Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Человек в синем теле

Новость пришла так, как приходят все настоящие новости в Дом-Древе, — не прямо, не через глашатая, не через формальное объявление на центральной площади. Она пришла через слух. Слух был первой стадией, самой лёгкой и самой неточной, похожей на рябь на воде от брошенного камня: ещё не ясно, что именно упало, но вода уже пошла кругами. Потом, через несколько часов, слух становился разговором — уже с деталями, уже с чьими-то комментариями, уже с первыми оценками «это хорошо», «это плохо», «я так и знал». И только потом, через день или два, он превращался в факт — неоспоримый, обсуждённый вдоль и поперёк, потерявший вкус новизны, но сохранивший вес реальности.

Слух звучал так: «К нам идёт человек-со-звёзд, но не обычный — в синем теле. Как мы, только ненастоящий».

Разговор, подхвативший слух на следующее утро у общего костра, оброс подробностями: «Это аватар. Женщина. Говорят, она учёная — изучает растения, корни, всё такое. Она хочет учить детей их языку. И сама хочет учиться у нас».

Факт, утверждённый советом старейшин на третий день, был сух и конкретен: «Совет разрешил. Школа будет у южного корня, под навесом. Начало — через три дня. Дети, желающие учиться, могут приходить. Взрослые — по желанию».

Нейтири услышала все три версии в один и тот же день. Так получилось. Она как раз была в особенно подвижном настроении — то есть носилась по Дом-Древу, как выпущенный из лука камень, пытаясь одновременно доделать три дела: проверить новый силок, который она сама сплела и которым очень гордилась, отнести Тейке свежий мох для припарок, она набрала его утром у восточного ручья и найти Сильванин, чтобы та посмотрела, как она теперь ходит по узкому корню у верхнего яруса с закрытыми глазами. В процессе этой беготни она последовательно наткнулась на Акту, на Тейку и на Нгуро. И каждый из них рассказал ей свою версию.

Акту рассказывал первым. Он сидел на корне у входа в свою камеру и чистил лук — длинный, из дерева-жемчуга, с тетивой из жил молотоголового. Акту вообще любил чистить оружие на виду: это было его способом быть в курсе всего, потому что мимо него проходили все, и все, проходя, что-нибудь говорили. Он был ходячим сборщиком новостей, и его версия происходящего всегда была самой быстрой и самой неточной.

— Нейтири! — окликнул он её, едва она пробегала мимо. — Слышала? К нам идёт человек-со-звёзд!

Нейтири остановилась так резко, что её босые пятки проехались по коре. Она обернулась.

— Какой человек? — спросила она, подходя ближе. — Настоящий? Маленький? В маске?

— Не маленький! — Акту аж подался вперёд, и его глаза горели тем особым блеском, который бывает у людей, рассказывающих невероятные вещи. — Синий! Как мы! Только не настоящий На'ви, а... как это... вроде куклы, в которую человек залезает. Аватар!

— Аватар? — Нейтири нахмурилась. — Что такое аватар?

— Ну... — Акту замялся. Он явно сам не до конца понимал, что это такое, но останавливаться не собирался. — Это когда тело выращивают в машине, а человек в него... вселяется. Как дух в тело, только временно. И тело это синее, с хвостом, с ушами — почти как у нас. Но не совсем.

— Почти как у нас? — Нейтири попыталась представить. Получалось смутно. — А зачем?

— Учить нас! — выпалил Акту. — Она будет учить детей их языку. И читать, и писать, и всё такое. Школа будет! У южного корня! Совет разрешил!

— Совет уже разрешил? — Нейтири недоверчиво прищурилась. — Когда?

— Вчера вечером! Или сегодня утром. Я точно не помню, но разрешил!

Это был типичный Акту: энтузиазма — на десятерых, точности — на половину одного. Нейтири уже знала, что его информацию всегда нужно перепроверять. Но зерно было посеяно. Она побежала дальше — уже не так быстро, потому что в голове крутилась новая мысль.

