Остров таких далеких сокровищ! (джен)

С каждым днём «Адмирал Бенбоу» всё больше походил на осаждённую крепость.

Только крепость эта сдавалась без боя — шаг за шагом, посетитель за посетителем. Люди, которые раньше заглядывали в таверну пропустить кружку-другую после работы, теперь обходили её стороной, как чумной барак. Рыбаки, возвращаясь с промысла, сворачивали к другой таверне, в деревне — там было шумно, людно и, главное, не было страшного старика, который каждую ночь пел песни о мертвецах и размахивал ножом.

— Нам нужны деньги, — сказала Мария однажды за завтраком, разламывая сухую лепёшку на три части. — Джиму нужны новые башмаки. У тебя подмётки прохудились, Элуис. А крыша в большой комнате течёт... Я уже не говорю о муке и мясе.

— Я поговорю с ним, — в который раз сказала Элуис.

— Нет. — Мать покачала головой. — Не надо. Он... он когда вчера рассвирепел, я думала, он ударит тебя

Элуис промолчала, помрачнев. Вчера Капитан действительно был в ярости — он разбил кружку, опрокинул стул и кричал так, что у Джима побежали слёзы. Ей удалось успокоить его только тем, что она молча поставила перед ним новую бутылку рома и отошла. Он выпил её залпом, потом затих, уставился в стену и больше не проронил ни слова.

Она наловчилась с ним. Почти наловчилась.

Она знала, когда он начинает закипать: сначала пальцы начинают барабанить по столу, потом глаза стекленеют, потом он сжимает челюсти так, что желваки ходят ходуном. В такие моменты лучше не спорить, не заговаривать, а просто поставить перед ним бутылку и отойти. Иногда это срабатывало. Иногда — нет.

Но сегодня случилось нечто неожиданное.

Вечер опустился на Блэк-Хилл рано — солнце ещё не село, но за окнами уже сгущались сумерки, и в зале зажгли свечи. Элуис протирала стойку, Джим раскладывал салфетки по столикам (криво, но старательно), а Мария возилась на кухне, помешивая похлёбку.

И вдруг снаружи послышался стук копыт. Ровный, уверенный, цокающий по каменистой тропе. Не торопливый, как у крестьянской лошадёнки, а важный, мерный, будто сам конь знал себе цену

Джим подбежал к окну и выглянул.

— Элуис! Элуис, это доктор Ливси! Белый конь! Доктор Ливси приехал!

Элуис бросила тряпку и выпрямилась. На лице её расцвела искренняя улыбка, молчаливые глаза снова рассмеялись

Доктор Ливси бывал в «Адмирале Бенбоу» нечасто — раз в два-три месяца, когда дела приводили его в эти края. Но каждый его приезд был для Элуис и Джима маленьким праздником. Он был другом их покойного отца, помогал матери советом и лекарствами, а с ней и Джимом разговаривал как с равными — не свысока, не снисходительно, а по-настоящему, будто они были взрослыми и умными людьми.

Дверь отворилась, и в зал вошёл высокий мужчина лет тридцати пяти.

Доктор Ливси был опрятен с иголочки: тёмно-синий сюртук, белоснежная рубашка с кружевными манжетами, чёрные бриджи и начищенные до зеркального блеска сапоги. Его белый напудренный парик сидел безупречно, а тёмные глаза смотрели спокойно, внимательно, всё подмечая. От него пахло лавандой и дорогим табаком — запахами другого мира, лондонского, бристольского, такого далекого и чарующе незнакомого Элуис

— Добрый вечер, миссис Хокинс, — сказал он, снимая треуголку и кланяясь с изяществом, которое никак не вязалось с деревенской простотой, прилипшей к этой таверне уже давно — Элуис. Джим. Рад вас видеть.

— Доктор Ливси! — Джим подбежал к нему, чуть не споткнувшись о собственные ноги. — Вы привезли мне книжку? Про путешествия? Вы обещали в прошлый раз!

— Джим! — одзёрнула его мать, выходя из кухни с засученными рукавами и мучными руками. — Не будь нахалом. Доктор, простите его, он у меня...

— Ничего, ничего страшного, — Ливси улыбнулся, доставая из внутреннего кармана небольшую потрёпанную книжку в кожаном переплёте. — Держи, юный джентльмен. «Путешествия Гулливера». Думаю, тебе понравится.

