Разомкнутый Круг (гет)

Теперь Слепой чаще бывал в своем домике, чем в Лесу.

Садился на табурет, разворачиваясь на нем боком, чтобы в поле зрения попалало поле, уходящее в горизонт — поле, посреди которого так внезапно однажды появился Лес. Заваривал крепкий до вязкости на языке кофе. Молча курил. И думал, каждый раз думал: это уже невмоготу или нет? А теперь? А сегодня?

* * *

Что такое по-настоящему невмоготу, он понял одной стылой ночью, когда Помпей, напыщенный и амбициозный вожак Шестой, по его воле взял и перестал жить.

Он не раздумывал тогда, посреди круга, сжимая заветный, освященный кровью его названного отца нож. Не раздумывал и после, держа лицо перед стаями, пришедшими увидеть триумф вожака.

Он знал, что так было нужно. Что, какова бы ни оказалась плата, не допустит повторения того, что случилось на прошлый выпуск. Не в его смену. Не тогда, когда у него на руках — весь Дом. На руках, испачканных в крови Помпея. На зрячих, ни разу не дрогнувших руках.

Он знал, что он прав. Но почему же тогда так паршиво?!

*

Он сбежал от всего. От ошеломленного заблёванного Курильщика, от торжествующего Табаки, от молча — опять молча! — не одобряющего Сфинкса, от всей Четвертой, от Дома.

Он так и не зажег на веранде свет, хотя даже нашарил в тайнике свечки и выложил их на стол. Не сварил кофе. Даже не подкурил сигарету, так и держа ее между тонких продрогших пальцев. Сел на ступени крыльца, ссутулившись, будто желая стать меньше в мире, который снова казался слишком громок.

Прав он был. Слепой знал это так же ясно, как когда-то знал, куда ставить ногу на чердачной лестнице Дома, чтобы одна из перекладин не оторвалась с концами. Знал — и всё равно чувствовал, что внутри словно что-то сместилось, выходя из пазов, как та самая чертова ступень.

— Невмоготу, — сказал он вслух хрипло, будто проверяя, что прячется между буквами. Слово отозвалось пустотой.

В Доме сейчас гасли голоса, уходила в трещины пола кровь, укладывались спать те, кого он защитил — и кто никогда не спросит, какой ценой. Здесь же были только ночь, поле и Лес, который не приходил, потому что его не звали.

Слепой поднял голову. Поле темнело, растворяясь в темном нигде, и в том месте, где когда-то резануло реальность, ничего, кроме пустоты, не было. Слишком правильной пустоты.

Он закрыл глаза. И позволил себе то, чего не позволял там, среди стаи.

— Тварь, — позвал он. Негромко, не особенно рассчитывая на ответ.

Он не знал, придёт ли она. Не знал, может ли вообще звать.

Он просто знал, что если сейчас не сказать этого имени — дальше будет только тише и холоднее. Он сидел на ступенях в ватной глухой темноте, с сигаретой между пальцев, ощущавшейся почему-то ножом. И ждал.

*

И она пришла. Тихо появилась возле веранды будто из ниоткуда, села на ступеньку выше него, позволила его сгорбленной спине опереться о ее колени.

В этот раз на ней не было армейских штанов и тяжелых ботинок. Кажется, это было платье — скользкая тонкая материя, ощущаемая голыми лопатками, как шелк. Свитер, заляпанный кровью, он скинул с себя ещё в ванной Дома, откуда не мешкая отправился в свой второй дом.

Молча, она протянула руки к его плечам, с легким усилием — не потому, что он сопротивлялся, а потому, что немного закостенел в своей неудобной позе — разогнула, распрямила скорчившийся позвоночник. Прижала к своим ногам, облитым текучим шелком, по всей длине. Отклонила нечесаную черноволосую голову назад, запрокидывая, укладывая себе на колени. И по-прежнему молча принялась перебирать спутанные пряди, зарываясь пальцами, усиливая нажим на затылке и у висков. Слова сейчас были лишними, слишком острыми, слишком прямыми. Они бы резали там, где и без того всё было смётано наспех.

В первый миг, когда темная фигура появилась на темном фоне, Слепой напрягся — по-волчьи, как напружинивается зверь, чуя кого-то рядом. Но мигом позже узнал. И позволил себе откинуться, когда чужие колени приняли его вес уверенно и осторожно. Сначала чуть-чуть. Потом — всё сильнее. Пока не понял, что больше не держит себя. Что спина упирается в неё полностью, чувствуя по краям холод платья, напитанного ночным воздухом, а в центре, где хребет касался обернутых тканью ног — рельефность живого тепла. Что голова затылком почти утыкается ей в живот, как будто нашла свое исконное место, о котором он слишком долго не знал. Что дыхание, неровное, рваное, вылетает уже само — сильнее и резче, но без контроля за каждым выдохом или вдохом.

Когда она запустила руки в волосы, он выдохнул что-то среднее между рыком и всхлипом, словно разом скинув с себя большую, грязную, едва подъемную ношу. Это чувствовалось чем-то большим, чем ласка: ниткой в кривой игле, прямо сейчас сшивающей воедино норовящие расползтись части: лесного оборотня, домовского вожака, хладнокровного убийцу, интернатского сироту.

Он тоже молчал. Потому что если бы открыл рот — из него вывалилось бы комком слишком многое: вызов Помпея и его кровь, молчание Сфинкса и ликующий визг Табаки, ноша, которую нельзя скинуть, даже если очень хочется. Всё это сейчас оседало внутри ржавыми хлопьями, просило выхода — но не в виде слов.