У Тейки, когда она принесла ей мох, аккуратно, в свёртке из листьев, потому что Тейка не любила, когда мох был помят, версия была уже спокойнее и точнее. Тейка как раз толкла что-то в ступе — размеренно, методично, с тем глухим, убаюкивающим стуком, который был фоном её работы.

— Аватар, — сказала она, когда Нейтири спросила. — Да, слышала. Женщина. Учёная. Ботаник — это значит, изучает растения. Она уже несколько лет здесь, на Пандоре, но в основном сидела в их лагере, за оградой. Теперь получила разрешение ходить к нам. Хочет учить детей.

— А ты её видела? — спросила Нейтири, забираясь на свой любимый корень у стены камеры.

— Нет. Но Мо'ат говорила с ней на совете. Сказала, что говорит она... странно. Как будто слова правильные, а интонация — чужая.

Нейтири помолчала. — А она хорошая?

Тейка прекратила толочь. Она посмотрела на Нейтири своим обычным взглядом — не суровым, но и не мягким. Взглядом человека, который видел слишком много рождений и смертей, чтобы судить о людях поспешно.

— Этого, — сказала она, — я не знаю. Пока никто не знает. Придёт — посмотрим.

Нгуро — которого Нейтири нашла на его любимом месте у западной стены, где он сидел и, по своему обыкновению, смотрел вдаль с видом человека, который либо глубоко медитирует, либо дремлет с открытыми глазами, — рассказал всё то же самое, что и Тейка, но добавил столько собственных наблюдений, что версия стала неотличима от художественного произведения.

— Аватар, — сказал он, не меняя позы, когда Нейтири плюхнулась рядом и с ходу выпалила: «Нгуро, что такое аватар?!» — это когда человек со звёзд вкладывает своё сознание в тело, похожее на наше. Представь себе, что ты засыпаешь — и просыпаешься в другом теле. Не в своём, а в специально сделанном. Выращенном. Как... как если бы ты посадила семя, а из него вырос не цветок, а оболочка для твоей души.

— Как сон? — спросила Нейтири, хмурясь.

— Что-то вроде. Но человек при этом лежит в ящике. В их лагере. А его сознание — здесь, в этом синем теле. Тело живёт, пока человек в нём. Без человека — засыпает. Не умирает, но и не живёт. Как... как брошенная кукла.

— В ящике? — Нейтири попыталась представить: человек лежит в ящике, а его душа гуляет где-то снаружи в чужом теле. — И это не страшно?

— Им, видимо, нет. — Нгуро пожал плечами с той интонацией, которая у него была всегда, когда речь заходила о странностях людей со звёзд: не осуждение, не страх, просто констатация факта. — Они вообще делают много вещей, которые нам кажутся странными. Мы, вероятно, тоже делаем вещи, которые кажутся странными им.

— Например?

— Например, разговариваем с деревьями. И деревья нам отвечают.

— Деревья правда отвечают, — заметила Нейтири. — Это не странно. Это факт.

— Для нас — да. Для них — странно. — Нгуро наконец повернул голову и посмотрел на неё. — Они не слышат Эйву, Нейтири. Они знают, что она есть, — их учёные измерили её, записали, посчитали. Но они не слышат. Это и есть разница между нами.

Нейтири обдумала это. Это была сложная мысль: что можно знать о чём-то — и всё равно не слышать этого. Как можно знать, что вода мокрая, но никогда в ней не купаться.

— А этот аватар — он на нас похож? — спросила она наконец. — Внешне?

— Внешне — очень. Три метра, синяя кожа, хвост, уши. Пальцы — пять, как у нас. Глаза — большие, жёлтые. Если не приглядываться — подумаешь, что свой.

— А если приглядываться?

Нгуро поморщился, подбирая слова. Это было у него привычкой: он никогда не отвечал на сложные вопросы сразу. Он сначала обкатывал мысль на языке, как гальку в руке.

— Как копия песни, — сказал он наконец. — Мелодия та же. Ритм тот же. Но что-то в голосе не так. Чуть выше. Чуть быстрее. Чуть... не знаю, как сказать. Слышишь — и понимаешь: это не певец. Это запись певца. Хорошая запись, живая, почти настоящая. Но не настоящая.