Джим схватил книжку, прижал к груди и уставился на обложку с таким видом, будто ему вручили сундук с сокровищами.

— А мне? — спросила Элуис, улыбаясь — Мне что нибудь привезли, доктор Ливси?

Ливси повернулся к ней, и его тёмные глаза потеплели.

— Тебе, Элуис я привёз новости. Но сперва — ужин. Я чертовски голоден, если позволите при дамах выражаться столь грубо

Мария засуетилась, накрывая на стол в центре зала — подальше от угла, где уже сидел Капитан, уткнувшись в свою бутылку. Доктор занял место, поправил манжеты, и к нему тотчас подали тарелку горячей похлёбки, свежий хлеб (последний, какой оставался) и стакан подогретого эля.

— Дела в Лондоне, — рассказывал Ливси, пока Элуис и Джим сидели напротив, слушая с открытыми ртами. — идут хорошо, на сколько только можно представить человеку моей точки зрения. Город шумит, как улей. Все говорят о войне с французами, о каперах, о том, что король собирается строить новые корабли. Я был в парламенте — не по делам, разумеется, просто слушал. Такое ощущение, что те почтенные джентльмены, что там сидят, забыли зачем пришли, и просто кричат друг на друга ради удовольствия.

— А вы видели короля? — спросил Джим, забыв про суп.

— Издалека, — улыбнулся Ливси. — Он ехал в карете и махал рукой. Я думаю, он махал всем, но мне приятно воображать, что именно мне.

Элуис слушала и улыбалась. Ей нравился голос доктора — спокойный, уверенный, без этой морской грубости, к которой она привыкла в таверне. Он рассказывал о театрах, о новых книгах, о том, как в Бристоле построили новую набережную, и о том, как однажды его чуть не ограбили в Лондоне, но он так грозно посмотрел на грабителя, что тот сам отдал ему кошелёк и извинился.

— Вы шутите, — в изумлении сказала Элуис.

— Ничуть, — серьёзно ответил доктор. — Иногда взгляд стоит дороже пистолета.

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца!

Голос Капитана грянул из угла, как удар грома среди ясного неба. Джим вздрогнул и прижался к Элуис. Мария замерла у стойки, сжимая в руках полотенце.

Капитан ударил пустым стаканом по столу — раз, другой, третий, отбивая ритм.

— Йо-хо-хо, и бутылка рома! —

Он запел во весь голос, и этот голос звучал особенно отвратительно в уютном, освещённом свечами зале

Элуис переглянулась с матерью. Обычно в такой момент она вставала, подходила к Капитану, ставила перед ним новую бутылку — и он затихал. Но сегодня она не пошевелилась, поому что доктор Ливси тоже не тронулся с места

Он продолжал есть свой суп. Невозмутимо, спокойно, будто пьяный пират в углу был всего лишь надоедливой мухой, жужжащей за окном.

— Пей, и дьявол тебя доведет до конца, йо-хо-хо! —

— Доктор... — начала было Элуис с тревожным предупреждением, но Ливси поднял руку, призывая её молчать. Так послушно замолкла

Капитан заметил, что на его песню не обращают внимания, и это, видимо, задело его сильнее, чем любое оскорбление. Он с силой ударил кулаком по столу — бутылка подскочила и чуть не упала.

— Эй, там, на палубе, черт тебя возьми! — заорал он, обращаясь к доктору. — Что ты там расселся? Заткнись, когда капитан поёт!

Ливси медленно поднял голову и посмотрел на Капитана. В его тёмных глазах не было ни страха, ни раздражения — только ледяное любопытство.

— Вы обращаетесь ко мне, сэр? — спросил он ровным голосом.

— К тебе! К тебе, шут гороховый! — Капитан вскочил, опрокинув стул. — Я тут пою, понимаешь? Пятнадцать человек на сундук мертвеца! Это песня настоящих мужчин! А ты сидишь и жуёшь, как корова! Заткнись, говорю!

— Я не произнёс ни слова, — заметил Ливси, отодвигая тарелку и вытирая губы салфеткой. — В отличие от вас, сэр, я предпочитаю слушать, когда другие поют. Только если они не поют фальшиво.

