Ада Перевел (гет)

Альпы, убежище Гриндевальда — Париж, 15 ноября 1927 года

— Ты должна пойти со мной на бал.

Ада даже не подняла головы от книги. Она сидела в библиотеке, забравшись с ногами в кресло у камина, и перелистывала страницы фолианта о ритуалах древней Греции. Платиновая прядь упала на глаза — она сдула её, небрежно.

— Я ничего не должна, Гриндевальд. Особенно развлекаться с твоими приспешниками.

— Во-первых, они не приспешники, а соратники. Во-вторых, бал в честь годовщины «Последнего бастиона» — моего парижского штаба. Там будут все, кто имеет вес в европейской магической элите. — Он вошёл в комнату и остановился у камина, грея руки. На нём был тёмно-синий сюртук, волосы зачёсаны назад. — Мне нужно, чтобы тебя видели рядом со мной.

— А мне нужно, чтобы меня видели мёртвой. Но мы не всегда получаем желаемое.

Гриндевальд усмехнулся. За три с половиной недели он привык к её колкостям — более того, начал их ценить. Никто из его окружения не позволял себе такого тона. Винда — иногда, но Винда была наёмницей, а Ада — равной. Или почти равной.

— Ты не пленница, Ада. Ты гостья. Или уже почти… союзница.

— Нет, — отрезала она, закрывая книгу. — Я не твоя союзница. Я просто задержалась здесь, потому что у меня не было сил аппарировать в Лондон после того, как ты вытащил меня из лап Дракула. Силы вернулись. Я могу уйти в любую минуту.

— Но ты всё ещё здесь, — он сел напротив, положив ногу на ногу. — И не потому, что тебе нравится моя библиотека. Ты остаёшься, потому что тебе интересно.

— Мне интересно, как ты провалишь свой парижский план.

— И поэтому вчера ты поправляла мою стратегию до двух часов ночи, а потом набросала три страницы альтернативных вариантов?

Ада промолчала. Она действительно поправляла — с азартом, который сама в себе не ожидала. Гриндевальд оказался благодарным слушателем. Он не перебивал, не спорил ради спора, записывал её идеи в свой блокнот. Это было странно — быть услышанной. Никто никогда не воспринимал её всерьёз. Только как угрозу или как добычу.

— Бал, — повторил он, возвращаясь к теме. — Чёрный галстук. Маски обязательны. Танцы, вино, интриги. Ты будешь в своей стихии.

— Моя стихия — убивать врагов на мостах, а не целовать ручки старым аристократам.

— Старым аристократам целовать ручки я тебе не дам. Обещаю. — Он чуть улыбнулся. — Просто будь рядом. Покажи всем, что последняя Певерел не враг мне. Это обезоружит половину моих противников. Они подумают: «Если Гриндевальд смог договориться с ней, может, он не так ужасен».

— Ты ужасен. И я не буду изображать твою подружку.

— Я не прошу изображать. Будь собой. Злой, острой, опасной. Это работает лучше всего.

Ада задумалась. В её жизни не было балов. Ни одного. В Колдовторце она пряталась от всех в заброшенных классах, боясь, что кто-то узнает о её даре и попытается использовать. После школы — только дуэли, побеги, съёмные комнаты и постоянное чувство, что за ней охотятся. И вдруг этот человек предлагает ей просто вечер. Без крови? Без трупов? Без того, чтобы оглядываться через плечо?

— Там будут открытые бары, — добавил он как бы невзначай. — Я заказал твой любимый огневиски с корицей.

— Откуда ты знаешь, что я люблю огневиски с корицей?

— Ты пила его в «Трёх мётлах». В тот вечер, когда мы первый раз нормально поговорили. Ты заказала двойную порцию и добавила щепотку корицы из собственного флакончика. Я запомнил.

Ада ненавидела, когда запоминали детали. Это делало его слишком близким. Слишком человечным. Слишком… опасным не как враг, а как нечто другое.

— Один вечер, — сдалась она, не глядя на него. — Но я не буду с тобой танцевать.

