его затылке сжала кожу с силой стальных тисков, скрытой под бархатной перчаткой. Он сглотнул отвар. Прошло не более минуты. Напряжение в его челюсти исчезло. Взгляд остекленел, тревога стерлась, сменившись блаженной, пустой улыбкой. Он снова перевел взгляд на птицу и начал лепетать о «солнечных зайчиках», полностью забыв о том, что только что пытался сказать.

Шарлотта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была не добровольная игра. Это была химическая и психологическая кастрация. Их взрослые воспоминания были подавлены, чтобы не мешать наслаждаться ролью живых, послушных кукол.