Элуис затаила дыхание. Джим робко притих

Капитан побагровел ещё сильнее — казалось, ещё немного, и из его ушей пойдёт пар. Он полез за пазуху, и в его руке блеснуло лезвие — длинное, грязное, явно не раз побывавшее в деле.

— Я тебя порешу, лекарь! — прохрипел он, делая шаг вперёд. — Порешу, как собаку!

— Ах, вот как? — Ливси даже не пошевелился. Он сидел, положив руки на стол, и смотрел на Капитана ровно и спокойно — Вы, сэр, угрожаете мне ножом. В присутствии других людей, в месте общественном. Свидетелями чему являются эта юная леди, её мать и брат.

— Плевал я на твоих свидетелей! — зарычал Капитан.

— А зря, — спокойно сказал Ливси. — Потому что, к вашему сведению, я не только врач, сэр. Я ещё и мировой судья в этом округе. И если вы сейчас же не уберёте этот нож, я даю вам честное слово джентльмена, что завтра же вы будете болтаться на виселице в Бристоле. Я лично напишу предписание и доставлю вас в город в кандалах. А если вы сопротивляетесь, что весьма вероятно, учитывая ваше состояние, у меня есть право применить силу. Мои люди ждут меня в деревне.

Он соврал. Элуис поняла это сразу — у доктора не было никаких людей в деревне. Он приехал один, как всегда. Но голос его звучал так убедительно, а взгляд был таким тяжёлым, что Капитан заколебался.

Нож в его руке дрогнул.

— Вы не посмеете — прошептал он, но в его глазах уже появился страх — тот самый, который Элуис видела каждый раз, когда он говорил об одноногом моряке.

— Посмею, — отрезал Ливси. — И более того, сэр, отныне, узнав, что подобная личность проживает в моём округе, я устанавливаю над вами строгий надзор. Если я узнаю, что вы хотя бы нахамили кому-нибудь из посетителей этой таверны или её хозяев, я лично приму меры, чтобы вас забрали и выгнали отсюда вон. Вы меня поняли?

Капитан стоял, тяжело дыша, сжимая нож в потной руке. Несколько секунд длилась немая борьба — пьяная ярость против холодного, расчётливого спокойствия.

Потом он опустил нож.

Тот со стуком упал на стол, и Капитан, не говоря ни слова, тяжело опустился на стул. Он уставился в столешницу, сжав кулаки, и не поднимал глаз.

Ливси выдержал паузу, потом повернулся к Элуис, и его лицо снова стало мягким, почти домашним

— Извините за это маленькое недоразумение, Элуис. Ваш суп превосходен, передайте матушке.

Он встал, оправил сюртук, надел треуголку. Подошёл к Марии Хокинс, которая стояла бледная как полотно, и тихо сказал ей что-то — Элуис не расслышала, но мать кивнула и слабо улыбнулась.

Потом он повернулся к детям:

— Джим, читай книгу внимательно. Там есть глава про великанов — она тебе понравится. Элуис... — он посмотрел на неё особенно внимательно — Если понадобится помощь — не жди, пока я сам приеду. Присылай весточку с любым, кто едет в Бристоль. Я заплачу за все.

— Спасибо, доктор Ливси, — сказала Элуис с благодарностью, выпрямившись и серьезно кивнув

Он тоже кивнул, после чего вышел. Через минуту снаружи послышался стук копыт — белый жеребец, всхрапывая, галопом понёс его вниз по тропе, в сгущающуюся темноту.

В зале повисла тишина.

Элуис посмотрела на Капитана. Он сидел, сгорбившись, и вертел в руках пустой стакан. Больше он не пел и не кричал.

Джим, прижимая к груди книжку, подошёл к Элуис и прошептал:

— А доктор Ливси... он правда судья?

— Правда, — ответила Элуис, негромко. — Иди спать, Джимми. Сегодня всё будет тихо.

Так оно и вышло. Весь остаток вечера Капитан не проронил ни слова. Он поднялся наверх рано, не допив свою бутылку, и дверь за ним закрылась тихо, без обычного грохота.

Элуис сидела у окна, глядя на звёзды, и думала.

Она думала о том, как доктор Ливси одним взглядом и несколькими словами сделал то, что ей не удавалось неделями — заставил Капитана замолчать.