— Как скажешь. — Он встал и направился к двери. — Платье будет в твоей комнате вечером. Я угадал с размером. Надеюсь, ты не убьёшь портного. Он очень старался.

Ада осталась сидеть, сжимая книгу так, что побелели костяшки.

— Бал, — прошептала она вслух, обращаясь к камину. — Чёрт бы его побрал.

Но где-то в глубине груди шевельнулось любопытство.

--

Платье принесли после обеда. Горничная — молчаливая женщина с седыми висками — разложила его на кровати и исчезла, не дожидаясь благодарности.

Ада стояла и смотрела.

Платье было чёрным. Не просто чёрным — траурным, глубоким, с бархатным лифом и юбкой до пола, расшитой серебряными нитями. При ближайшем рассмотрении узор оказался знакомым: те же растительные мотивы, что и на её мантии, — переплетённые ветви остролиста и терния, крошечные черепа в листве. Гриндевальд скопировал вышивку с её мантии или просто знал, что она любит? Вопрос повис в воздухе.

Рукава — длинные, кружевные, с острыми мысами на пальцы. Декольте скромное, но достаточно глубокое, чтобы подчеркнуть бледную кожу и тонкую цепочку, которую Ада носила под одеждой. На цепочке висел маленький ключ от могилы Кадма Певерела — она никогда его не снимала. К платью прилагались: новая пара тонких чёрных перчаток (пальцы открыты — для палочки), маска из чёрного кружева на палочке и туфли — лакированные ботильоны на среднем каблуке, с серебряными пряжками.

Нижнего белья не было. Ада фыркнула — он что, надеялся? — и надела своё, простое, хлопковое. Потом кружева, шнуровка, застёжки. Волосы она решила оставить распущенными — чёрная река с платиновыми молниями, спускающаяся почти до талии. Серьги-кресты оставила — пусть позвякивают. Очки — тонкая оправа, стёкла с рунической вязью — надела поверх маски. Это смотрелось странно, почти устрашающе: лицо, скрытое кружевом, и поверх него — холодный блеск линз.

Когда она спустилась в холл, Гриндевальд уже ждал. Он замер, увидев её. На секунду его привычная насмешливая маска сползла, обнажая что-то другое — восхищение? Жадность? Удивление?

— Я ошибся, — сказал он тихо.

— В чём?

— Я думал, что ты просто красивая. Оказалось — ты само воплощение ночи.

— Помолчи, — ответила Ада, но уголки её губ чуть дрогнули. — Иначе я передумаю.

Он подал ей руку. Она не взяла — пошла сама, и её каблуки застучали по мрамору, как удары метронома. Гриндевальд догнал её в два шага и всё равно подставил локоть. Она игнорировала. Он усмехнулся — и они аппарировали вместе, хотя никто не держался за другого.

--

Париж, особняк Селинкур, 15 ноября 1927 года, вечер

Особняк утопал в свете тысяч магических свечей. Огромные залы с зеркалами в пол, лепнина на потолках, гобелены, изображающие охоту на грифонов. Музыка — живая, струнный квартет — плыла откуда-то из-за колонн. Гости в масках: бархат, перья, золото, шёлк, бриллианты, полуулыбки. Воздух был густым от духов, магии и сплетен.

Ада вошла под руку с Гриндевальдом — всё-таки пришлось взять, потому что у входа он прошептал: «Если ты сейчас же не возьмёшь меня под локоть, я наколдую тебе хвост. Или усы. Или то и другое». Он бы не сделал. Но звучало забавно.

Они двигались сквозь толпу, и шёпот следовал за ними, как хвост кометы:

— Это она? Певерел?

— Смотри, как смотрит. Холодно, как у банши.

— Гриндевальд её приручил?

— Говорят, она сильнее самого Геллерта.

— А говорят, она убила одиннадцать наёмников за семь секунд.

Ада не обращала внимания. Она поправила маску, в которой вспотело лицо, и оглядела зал сквозь очки. Ауры гостей были разные: золотые — безобидные прожигатели жизни, оранжевые — амбициозные политики, тёмно-красные — те, кто убивал. Много красных. Очень много.