— Значит, я сразу пойму, что это не На'ви?

— Ты — да. Ты вообще много чего сразу понимаешь. — Нгуро усмехнулся. — Но не все такие глазастые. Некоторым надо время.

Нейтири пропустила комплимент мимо ушей — она была слишком поглощена новостью.

— И она будет учить нас? — спросила она.

— Детей — да. Тех, кто захочет.

— Чему?

— Их языку. Их знаниям о мире. Их способу записывать слова на плоских штуках. — Нгуро помахал рукой, как будто держал прямоугольник. — И, возможно, она хочет учиться у нас. Это говорят — что она учёная, которая изучает Пандору. Не камень в земле, а Пандору. Растения, связи, Эйву.

— Зачем им изучать Пандору?

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом — тем, который означал: «Вопрос хороший. Ответ сложный. Сейчас я решаю, насколько ты готова его слышать, и не пора ли тебе уже начать слышать взрослые вещи».

— Это, — сказал он наконец, — вопрос, ответ на который зависит от того, кого спрашиваешь. Одни люди со звёзд говорят — из любопытства. Потому что Пандора не похожа ни на что у них, и им интересно. Просто интересно. Как тебе интересно, что за поворотом корня. — Он помолчал. — Другие говорят иначе. Они говорят, что в земле Пандоры есть то, что им нужно. Камень. Металл. То, из чего делают их машины. И они хотят знать, где именно.

— Железные птицы, — сказала Нейтири тихо. — Они тоже ищут в земле, да?

— Да.

— Значит, это связано?

Нгуро опять помолчал. Он смотрел вдаль, туда, где над кронами поднимался тонкий дым от костра на центральной площади.

— Не все люди со звёзд одинаковы, — сказал он осторожно. — Как не все На'ви одинаковы. Есть среди нас охотники, есть матери, есть старики, есть воины. Среди них — тоже. Есть те, кто пришёл искать камень в земле. Есть те, кто пришёл искать знание. Это разные люди. Разные мотивации.

— А эта женщина — какая?

— Говорят — вторая. Которая за знанием.

— Ты ей веришь?

Нгуро улыбнулся — не своей обычной усмешкой, которая означала «я стар и видел много глупостей», а по-настоящему. Тепло.

— Я её ещё не видел, — сказал он. — Сначала посмотрю. Хорошенько посмотрю. Потом решу. — Он снова повернулся к Нейтири. — Это хорошая привычка, маленькая. Для любых существ. Людей, зверей, На'ви, аватаров. Смотреть до того, как решать.

— Ты пойдёшь в школу? — с любопытством спросила Нейтири.

Нгуро приподнял бровь.

— Мне? — Он издал короткий смешок. — В мои годы учить новый язык — это то же самое, что перестраивать дом, которому осталось стоять одну зиму. Теоретически — возможно. Практически — зачем? Мои кости и так помнят всё, что им нужно.

— Для любопытства, — сказала Нейтири, повторяя его собственное слово. — Ты сам говорил — «из любопытства».

Нгуро посмотрел на неё с видом человека, которого поймали на его же собственной логике. Он открыл рот, закрыл его, что-то проворчал себе под нос — кажется, что-то про «слишком умных детей» — и сказал:

— Иди к сестре. И помой косы. У тебя снова что-то в левом.

Нейтири машинально дёрнула голову, пытаясь увидеть собственное плечо.

— Это другая птица, — сказала она. — Честное слово. Они специально.

— Нейтири.

— Они целенаправленно. Я уверена. У них заговор.

— Иди.

--

Сильванин отнеслась к новости о школе с тем спокойствием, которое у другого человека было бы безразличием, но у неё было просто способностью принимать факты без лишних слов. Она сидела в их камере и перебирала свои ритуальные бусины — занятие, которое помогало ей думать, — когда Нейтири ворвалась и выпалила всё: про аватара, про школу, про совет, про Нгуро, про «смотреть до того, как решать», про всё сразу.