И она думала о том, что странный постоялец, который так боится одноногого моряка, теперь, кажется, нашёл ещё один страх.

Страх перед законом.

Но успокаивало ли это её? Отнюдь нет.

Потому что человек, который напуган, — это человек, который опасен. Как загнанный зверь — а загнанные звери, как она знала из отцовских рассказов, бросаются на того, кто рядом.

А рядом была она и Джим с матерью...

--

Последняя неделя мая выдалась на диво тёплой — эту неделю Элуис хорошо запомнила, ведь вместе с ней пришли не только солнце и тепло

Солнце поднималось над Бристольским заливом розовым, а к полудню раскалялось до белого каления, так что воздух над скалами дрожал и струился. Вереск на склонах расцвёл лиловым ковром, и пчёлы гудели над ним так громко, что жужжание слышалось даже в зале «Адмирала Бенбоу» сквозь открытые окна.

Дела в таверне понемногу налаживались.

Капитан, после той памятной встречи с доктором Ливси, стал тише. Не то чтобы он исправился — нет, он по-прежнему пил, проклинал погоду и требовал рома, не здороваясь. Но он больше не буйствовал. Он сидел в своём углу молча, иногда бормотал что-то себе под нос, но на посетителей не кричал и песен больше не пел.

Люди начали возвращаться.

Сначала пришёл старый рыбак Макферсон, потом аптекарь Доббс — в первую же пятницу, как и обещал. Потом подтянулись и другие, матросы и рыбаки, люди из деревни

Мать Элуис вздохнула с облегчением. Джим, который успел соскучиться по суете, снова носился между столиками, помогая подавать салфетки и солонки с детским, мальчишеским трудолюбием

Элуис тоже легче дышала. По утрам она ходила в деревню, встречалась с Томми Браерсом, который уже почти отчаялся найти своего Скелета, пока не обнаружил кота в старом сарае, который тот облюбовал для дневного сна. Скелет теперь часто убегал с фермы и приходил прямо к «Адмиралу Бенбоу» — сначала сидел на пороге и умывался, потом осмелел и начал заходить внутрь. Джим души в нём не чаял: они играли в «кошки-мышки» по всему залу, пока мать не выгоняла обоих на улицу.

— Этот кот когда-нибудь съест нашу выручку, — ворчала Мария, но беззлобно.

Элуис иногда подкидывала Скелету кусочек мяса, когда мать не видела. Кот мурлыкал, тёрся о её ноги и смотрел на неё золотистыми глазами с таким выражением, будто знал что-то, чего не знали люди. Элуис брала его на руки и тот лизал её руки и щеки шершавым языком и девушка смеялась

— Какой же ты приставучий котёйка...

Бормотала она гладя его по лобастой гладкой головке

--

Тот день начался обычно.

Солнце только поднялось из-за холмов, когда Капитан, как всегда, взял свою подзорную трубу и, тяжело ступая, отправился к утёсу. Элуис, сидя у окна, видела через стекло как он взбирается наверх по каменистому косогору

— Мама наверху, стирает, — сказала она Джиму, который сидел за столом, уткнувшись в «Путешествия Гулливера». — Я накрою на стол. Если что — зови.

— Ага!

Джим кивнул, не отрываясь от книги

Элуис расставляла тарелки, раскладывала ложки, поправляла салфетки. В таверне было тихо и спокойно. Солнечные лучи падали на дубовые доски пола, в приоткрытое окно залетал лёгкий ветерок, пахнущий солью и цветущим вереском.

Она уже почти закончила, когда дверь отворилась.

Элуис подняла голову и замерла.

На пороге стоял незнакомец. Худой, жилистый, с узким лицом, которое трудно было назвать приятным. Острый подбородок, тонкие чёрные усы, маленькие глазки-бусинки, блестящие, как у хорька. Элуис приметила что одет он был как одеваются моряки или люди, знающие когда то морское дело — поношенный синий сюртук с медными пуговицами, местами выцветший, и чёрная треуголка, надвинутая на лоб.

Всё в нём было каким-то скользким. Даже то, как он стоял — прислонившись плечом к косяку и разглядывая зал с ленивым, но цепким интересом. Почему то он сразу напомнил Элуис изворотливую скользкую черную змею, каких она видела иногда по пути в деревню

Элуис положила на стол последнюю ложку и выпрямилась.