Винда уже ждала их у фонтана с шампанским — в красном платье с открытой спиной и маской в виде кошачьей морды. Её аура была цвета запёкшейся крови — Ада привыкла к ней.

— Ты великолепна, — сказала Винда, оглядев Аду с головы до ног. — Выглядишь так, будто собралась на собственные похороны. Это очень привлекательно.

— Спасибо, — ответила Ада без иронии. — Ты тоже ничего. Особенно усы.

Винда расхохоталась.

— Идём, я познакомлю тебя с несколькими интересными людьми. Не дам скучать. А тебя, Геллерт, — она ткнула пальцем в его сторону, — мы освобождаем. Иди плести интриги.

Гриндевальд хотел возразить, но Винда уже утащила Аду в толпу. Он остался стоять с бокалом, провожая её взглядом, и кто-то из его генералов подошёл с докладом. Он слушал вполуха, следя за чёрным платьем, которое мелькало между гостями, как тень.

--

Час спустя Ада ненавидела всех.

Не потому что они были злыми или опасными. Наоборот — они были пустыми. Французская аристократия обсуждала моду и любовников. Румынские контрабандисты — цены на драконьи яйца. Даже те, кто называл себя тёмными волшебниками, говорили о деньгах, сделках, территориях, но ни слова о настоящей магии, о древних ритуалах, о Да-рах, которые могли изменить мир. Все эти люди в масках казались ей марионетками, которые не понимали, что мир на грани великих перемен, а они пьют шампанское и смеются.

Она отошла к дальней колонне, прислонилась к мрамору и сняла маску. Дышать стало легче. Серьги-кресты звякнули, когда она повернула голову.

— Не нравится? — раздался голос из тени.

Гриндевальд появился перед ней, как всегда, беззвучно. В руках — два бокала. Один с огневиски (пар, янтарный цвет, на поверхности плавает палочка корицы). Другой — с чем-то прозрачным, шипучим.

— Они бесят, — сказала Ада, принимая свой бокал. Горячая жидкость обожгла горло, и она с наслаждением выдохнула. — Трата времени и воздуха. Как ты это выносишь?

— Я их не слушаю. Я смотрю, как они двигаются, кто с кем шепчется, чьи ауры меняются при упоминании моего имени. Это шахматная доска.

— Для меня это — куча дерьма в блестящей обёртке.

— С тобой так весело, — он поднял свой бокал. — За то, чтобы не бояться говорить правду.

Они чокнулись. Ада сделала ещё глоток.

— Пойдём отсюда, — сказал Гриндевальд. — Есть место, где тихо. И нет этих… — он кивнул в сторону зала, — …шаркунов.

Он повёл её через анфиладу комнат, мимо портретов, которые провожали их удивлёнными взглядами, в малую гостиную. Здесь никого не было. Только камин, диван, столик с бутылкой старого огневиски — настоящего, выдержанного, с пылью на этикетке.

— Это кабинет хозяина особняка, — объяснил Гриндевальд. — Он сейчас в Лондоне. Не обидится.

Ада села в кресло у камина, поджав ноги под себя. Платье разлилось вокруг неё чёрным озером. Она сняла туфли — босиком было привычнее. Каменный пол оказался холодным, но ей нравилось.

— Расскажи мне что-нибудь правдивое, — попросила она неожиданно для самой себя.

— Например?

— Например, почему ты стал тем, кем стал. Не пропаганду. Не «новый порядок». А просто. Почему ты встал на этот путь.

Гриндевальд налил себе огневиски. Некоторое время молчал, глядя на огонь.

— В детстве я был вундеркиндом, — сказал он наконец. — Ты, наверное, знаешь. Меня выгнали из Дурмстранга за опасные эксперименты. Но настоящая причина, по которой я начал искать силу, — я увидел будущее. Много будущих. В одном из них магглы создают оружие, способное уничтожить магию. Атомную бомбу, они назовут её. И всё, что мы строили веками, превратится в пепел. Маги, которые не спрячутся, сгорят. Дети, которые родятся с даром, не выживут.

— И ты решил спасти мир?

— Я решил править им, чтобы никто не посмел сделать этот выбор без меня. — Он повернул голову к ней. — Ты можешь называть это тиранией. Я называю это ответственностью.

