Милый монстр (гет)

Глава 4. Стены без окон.

Три года. Три года, растянувшиеся в вечность.

После второго дня рождения Дэмиана я перестала отсчитывать дни. Тогда ещё теплилась надежда, что Каспиан изменится, свыкнется с ролью отца, что его холодность — лишь временное явление. Надежда оказалась ложной. С каждым месяцем он становился всё более строгим, раздражительным и чужим.

Я превратилась в призрак. В женщину, которая боится собственного мужа. В мать, которая учит сына молчанию.

Мой мальчик рос спокойным — слишком спокойным для ребёнка его возраста. К двум годам он почти перестал плакать: выучился застывать при звуке отцовских шагов, задерживать дыхание, прятаться в моих руках. Он был сообразительным — слишком сообразительным для своих лет — и уже понимал, что отец не выносит его слёз, не выносит его самого.

— Ты слишком с ним нянчишься, — говорил Каспиан, проходя мимо, когда я играла с сыном в гостиной. — Он уже не младенец. Пора приучать его к порядку.

— Ему всего два.

— Он наследник рода Шафиков. И обязан вести себя подобающе.

Спорить было бесполезно. Каждый раз, когда я пыталась защитить Дэмиана, муж находил способ наказать меня или его. Я перестала рисковать.

Дом, который когда-то казался тёплым и уютным, превратился в клетку. Высокие потолки давили, широкие окна пропускали свет, но не давали воздуха. Ловушка, которую я создала сама, с каждым днём становилась всё теснее.

Каспиан вводил новые запреты — о них я узнавала только в момент нарушения.

Каждое утро приходил учитель — пожилой волшебник с жёсткими глазами и сухим голосом. Он обучал Дэмиана манерам, правильной речи и тому, как надлежит вести себя наследнику старинного рода. Сын сидел за маленьким столиком с прямой спиной, его синие глаза, такие же, как у отца, смотрели на учителя с испугом. Он боялся сделать лишнее движение. Я пыталась возражать — Каспиан оставался непреклонен.

— Ты выросла среди магглов, — говорил он. — Ты не знаешь наших традиций. Доверься мне.

Я доверяла. И каждый раз об этом жалела.

-

Третий год жизни Дэмиана оказался самым тяжёлым.

Он начал говорить — первые слова, первые фразы. Но Каспиан не радовался успехам сына — он критиковал каждое произнесённое слово.

— Он говорит как маггл, — сказал он однажды, когда Дэмиан назвал сову «птичкой». — Слишком примитивно. Он должен изъясняться правильно.

— Ему нет трёх лет.

— Он должен учиться быстрее. Я не желаю, чтобы мой наследник говорил как уличный мальчишка.

Я начала обучать его сама — читала книги, одобренные Каспианом, учила правильным словам, правильным выражениям, правильному поведению. Но что бы я ни делала, муж всегда находил изъяны.

— Он всё ещё говорит слишком мягко, — стоя над сыном, говорил Каспиан, и Дэмиан сжимался под его взглядом. — Он должен говорить твёрже. Как мужчина.

— Он ребёнок.

— Он наследник. И он будет вести себя как наследник.

Мальчик смотрел на отца со страхом, с надеждой, с отчаянием. Он хотел, чтобы отец его любил. Старался угодить, прилагал усилия, замирал при звуке его голоса. Но Каспиан не замечал стараний — только недостатки.

Я перестала выходить из дома. Муж не запрещал — он просто сделал так, что у меня не осталось причин покидать его стены. Родители не писали, друзья замолчали, институт остался в прошлом. Я была совершенно одна.

Иногда я садилась у окна в своей комнате и смотрела на дорогу, ведущую к дому. Ждала, что кто-то придёт. Кто угодно — но никто не приходил. Дорога была пуста, как и моя жизнь.