— Доброе утро, сэр. Чем могу служить?

Вежливо спросила она

Незнакомец не ответил сразу. Он оглядел зал, задержал взгляд на пустом углу Капитана (Элуис заметила, как его глаза сузились), потом перевёл взгляд на Джима, который поднял голову от книги с любопытством, и наконец посмотрел на Элуис.

— Рому, — сказал он. Голос у него оказался высоковатым, даже скрипучим. — Стакан. Живо.

Джим уже соскочил с табурета и бросился к бутылкам. Он налил ром в чистый стакан и протянул незнакомцу. Тот выхватил стакан, отхлебнул залпом, даже не поморщился, и снова оглядел зал.

— Ну, — сказал он, ставя стакан на стол. — Не густо у вас. Постояльцы есть?

— Есть, — ответила Элуис осторожно — Один.

— Один? — Маленькие глазки-бусинки уставились на неё. — А для кого же ты накрываешь завтрак? Здесь тарелок на четверых.

Элуис бросила взгляд на стол. Действительно, она машинально поставила пять тарелок — для матери, Джима, себя и капитана.

— Для хозяев, — ответила она. — Мы завтракаем вместе с постояльцем. А наши гости обычно приходят к вечеру.

— С постояльцем, значит, — незнакомец усмехнулся криво, одними уголками губ. — А не для моего ли товарища?

— У нашего постояльца нет товарищей, — сказала Элуис, протирая тарелку чистой белой тряпкой — Он всегда один.

— Всегда один? — Незнакомец поднял бровь. — А шрам у него на щеке есть?

Элуис помедлила. Что-то в этом вопросе было не так. Но врать было бессмысленно — Капитан никуда не прятал свой шрам, и любой, кто его видел, мог описать его.

— Есть, — сказала она наконец

Незнакомец расхохотался — скрипучим, неприятным смехом, от которого у Джима округлились глаза.

— Это он! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу. — Точно он! Билли, старый пёс, ну надо же! А где его комната?

— На втором этаже, — начала Элуис, но тут же спохватилась. — Но вы не можете туда подняться

— Не могу? — Незнакомец резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то злое. — Это почему же?

— Потому что комната сдана, — ответила Элуис, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она выпрямилась, слегка сдвинув брови — Постоялец отсутствует, и я не имею права впускать туда посторонних. Если хотите подождать, он скоро вернётся. Он ушёл на утёс, смотреть на море.

Незнакомец несколько секунд сверлил её взглядом. Элуис не отвела глаз, хотя внутри у неё всё сжалось.

— Ну и дрянь девка, — процедил он наконец. — Ладно. Подожду. Но смотри у меня.

Он тяжело опустился на стул — ближайший к двери, словно собирался уйти при первой же опасности. Потом щёлкнул пальцами:

— Иди сюда.

Элуис не тронулась с места, замерев в настороженной позе

— Я сказал — иди сюда! — рявкнул он так внезапно и так громко, что Элуис подскочила от неожиданности. Сердце ухнуло куда-то вниз, и она, сама не понимая как, сделала шаг вперёд, к мужчине

Тот удовлетворённо кивнул:

— Вот так-то лучше. В детях главное — послушание. Твоя мать не научила тебя, что когда старший говорит «иди», нужно бежать, а не стоять как истукан?

Элуис промолчала. Она вдруг заметила, что Джим стоит рядом, прижав к груди книгу, и смотрит на неё огромными испуганными глазами

— Джим, — сказала она негромко — Поднимись к матери. Скажи, что у нас гость. И оставайся там, пока я не позову.

— Но Элуис...

— Сейчас же, Джим

Мальчик колебался секунду, потом кинулся к лестнице и взбежал наверх, громко топая. Элуис услышала, как наверху открылась дверь, как мать встревоженно спросила: «Что там, Джим?», — и как он что-то забормотал в ответ.

— Разумная девочка, — хмыкнул мужчина теребя свой чёрный ус. — Детей надо держать в ежовых рукавицах. А то вырастут — не обрадуешься. У меня у самого есть сын. Он очень похож на тебя. Гордость моего родительского сердца — и он неприятно рассмеялся

Элуис ничего не ответила.