— Ответственностью перед кем?

— Перед теми, кто не может защитить себя сам. Перед магией. Перед будущим, которое я видел.

Ада долго смотрела на него. В его глазах, освещённых камином, не было безумия. Была уверенность, которая граничила с одержимостью, но не переступала черту. Он верил в то, что говорил. Это делало его и убедительным, и страшным.

— А я, — сказала она медленно, — я никогда не хотела править. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Но мой род, моя кровь, мой дар — они не оставляют. Каждый, кто узнаёт, кто я, хочет либо убить меня, либо использовать.

— А я не хочу ни того, ни другого, — тихо сказал Гриндевальд.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты была рядом. Не как оружие. Не как ключ к Дарам. А просто… рядом. Потому что с тобой я чувствую себя живым.

Ада усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

— Это звучит как романтическая чушь. Ты, Гриндевальд, и романтика. Не смеши.

— Я не смею. — Он поставил бокал на столик и повернулся к ней всем телом. — За три с половиной недели я узнал тебя лучше, чем некоторых людей, с которыми работаю годами. Ты споришь со мной на равных. Ты не боишься меня. Ты поправляешь мои планы, потому что они действительно несовершенны. Ты — единственная, кто говорит мне правду в лицо. И это… это чертовски привлекательно.

— У тебя просто нет других, кто бы тебя послал, — сказала Ада, но её голос дрогнул. — Твои прихвостни боятся. А Винде плевать.

— Винда — друг. Но она не равная. Она не смотрит на меня так, как ты.

— Как я смотрю?

— Как на противника, которого стоит уважать. И как на мужчину.

Ада замолчала. Камин потрескивал. За окном шумел Париж. Бутылка огневиски наполовину опустела. Ей было тепло — от напитка, от огня, от его близости. Он сидел на ковре у её ног, опершись спиной о кресло, и смотрел снизу вверх. Светлые волосы падали на лоб. Без сюртука, в одной рубашке с расстёгнутым воротом, он выглядел почти беззащитным. Ада знала, что это иллюзия. Но иллюзия была красивой.

— Расскажи ты, — попросил он. — Почему ты одна? Правду.

Ада сняла очки — положила на подлокотник. Без них его лицо стало чуть размытым, но аура осталась чёткой: тёмно-синяя, с золотыми прожилками. Она никогда не видела такой ауры ни у кого.

— Потому что так безопаснее, — ответила она. — Когда ты одна, никто не умрёт из-за тебя. Никто не предаст. Никто не использует твои слабости.

— У тебя нет слабостей.

— Есть, — она допила огневиски и поставила пустой бокал. — Просто я их не показываю.

— Покажи одну, — попросил он. — Сейчас. Мне.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно, не торопясь, сняла левую перчатку. Шрамы на пальцах — ритуальная вязь, чёрные линии, уходящие под кружево рукава — открылись его глазам. Под платьем их не было видно, но Ада чувствовала, как они пульсируют в такт сердцу.

— Мне было пятнадцать, — начала она. — В Колдовторце на меня напали четверо старост. Они узнали, кто я, и решили, что если они убьют Певерел, то Дарами смогут завладеть их семьи. Я была слаба — неопытна. Они загнали меня в туалет на третьем этаже и подожгли. Я помню запах горящих волос. Помню, как дверь плавилась. И тогда я сделала то, чему меня научила бабушка перед смертью. Я призвала духа пра-пра-прабабки, первой Ады Певерел. Она заключила сделку: я даю ей кров и плоть, она даёт мне силу. Она запечаталась в моих руках — вот эти шрамы.

Она провела пальцем по чёрным линиям.

— Теперь каждый раз, когда я чувствую что-то сильное — гнев, страх, ярость — она просыпается. И если эмоция слишком яркая, она пытается взять контроль. Убить того, кто эту эмоцию вызвал. Или меня. Или всех вокруг.

— А нежность? — тихо спросил Гриндевальд. — Что происходит, когда ты чувствуешь нежность?

— Не знаю. Я никогда не чувствовала. — Ада подняла на него глаза. — До недавнего времени.