Сильванин выслушала. Её руки не остановились — бусины продолжали перекатываться между пальцами, издавая тихий, успокаивающий стук. Когда Нейтири выдохлась, она сказала:

— Пойдём.

Нейтири уставилась на неё.

— И всё? Ты не хочешь обсудить? Не хочешь спросить — кто она, зачем, что будет? Ты просто — «пойдём»?

— Что обсуждать? — Сильванин подняла глаза от бусин. — Совет разрешил. Мама, судя по всему, одобрила — иначе совета бы не было. Это полезно — знать их язык. Мы живём рядом с ними. Их железные птицы летают над нашим лесом. Их следы встречаются на тропах. Не знать их язык — всё равно что не знать повадки хищника, на чьей территории ты живёшь.

Она помолчала и добавила:

— И полезно знать их самих, возможно. Чтобы понимать.

— Понимать что? — спросила Нейтири, присаживаясь рядом.

— То, чего бояться. И то, чего не бояться. Это разные вещи. А без знания — не отличишь. Будешь бояться всего подряд — и правильного, и неправильного. Или не будешь бояться ничего — и пропустишь настоящую опасность. И то, и другое плохо.

Нейтири посмотрела на сестру с тем выражением, которое у неё бывало всегда, когда Сильванин говорила что-то простое и мудрое одновременно.

— Ты мудрая, — сказала она.

— Нет, — ответила Сильванин. — Я просто думаю до того, как говорю. Это другое.

— Это и есть мудрость.

— Нейтири. — Сильванин отложила бусины. — Если бы это была мудрость, мудрых было бы гораздо больше. Это просто привычка. Полезная привычка, но не более того.

— Хорошая привычка, — не сдавалась Нейтири.

— Да. Я её рекомендую.

— Это намёк?

— Это наблюдение.

Нейтири помолчала, ковыряя пальцем край подстилки. Её хвост нервно подрагивал — верный признак того, что внутри идёт напряжённая работа мысли.

— Сильванин, — сказала она наконец.

— Что?

— Ты боишься их? Людей со звёзд? Не этого аватара конкретно, а вообще?

Сильванин думала дольше обычного — что само по себе было ответом. Её пальцы снова взялись за бусины и начали медленно перебирать их. Стук-стук-стук.

— Не боюсь, — сказала она наконец. — Но уважаю их возможность быть опасными. Это не одно и то же.

— В чём разница?

— Страх — это когда возможность опасности мешает тебе думать. — Сильванин говорила медленно, как всегда, когда объясняла что-то важное. — У тебя трясутся руки, и ты не можешь натянуть тетиву. Или ты бежишь, когда нужно стоять. Или стоишь, когда нужно бежать. Страх — он как туман: всё размывает.

Она помолчала.

— А уважение — это когда ты знаешь, что кто-то может быть опасен, и это знание помогает тебе быть готовой. Ты не трясёшься — ты прислушиваешься. Ты не бежишь — ты следишь. Ты не теряешь голову — ты её включаешь. Это другое.

— Нгуро говорит похожее, — заметила Нейтири.

— Нгуро прожил очень долго, — сказала Сильванин. — Очень долго живут только те, кто умеет видеть эту разницу. Остальные... — она не договорила, но Нейтири поняла.

— А этот аватар? — спросила она. — Ты её уже уважаешь? Или пока нет?

Сильванин снова помолчала.

— Я её ещё не видела, — сказала она наконец. — Когда увижу — решу. Сначала смотреть. Потом решать.

— Нгуро говорит то же самое!

— Я знаю. — Сильванин чуть улыбнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом широкой улыбки. — Мы с ним иногда совпадаем.