Гость забарабанил пальцами по столу. Смотрел то на дверь, то на лестницу, то на окна. В нём чувствовалось напряжение — как у зверя, который заслышал опасность, но пока не понял, откуда она исходит.

Так прошло минут пять или шесть — и потом дверь снова отворилась.

Капитан вошёл тяжело, как всегда — опустив плечи, слегка раскачиваясь. Он был в своём синем сюртуке, треуголку держал в руке. Взгляд его был мутным и усталым — он, видимо, уже успел приложиться к бутылке на утёсе.

Он направился к своему столику в углу, не глядя по сторонам.

— Билли, — раздался скрипучий голос мужчины, растянутый и вязный

Капитан замер, как вкопанный. Медленно, очень медленно он повернулся к столу, у которого сидел

И побледнел.

Не просто побледнел — лицо его сделалось серым, как старая парусина. Глаза расширились, а губы казалось стали цвета пепла

— Ты... — выдохнул он, и голос его сел, превратившись в хрип. — Чёрный Пёс

— Он самый, — ухмыльнулся узколицый. — Узнал, Билли Бонс? А я уж думал, ты забыл старых друзей. Или ты не рад меня видеть?

— Ладно, ты выследил меня — Капитан сделал шаг назад, прижавшись спиной к стене. Рука его потянулась к поясу — туда, где висел кортик.

— Говори зачем пришёл.

— Вот так встреча, — Чёрный Пёс, словно проигнорировав вопрос, медленно поднялся, не сводя с Капитана своих блестящих глаз-бусинок. — Всему своё время, Билли. Столько лет не виделись, а ты даже рому мне не предложишь? Не по-товарищески, Билли. Не по-морскому.

Капитан молчал. Грудь его вздымалась тяжело, будто он только что пробежал милю.

— Девочка! — крикнул Чёрный Пёс, не оборачиваясь. — Ещё стакан рома. И выйди вон. У нас с моим другом разговор

Элуис взяла бутылку, налила стакан, поставила на стол. Потом, не говоря ни слова, вышла в коридор и притворила за собой дверь, но не ушла.

Она присела на нижнюю ступеньку лестницы, откуда через щель в дверях можно было слышать голоса. Сердце колотилось так сильно, что заглушало даже жужжание пчёл за окном, но любопытство взяло верх

Сначала они говорили тихо — так тихо, что Элуис различала только отдельные слова. «Флинт», «то-самое» и «свои люди». Потом голоса начали повышаться.

— Нет, нет нет! И довольно об этом, слышишь меня?! Я не собираюсь ничего вам уступать! — рявкнул Капитан. — Всё, что там есть, принадлежит мне по праву! Флинт отдал мне, слышишь?! Сам! Довольно об этом!

— Флинт отдал — скрипучий голос Чёрного Пса звучал негромко но в нём слышалась и угроза. — Но есть тот, кто не шутит. Одноногий тебя найдёт, куда бы ты ни спрятался.

— Не смей мне угрожать! — заорал Капитан. — Я никому не отдам! Ни ему, ни тебе, ни самому дьяволу! Если уж дело дойдет до виселицы пусть на ней болтаются все!

— Тебе же хуже, — ответил Чёрный Пёс но Элуис услышала в его скрипучем голосе страх. Капитан был похож на безумца

А потом раздался грохот.

Стул, опрокинутый на пол. Посыпавшаяся посуда. Чьи-то проклятия, чьи-то тяжёлые шаги. И сквозь весь этот шум — звон стали.

Элуис вскочила с лестницы и выглянула в зал.

Капитан, с перекошенным от ярости лицом, гнал Чёрного Пса к выходу. В руке у него был кортик — короткий, широкий, с потёртой рукоятью. Он размахивал им, целясь в голову, в грудь, куда придётся.

Чёрный Пёс пятился, и выглядел испуганным. Он уворачивался от ударов с ловкостью кошки, но не выхватывал оружие в ответ.

— Бешеный пёс, — рявкнул он, отступая к порогу. — Совсем бешеный!

У самой двери Капитан замахнулся для последнего, решающего удара. Кортик взметнулся в воздухе — и с силой вонзился прямо в деревянную вывеску «Адмирала Бенбоу», висевшую над дверью.