Он медленно, давая ей возможность отдёрнуть руку, взял её ладонь со шрамами в свои. Погладил большим пальцем по чёрным линиям. Тепло разлилось по коже, и Ада вздрогнула — не от боли, от неожиданности. Дух внутри неё зашевелился, но не агрессивно. Скорее с любопытством.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

— Ничего. Просто касаюсь тебя. — Он поднёс её руку к губам и поцеловал шрамы — один, другой, третий. Медленно, как целуют святыни. — Я не боюсь твоей прабабки. Пусть приходит. Я ей скажу, что ты в хороших руках.

— Ты не можешь быть в хороших руках, если ты сам — дьявол, — выдохнула Ада.

— Тогда в дьявольских. Но в своих.

Он поднялся на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и посмотрел прямо в глаза. Очки остались на подлокотнике, и Ада видела его нечётко, но чувствовала каждую чёрточку — скулы, линию губ, тени под глазами.

— Я не прошу тебя любить меня, Ада. Я прошу тебя перестать бояться, что кто-то узнает, что ты можешь чувствовать.

— Я не боюсь, — солгала она.

— Боишься, — он улыбнулся уголком рта. — И это нормально. Я тоже боюсь.

— Ты?

— Каждый день. С тех пор как ты появилась в моей жизни.

Он наклонился ближе. Она не отстранилась. Их разделяло несколько дюймов. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с запахом корицы и огневиски.

— Можно? — спросил он.

— Я убью тебя, если сделаешь больно, — прошептала она.

— Договорились.

Он поцеловал её.

Это был не первый поцелуй в её жизни — в Колдовторце был один мальчик, который поцеловал её за книжным шкафом, а потом продал информацию охотникам за Дарами. Но этот был первым, который не пах предательством. Он был медленным, почти нежным. Губы Гриндевальда скользнули по её губам пробуя, спрашивая, не торопясь. Его рука легла на её затылок, пальцы запутались в длинных волосах, нащупывая платиновые пряди.

Ада не сразу ответила. Сначала просто замерла, как зверь, который не понимает, ловушка это или спасение. Но его терпение сломало её сопротивление. Она приоткрыла губы, и поцелуй углубился.

Она забыла, как это — целоваться. Забыла, что губы могут быть такими мягкими, а чужие руки — такими бережными. Внутри неё дух прабабки бился о рёбра, но не в ярости — в чем-то похожем на одобрение. Старая ведьма, которая видела смерть и предательство, не возражала против этого человека.

Когда они оторвались друг от друга, Ада тяжело дышала. Очки запотели бы — если бы были на ней.

— Это ничего не значит, — сказала она, но голос прозвучал хрипло и неубедительно.

— Конечно, ничего, — согласился он, поглаживая её щеку большим пальцем. — Просто поцелуй. Просто первый поцелуй. Просто ночь.

— Прекрати.

— Не могу. — Он поцеловал её в уголок губ. — Ты слишком долго запрещала себе жить, Ада. Позволь мне хотя бы попробовать это исправить.

— Ты не исправляешь. Ты разрушаешь.

— Иногда разрушать — это первый шаг к строительству.

Она хотела возразить, но он поцеловал её снова — глубже, требовательнее, и все слова вылетели из головы. Его руки скользнули по её спине, нащупали шнуровку платья. Ада запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе.

Они целовались, пока камин не прогорел до углей. Потом он поднялся, протянул ей руку.

— Пойдём. Здесь слишком мало места для того, что я хочу сделать.

— А что ты хочешь сделать? — спросила Ада, и в её голосе впервые прозвучал не вызов — любопытство.

Он улыбнулся той улыбкой, которую она никогда не видела: без насмешки, без превосходства. Просто… человеческой.

— Всё. И ничего. В зависимости от того, что позволишь ты.

Она взяла его руку. Туфли остались стоять у кресла — она пошла босиком, подол платья волочился по паркету. Гриндевальд вёл её через анфиладу комнат, мимо портретов, которые отворачивались, прикрывая глаза, мимо спящих слуг, мимо зеркал, в которых отражались двое — чёрное и серое — сливающиеся в одну тень.