У нас с Каспианом были отдельные спальни. Первое время мы спали вместе, как и положено мужу и жене. Но после рождения сына он сказал, что ребёнку нужно место, а ему — покой. Он перебрался в соседнюю комнату и больше не возвращался. Тогда я не придала этому значения — слишком измотанная, чтобы думать. Позже поняла: он отдалился не ради моего удобства, а потому что я перестала быть ему нужна.

Моя комната стала моей крепостью. И моей тюрьмой.

-

Я поняла, что стала пленницей, в тот день, когда попыталась выйти в сад.

Дэмиан плакал. Тихо, беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы отец не услышал. Ему было душно, он хотел на воздух, хотел увидеть небо, траву, что-то за пределами этих стен. Я решила: просто выйдем, просто посидим на траве, подышим.

Дверь не открылась.

Ручка дёрнулась — бесполезно. Магия отскочила от невидимой преграды, оставив на языке кисловатый привкус. Попробовала снова — без палочки, силой воли, как в детстве, когда вещи двигались сами собой, без всякого понимания, как это выходит. Ничего. Магия оставалась глухой, запечатанной, как и дверь передо мной. Внутри — звенящая тишина, в которой не было ни магии, ни надежды.

Кулак ударил в дверь. Боль пронзила руку, но следом — ещё удар, и ещё.

Мальчик смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он никогда не видел меня такой.

— Мама? — прошептал он, и в голосе его звучал страх.

Я опустилась на колени, прижала его к себе и заплакала. Впервые в жизни я поняла, что не могу его защитить, что я сама заперта в клетке. Что он сделал это со мной, а я даже не заметила, как всё случилось.

Дверь открылась через час. Каспиан стоял на пороге. Его лицо было спокойным, почти любопытным — будто он наблюдал за мной всё это время.

— Ты хотела гулять, дорогая? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Но ведь ты не спросила разрешения.

Он шагнул ко мне, взял моё лицо в ладони и поцеловал в лоб.

— В следующий раз просто скажи мне, — произнёс он мягко. — Я всегда могу открыть дверь. Если ты попросишь.

Я смотрела на него, и внутри не осталось ни гнева, ни слёз — только звенящая пустота. Он не повысил голос. Не ударил меня. Он просто напомнил мне, что я здесь никто.

Я взяла Дэмиана на руки и ушла в свою комнату.

-

Руки дрожали. Я открыла ящик стола, где всегда лежала палочка. Мне нужно было просто взять её в руки, почувствовать знакомую тяжесть, напомнить себе, что я ещё волшебница, что я ещё есть.

Ящик был пуст.

Комод, сумки, карманы — всё перерыто. Нигде.

Выбежала в коридор, готовая крикнуть, спросить, но Каспиан уже стоял в дверях гостиной. В руках он держал мою палочку — легко, небрежно, будто это была просто веточка.

— Ищешь это? — спросил он, и голос его был мягким, почти ласковым. — Я подумал, что тебе она больше не понадобится.

— Верни её. Пожалуйста. Ты не имеешь права…

— Я имею право на всё, что принадлежит мне. — Его глаза стали ледяными. — А ты — моя. И твоя магия — моя. Ты будешь пользоваться ею только тогда, когда я разрешу. Если тебе что-то понадобится — ты попросишь. Я решу, давать ли тебе магию.

Я смотрела на палочку в его руках — на виноградную лозу, которую держала в Хогвартсе, на войне, в самые страшные моменты своей жизни. В ладони не осталось ничего — только холодная гладкость полированного камня. Без неё я была не просто безоружна — я была никем.

— Ты не посмеешь…

Он усмехнулся и сунул палочку во внутренний карман мантии.

— Уже посмел, дорогая.

Он развернулся и ушёл. Я осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед, чувствуя себя голой, беспомощной, словно без кожи. Вернулась в комнату, села на пол, обхватив колени руками, и долго смотрела в стену. Моя магия была частью меня, но теперь она казалась чем-то далёким, почти забытым — воспоминанием о сне. Казалось, это самое страшное, что он мог сделать. Я ошибалась.

Я больше не пыталась выйти в сад.