Лезвие застряло. Капитан дёрнул его, потом ещё раз — бесполезно.

Чёрный Пёс не стал ждать. Он юркнул в дверь, как ласка, и через секунду его уже не было видно — только топот копыт (у него была лошадь!) удалялся по каменистой тропе.

Капитан остался стоять посреди зала, тяжело дыша, с пустыми руками.

— Капитан! — Элуис слетела с лестницы и подбежала к нему — Капитан, вы ранены?

Он не ответил. Его лицо было мокрым от пота, глаза безумными. Он смотрел на дверь, за которой исчез Чёрный Пёс, и в этом взгляде было что-то, отчего у Элуис похолодела спина.

Не ярость.

Страх.

— Рому, — прохрипел он вдруг. — Рому, живо! Живо, говорю!

— Сейчас, капитан, сейчас...

Она бросилась к стойке, схватила бутылку, начала откупоривать — и в этот момент услышала сзади глухой, тяжёлый звук.

Тело, падающее на пол.

Элуис обернулась.

Капитан лежал навзничь, раскинув руки. Глаза его были открыты, но смотрели в потолок невидящим, пустым взглядом. Из уголка рта текла тонкая струйка слюны, смешанной с кровью.

— Мама! — закричала Элуис так громко, как никогда в жизни. — Мама! Джим! Спускайтесь! Ему плохо! Капитану плохо!

Сверху раздался топот. Мать сбежала по лестнице, чуть не уронив Джима, который мчался следом.

— Что с ним? — Мария опустилась на колени рядом с Капитаном, потрогала его лоб, шею. — Он дышит. Слава Богу, дышит. Но слабо. И весь горит...

— Удар, — сказала Элуис, сама не зная, откуда взяла это слово. — У него был удар. Я слышала, доктор Ливси рассказывал про такое. От переутомления и... и от рома.

— Доктор Ливси, — мать подняла на неё перепуганные глаза. — Он же в деревне? Он ещё не уехал? Вчера говорил, что заночует у аптекаря...

— Я сбегаю, — вызвался Джим, но Элуис остановила его:

— Нет, ты слишком маленький, не добежишь. Я сама. Мама, останься с ним. Если очнётся — не давай ему рома. Ни капли.

Она сорвалась с места и выбежала из таверны.

--

Доктор Ливси прибыл через пятнадцать минут — верхом, взмыленный, в расстёгнутом сюртуке и без парика. Он вошёл в зал, и его тёмные глаза быстро оценили обстановку: лежащий на полу Капитан, бледная Мария, сжимающая руки, Джим, прижавшийся к стене.

— Отнесите его наверх, — скомандовал Ливси. — В его комнату. Элуис, помогите мне. Миссис Хокинс, вскипятите воды и принесите чистых тряпок. Джим, не путайся под ногами. Попытаемся спасти эту трижды не нужную никому жизнь

Капитан был тяжёлым — намного тяжелее, чем казался. Элуис и доктор вдвоём едва втащили его по лестнице и уложили на кровать.

Ливси расстегнул ему рубашку, приложил ухо к груди, пощупал пульс. Потом достал из своей сумки ланцет — тонкий, блестящий — и, не мешкая, вскрыл вену на руке Капитана.

Тёмная, густая кровь потекла в подставленную чашу.

— Давление, — бормотал Ливси, не обращаясь ни к кому конкретно. — Слишком много рома, слишком мало сна. И этот припадок... вы говорите, он дрался?

— Не дрался, — ответила Элуис, стоя у двери и глядя на бледное, осунувшееся лицо Капитана. — Он выгнал того человека, которого назвал Чёрным Псом. А потом разозлился, замахнулся кортиком... и потом просто упал.

Ливси кивнул, накладывая повязку на порез.

— Апоплексический удар. — подтвердил он. — От перенапряжения и пьянства. Если переживёт эту ночь — может поправиться. Но пить ему больше нельзя совсем.

— Он не переживёт без рома, — тихо сказала Мария, стоящая в дверях с чашей горячей воды.

— Тогда не переживёт, — жёстко ответил Ливси. — Но я сделал всё, что мог. Лекарства оставлю. Давать по ложке три раза в день.