И тогда она запела. Тихо-тихо, глубоким и словно нездешним голосом, идущим из глубины веков — тягучую, щемящую сердце мелодию со странными, звучными и незнакомыми ни одному языку словами:

Ai! laurië lantar lassi súrinen,

yéni únótimë ve rámar aldaron!

Yéni ve lintë yuldar avánier

mi oromardi lisse-miruvóreva

Andúnë pella, Vardo tellumar

nu luini yassen tintilar i eleni

ómaryo airetári-lírinen…*

Внутри у него что-то сжалось, стоило ей запеть. Слова узнавались чем-то глубже, чем память, как узнаешь нехоженую, вроде, дорогу, если она взаправду твоя. Голос — древний, бездонный — не утешал впрямую, но окутывал мягким покровом, ложась первым снегом на озимь.

Под веками жглось непривычное. Из ослабившей хватку руки выпала и покатилась вниз по ступенькам так и не скуренная сигарета. Сама же рука медленно, почти неуверенно, нащупала край ступеньки и остановилась, утвердившись на подобии опоры. Ржавые хлопья, норовившие превратиться в жаждущий воли комок, оседали куда-то на дно. Где уже хранились, присыпанные пеплом, один бой и один нож: другой бой, тот же самый нож, другой, совершенно другой он.

Она склонилась над ним — волосы тёмной волной упали по сторонам от его лица, словно закрывая, пряча от мира, от всех миров, сколько ни есть. Нынче в них ничего не блестело, не звенело, не брякало. Нынче они струились, как ночной ветер, неся с собой запах Леса с легким оттенком вишни.

И ее губы легко коснулись его тонких обветренных губ. Как будто забирая из него горечь. Как будто отпирая замки. Как будто снимая давно ставшую привычной повязку, под которой всё это время не заживало. Как будто имели на это право.

Слепой медленно выдохнул. Кажется, первый раз с тех пор, как зазвучала песня. Рука отлепилась от досок, сама собой медленно поднялась вверх — пока не коснулась внешним краем ладони всё ещё склоненного над ним лица, теплой бархатной кожи, как бы убеждаясь в его подлинности.

Мир не рухнул. Наоборот: замки с тихим звоном щёлкнули.

Его рука была холодной — даже в таком невесомом касании, какое он себе позволил. И всё же в этом было тепло. Тепло первого весеннего луча, скользящего по ледяным сугробам, предвещающего неминуемую капель.

— Ты поступил, как вожак, — тихо, тем же низким, словно заговаривающим раны голосом, произнесла Тварь, одной рукой всё так же перебирая его волосы, а другой накрывая и удерживая его пальцы возле своей щеки. — Теперь проводи его, как человек. Он был частью твоей большой стаи, хоть никогда и не узнал об этом. Оплачь его, если можешь. Сегодня можно. И сегодня не страшно плакать. Страшнее — когда нет слёз…

Слепой по-звериному вздрогнул, когда ее слова проникли вглубь до костей. Имя не прозвучало. И всё равно встало между ними — тяжёлое, тёмное, уже не живое, но ещё не отпущенное.

Его пальцы, всё ещё холодные, слабо дрогнули под её рукой, наконец раскрывая ладонь до конца. Точно выпуская что-то, что до этой поры держали.

— Я не умею… по-человечески, — хрипло ответил он.

Комок внутри подступил к горлу, давая себя распознать. Слепой не помнил уже, как это бывает. Дом никогда не видал его слёз, а Лес порой слышал лишь волчий вой, как в ту ночь, когда нынешний нож поднимался тоже.

Внезапно он понял, что это именно то, что билось комком, но никак не могло выбраться наружу. Что так и не выбралось, если бы…

Если бы не тепло колен, не закрывшие его пологом волосы, не песня, не слова, не…

Глаза его медленно закрылись, под веки выскочил и стал разматываться клубок: ропот круга, замершего в ожидании; тяжелая поступь сильного, полного жизни тела; запах железа в ладони, нагретая рукоять; шелест Изнанки, привычно подставившей плечо — стреноживая время, возвращая глаза; горячие капли на руках, на шее, на лице, густые, вязкие, красные даже на ощупь. И ледяное спокойствие, пришедшее прежде, чем он заступил в круг, и треснувшее только под теплыми пальцами Твари.

Плечи судорожно дрогнули — раз, другой. Он стиснул челюсти, будто хотел удержать это внутри, как удерживал всё и всегда. Но сегодня — не вышло. Или не стало нужным.

Сперва короткий, сорванный вдох. Потом ещё один. Потом по вискам вниз покатилось — тихое, горячее, без всхлипов, рыданий, заламывания рук. Просто текло, упрямо и бескомпромиссно, заливая талой водой разошедшийся трещиной лёд. Просто впитывалось в черную нагретую ткань.

— Прости, — сказал он ей, небу, стае, ножу, себе. И тому безымянному, что уже не нависал темной тенью, а тоже таял, уходя в сухую жадную землю.

Тварь больше не говорила, только сместилась на ступеньку ниже, сев с ним плечом к плечу. Обняла и молчала, пока он выплачет из себя эту ночь.

Когда он иссяк, над полем уже розовела полоска рассвета. Заря окрасила лицо Слепого, маскируя его всегдашнюю, а нынче особенную бледность. Заря плясала в устремленных вдаль поверх его плеча глазах Твари.

Слепой успел позабыть, каково это: молчать с кем-то об одном.

_____________

* Тварь поет старинную песню на квенья, известную как «Namárië» («Прощай»). И нет, она не эльф. Просто любит средиземский фольклор.