Часть вторая: Первый день

Школа располагалась у южного корня Дом-Древа — там, где один из гигантских контрфорсных корней выходил из основного ствола и, изгибаясь плавной дугой, образовывал естественный навес над широкой ровной площадкой. Это было одно из лучших мест во всём Дом-Древе для того, чтобы сидеть и разговаривать: корень над головой защищал от случайного дождя и от падающих сверху листьев, площадка была ровной, как ладонь, и покрытой мягким, пружинящим мхом, на котором приятно сидеть. С одной стороны открывался вид на лес — на восток, где по утрам вставал Полифем, и первые лучи солнца, проходя сквозь листву, рисовали на земле золотые кружева. С другой стороны была стена Дом-Древа — живая, тёплая, пульсирующая биолюминесцентными нитями.

Нейтири знала это место хорошо. Здесь летом собирались старики на свои бесконечные разговоры — о том, как всё было раньше и как всё стало хуже, о погоде, которая в этом году неправильная, о молодёжи, которая уже не та, о повадках зверей, которые изменились с тех пор, как люди со звёзд начали летать над лесом. Старики просиживали здесь целые дни, перебирая сушёные ягоды и делясь воспоминаниями. Когда совет объявил, что здесь будет школа, старики уступили место неохотно — с тем особым выражением оскорблённого достоинства, которое бывает у людей, у которых отняли любимое кресло. Они переместились на северный корень, где ветки были менее удобными, мох — более жёстким, а сквозняки гуляли с удвоенной силой, что дало им дополнительный и неисчерпаемый повод для разговоров о том, как всё стало хуже.

Теперь площадка была убрана — «убрана» по меркам Дом-Древа, что означало: мох был причёсан в одну сторону большим деревянным гребнем, Нейтири даже не знала, что мох можно причёсывать, пока не увидела это своими глазами, крупные ветки и листья сдвинуты к краям, а несколько особенно агрессивных кустов, которые имели привычку цепляться за одежду, были вежливо, но твёрдо подстрижены. Два больших плоских камня были принесены откуда-то от ручья и поставлены как столы — на них удобно было раскладывать вещи. Ещё несколько камней поменьше служили сиденьями.

На одном из больших камней уже лежали предметы, которые Нейтири никогда в жизни не видела. Плоские прямоугольные вещи — тонкие, почти прозрачные, со светящейся поверхностью. Они были сложены аккуратной стопкой, и один из них был открыт и лежал отдельно. Его поверхность мягко светилась голубоватым, и по ней что-то двигалось — какие-то символы, изображения. Рядом лежали предметы, похожие на палочки, но странного, неестественного цвета — не дерево, не кость, не камень. Что-то искусственное.

Детей собралось шестеро. Включая Нейтири и Сильванин.

Акту пришёл явно из соображений «посмотреть на человека со звёзд», а образованием интересовался постольку-поскольку. Он сидел на камне, болтал ногами и смотрел по сторонам с видом человека, который пришёл на представление и ждёт, когда оно начнётся.

Две девочки из семей охотников — Лируэ и Тая. Обе ровесницы Нейтири, тихие, любопытные, державшиеся вместе и перешёптывавшиеся о чём-то своём. Лируэ была дочерью одного из разведчиков, который часто ходил к границам и приносил новости. Тая — дочерью мастерицы, которая плела лучшие сети в клане.

И Конто — семи лет, смешливый мальчишка с вечно растрёпанными косами и привычкой всё комментировать вполголоса, что делало его одновременно самым забавным и самым опасным соседом на любом серьёзном мероприятии. Он сидел на корне, свесив ноги, и разглядывал светящиеся прямоугольники с выражением человека, который сейчас либо что-нибудь сломает, либо что-нибудь гениальное скажет — и никогда не угадаешь заранее.

Взрослых было двое. Нгуро — который накануне сказал, что не придёт, потому что ему «незачем», но который тем не менее сидел в стороне, на своём любимом месте у восточного края площадки, и смотрел на происходящее с видом, не имеющим ничего общего с праздным любопытством. Он сказал, что «просто сидит и греется на солнце», но Нейтири заметила, что солнце в этот час как раз ушло за крону, и место, где сидел Нгуро, было в густой тени. Она ничего не сказала. Просто заметила.