Он вымыл руки, собрал инструменты и спустился вниз. Элуис пошла за ним.

В зале, где всё ещё стоял перевёрнутый стул и валялась разбитая кружка, доктор надел сюртук и повернулся к девушке.

— Рассказывайте, — сказал он коротко

Элуис рассказала. О худом мужчине с чёрными усами, о его скрипучем голосе, о том, как он назвал Капитана «Билли Бонсом». О разговоре, который она подслушала (тут Ливси нахмурился, но не перебил), об упоминании «одноногого, который не шутит».

— И вы говорите, — Ливси потёр подбородок, — что этот Чёрный Пёс упомянул одноногого? Так же, как и сам Билли Бонс?

— Да, — кивнула Элуис. — Капитан каждый день спрашивал меня, не появился ли одноногий моряк. А сегодня я услышала это имя снова. Доктор... что это значит?

Ливси задумался. Потом покачал головой

— Не знаю, Элуис. Но понятно мне одно — ваш постоялец и вправду разбойник и пират. Очевидно, надурил своих дружков и скрылся, а теперь бояться как бы его не нашли

Элуис сжала губы. Значит, догадки людей из деревни и её собственные мысли оказались правдой

— Вы... Теперь арестуете его, да?

Спросила она доктора, когда они вышли из таверны на улицу, и тот, подтянув подпругу своего жеребца вскочил в седло. На вопрос Элуис он повернул голову и задумчиво на неё посмотрел

— Хотя я и мировой судья, — сказал он спокойно — но сегодня приходил как доктор. А значит, должен хранить врачебную тайну. Но это не значит что я не буду внимательно наблюдать за вашим постояльцем. Не волнуйтесь — я выпустил ему столько крови, что он ещё долго не будет буйствовать.

Элуис еле заметно улыбнулась, и благодарно кивнула доктору. Тот дернул за поводья — конь выгнул изящную белую шею и тронулся вперед. Но не отъехав и десяти ярдов Ливси вдруг остановил лошадь, и повернулся к девушке

— Ах да, точно, Элуис! — крикнул он ей. Элуис подняла глаза

— Одноногий, — продолжил он — Я знал одного человека без ноги.

У Элуис в груди неприятно кольнуло. Доктор продолжил:

— Когда я ездил в Бристоль к одному пациенту, я останавливался в таверне «Подзорная Труба». Её владелец — человек с ампутированной ногой. Он ходит с костялем, но так ловко, словно эта деревяшка — его вторая нога. Очень приятный, порядочный человек. У него красивая чернокожая жена, которая поёт и танцует для моряков — надо сказать, она прекрасна, и её выступления всегда собирают полный зал.

— Вы думаете, это тот самый? — спросила Элуис, замерев

— Не думаю, — Ливси покачал головой. — Тот человек — содержатель таверны, уважаемый в Бристоле малый. Он не пират и не разбойник. И уж точно не тот, кого боятся старые морские волки. Должно быть, это совпадение. Одноногих моряков хватает.

Он помолчал, потом посмотрел на Элуис — внимательно, серьёзно, почти как на равную.

— Однако, — сказал он, — раз ваш постоялец так напуган, раз к нему наведываются подозрительные личности... я советую вам быть осторожной. И если что-то случится — сразу дайте мне знать.

— Спасибо, доктор, — сказала Элуис, как показалось ей, слишком глухо. Мысли её витали в тревоге и задумчивости

Потом девушка вернулась в пустой зал

Она посмотрела на перевёрнутый стул, на разбитую кружку, на царапину на стене у двери — там, где кортик Капитана сорвал щепку с вывески «Адмирала Бенбоу».

«Одноногий не шутит, Билли»

Значит, настоящее имя капитана — Билли Бонс.

Вспомнились ночные кошмары — дьявол с копытом вместо ноги, скачущий за ней по скалам. Вспомнился голос Бонса: «Спрячься, если увидишь»

Вспомнился Чёрный Пёс с его блестящими, как у хорька, глазами.

— Кто вы все? — прошептала Элуис в пустоту. — И что вам нужно от нас?...

Таверна молчала.

Только где-то наверху, в комнате Капитана, мать тихо переговаривалась с Джимом, а больной старик, которого боялись все вокруг, лежал без сознания и видел свои пиратские сны.