Он аппарировал их прямо из коридора.

--

Париж, пентхаус Гриндевальда, та же ночь

Они материализовались в гостиной с окнами во всю стену. Париж спал внизу — огни, река, Эйфелева башня, подсвеченная магическим золотом. Где-то далеко играла музыка, но здесь, в пентхаусе, было тихо.

Гриндевальд зажёг свечи одним взмахом палочки. Их было много — на столиках, на подоконниках, на каминной полке. Тёплый свет окутал комнату.

— Ты всегда так готовишься к приёму гостей? — спросила Ада, оглядываясь.

— Ты не гостья, — ответил он, расстёгивая запонки. — Ты — первая женщина, которую я привёл сюда. Никто не был в этом пентхаусе. Только я. И теперь ты.

Ада не знала, что на это сказать. Она стояла посреди комнаты босиком, в чёрном платье, с распущенными волосами и ощущала себя… не Адой Певерел, последней из рода, охотницей и убийцей. Просто Адой. Двадцать семь лет, женщина, которая никогда не позволяла себе слабости, а теперь стоит в пентхаусе своего врага и не хочет уходить.

— Ты не мой враг? — спросила она вслух.

— Не знаю, — честно сказал Гриндевальд, подходя ближе. — Но я хочу им не быть. Это самое честное, что я могу сказать.

Он коснулся её плеча, провёл пальцами по кружеву рукава. Она не отстранилась. Он начал медленно расшнуровывать платье — одно движение, другое, и бархат пополз вниз, открывая бледную кожу, ключицы, цепочку с ключом.

— Оставь, — сказала она, когда он потянулся к цепочке.

— Не собирался снимать. — Он поцелова её в плечо. — Это часть тебя. Как шрамы. Как волосы. Как ненависть.

— И любовь? — спросила она, затаив дыхание.

— Я не знаю, что такое любовь, — он поднял на неё глаза. — Но если это когда не можешь дышать без другого человека, то, возможно, это она.

Ада сняла с него рубашку. Расстегнула пуговицы сама — медленно, дрожащими пальцами. Увидела его тело — сильное, со шрамами старых дуэлей, с татуировкой на левом предплечье (руна «наутиз» — нужда, принуждение, но также и защита). Он был красив. Не той красивостью, о которой пишут в романах, а мужской, опасной красивостью хищника, который на мгновение притворился добычей.

— Ты дрожишь, — заметил он, проводя ладонью по её спине.

— Это не дрожь. Это прабабка.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась Ада. — Замолчи.

Он замолчал.

В спальне горела одна свеча. Шторы были задёрнуты. Слышно было только их дыхание, шепот простыней и звон серьг-крестов, которые она забыла снять — они стучали по его груди, когда он прижимал её к себе.

Ада позволила себе то, чего не позволяла никогда: слабость. Не физическую — эмоциональную. Она позволила себе быть не последней Певерел, не охотницей, не тенью. Просто женщиной, которая лежит в чьих-то руках и не боится. Боится, но не отталкивает.

— Ты не пожалеешь, — сказал он в темноту, когда всё закончилось, и они лежали, переплетённые, под одним одеялом.

— Я уже жалею, — ответила она, уткнувшись носом в его плечо. — Но это не отменяет того, что я хотела этого.

— Чего ты хочешь теперь?

— Спать, — она повернулась к нему спиной, но не отодвинулась. — И чтобы утром ты не строил из себя моего любовника.

— А кем мне строить из себя?

— Собой. Тем, кого я, возможно, когда-нибудь перестану ненавидеть.

Он усмехнулся и поцеловал её в плечо.

— Спокойной ночи, Ада Певерел.

— Спокойной ночи, Геллерт.

Она заснула первой. Он долго смотрел на её волосы — чёрные, с платиновыми прядями, разметавшиеся по подушке, — и думал о том, как странно устроен мир. Тот, кто мог стать его величайшим врагом, лежал сейчас в его постели и дышал ровно, как после долгой дороги домой.

Домой.

Он поймал себя на этом слове и не испугался.

Конец четвёртой главы