И молодой воин Теар — высокий, серьёзный, из тех людей, которые улыбаются раз в год и считают это достаточным. Эйтукан приставил его «на всякий случай» — формально для охраны школы, но на самом деле, как подозревала Нейтири, чтобы присматривать за аватаром и докладывать о её поведении. Теар стоял у входа на площадку, держа копьё расслабленно, но не выпуская его из рук. Его взгляд методично обшаривал пространство, задерживаясь на каждом шорохе в лесу.

Они ждали.

Нейтири рассматривала площадку и предметы на ней с тем интенсивным, почти хищным вниманием, которое у неё бывало всегда, когда она встречала что-то принципиально новое. Один из светящихся прямоугольников привлёк её особенно — он лежал отдельно от других, и на его поверхности что-то двигалось. Изображение. Маленькие фигурки, которые шевелились и что-то делали.

Она подошла ближе, присела на корточки и уставилась.

— Не трогай, — сказал Конто, который немедленно оказался рядом. Он всегда оказывался рядом, когда происходило что-то интересное.

— Я не трогаю, — сказала Нейтири, не отрывая глаз от изображения. — Я смотрю. Это разные вещи.

— Там движется.

— Вижу. — На поверхности прямоугольника маленькие фигурки — люди-со-звёзд, не синие, а розоватые, короткие, с маленькими круглыми ушами — что-то делали. Шли куда-то. Разговаривали — их рты открывались и закрывались, но звука не было. — Что это?

— Не знаю, — сказал Конто, тоже приседая. — Запись, наверное. Как узор Эйвы, только на плоском. И не светится так красиво.

— Узор Эйвы не на плоском, — машинально поправила Нейтири.

— Я сказал «как».

— «Как» — это не «точно так же». Это очень разные вещи.

— Ты придираешься к словам.

— Слова важны. — Нейтири наконец оторвалась от изображения и посмотрела на Конто. — Нгуро говорит: правильное слово — это разница между «охота» и «случайное убийство». Между «гость» и «захватчик». Между «учёный» и «шпион».

— Нгуро говорит много чего, — пробормотал Конто.

— И обычно прав.

— Обычно, — согласился Конто без особого энтузиазма. — Но это не делает его разговоры менее длинными.

— Длинные разговоры — не плохо. Плохо — когда короткие и неправильные.

Конто вздохнул с видом человека, который проиграл спор, но ещё не готов это признать.

— Ладно, — сказал он. — Слова важны. Но это, — он кивнул на прямоугольник, — всё равно непонятно. Почему они без масок? Там, внутри? И почему такие маленькие?

— Это, наверное, их настоящие тела, — сказала Нейтири. — Люди со звёзд. Они такие — маленькие, с розовой кожей. А наши тела — синие и большие — они сделали себе, чтобы ходить по Пандоре и не задыхаться.

— Как аватар?

— Да. Аватар — это как... одежда. Только живая.

Конто обдумал это.

— Странная одежда, — заключил он. — С хвостом.

— У нас тоже есть хвосты.

— Но мы родились с ними. А они — сделали.

— Нгуро говорит, — начала Нейтири, но Конто перебил:

— Если ты сейчас снова скажешь «Нгуро говорит», я пойду и сяду на другой камень.

Нейтири закрыла рот. Подумала.

— Это не аргумент, — сказала она.

— Это самозащита.

--

Аватар появился со стороны леса.

Нейтири почувствовала её раньше, чем увидела. Не через Эйву — нет, связь с Эйвой не работала как постоянный радар, оповещающий о приближении живых существ. Она работала иначе — глубже, медленнее, и требовала сосредоточения. Но Нейтири услышала шаги. Она всегда хорошо слышала шаги — это было частью её дара, того самого, о котором говорила Мо'ат: она различала походку людей, которых знала, могла определить, кто идёт, по ритму шагов, по распределению веса, по тому, как нога касается земли.

Шаги аватара были другими. Не как у На'ви. Они были шире, тяжелее — не неуклюже, нет, в них была своя плавность, своя координация. Но вес распределялся иначе. Как будто человек внутри этого тела ещё не до конца привык к его пропорциям — или привык, но тело всё равно ощущалось чужим. Как человек, который долго носил одну одежду, а теперь надел другую, похожую, но сшитую чуть иначе: движения правильные, но в них есть микроскопическая задержка, поправка, которой не было бы в своём теле.

Потом Грейс вышла из-за корня — и Нейтири замерла.

Синяя. Высокая — чуть ниже среднего взрослого На'ви, но всё равно гораздо выше, чем те люди-со-звёзд. Хвост — есть, двигается, живой, настоящий. Уши — большие, подвижные, как у На'ви, чуть дёрнулись, улавливая звуки. Полосы на коже — тёмно-синие, идущие по скулам, по плечам, по бокам — были почти правильными, почти как у любого Оматикайя. Биолюминесцентные точки на лбу и на носу — есть, светятся.

Но что-то было не так.

Нейтири не могла сразу понять, что именно. Она смотрела, прищурившись, и пыталась ухватить это ощущение неправильности, которое било в глаза, но не давало себя назвать. Пропорции лица? Нет, пропорции были верными — расстояние между глазами, форма скул, линия подбородка. Всё это было почти как у На'ви. Почти. Но совокупность — общее впечатление — было как если бы художник, никогда не видевший На'ви живьём, попытался нарисовать её по подробному описанию. Все детали на месте. Все линии правильные. А лицо — чужое.

Глаза.

Вот что. Глаза были большими, янтарно-жёлтыми, с вертикальным зрачком — как у На'ви. Но в них было что-то, чего Нейтири не видела у своих. Что-то слишком подвижное. Слишком много всего одновременно. Интерес — острый, цепкий, профессиональный. Настороженность — она была здесь, среди чужих существ, и знала это. Усталость — глубокая, застарелая, как у человека, который слишком много работает и слишком мало спит. Решимость — упрямая, почти воинственная. И всё это — одновременно, всё на поверхности, ничего не спрятано.

На'ви умели прятать. Не потому что были лживыми — наоборот, честность была одной из главных ценностей клана. Но они понимали, что не всё внутреннее нужно показывать всему внешнему. Есть мысли, которые — только для себя. Есть чувства, которые — только для близких. Есть усталость, которую не обязательно демонстрировать незнакомцам. Умение держать лицо было частью взросления.

Эта женщина — судя по всему, этого не умела. Или не хотела. Или её культура не считала это нужным. Всё, что она чувствовала, было написано на её лице и в её глазах, как на открытой книге — для любого, кто умел читать. Нейтири умела. И это было странно: с одной стороны, такая открытость обезоруживала. С другой — настораживала. Слишком легко читать человека, чтобы ему полностью доверять.

В правой руке она несла несколько плоских прямоугольников — таких же, как те, что лежали на каменном столе, только других размеров. В левой — что-то, что она держала у рта, зажав между указательным и средним пальцами. Это была тонкая белая трубочка, из которой поднимался синеватый, тонкий, резко пахнущий дым. Не такой дым, как от костра — не тёплый, не древесный, не пахнущий домом. Чужой дым. Запах был острым, химическим, немного едким. Нейтири потом узнает, что люди со звёзд называют это «сигарета», и что Грейс курит почти постоянно — это её привычка, её способ думать, её способ заполнять паузы. Но пока что она просто смотрела на эту трубку с дымом и пыталась понять её функцию.

Женщина-аватар подошла к площадке — не быстро, не медленно, деловым шагом человека, который знает, куда идёт, и не хочет терять время. Она остановилась у каменного стола, положила свои прямоугольники рядом с теми, что уже лежали, и обвела взглядом детей.

По очереди. Быстро. Оценивающе.

Акту — задержала взгляд на долю секунды, отметила. Конто — чуть улыбнулась, увидев его растрёпанные косы. Лируэ и Тая — скользнула, как по фону. Сильванин — задержалась, что-то в её спокойной позе привлекло внимание. Нейтири — взгляд упёрся в неё и замер.

На мгновение. На одно короткое мгновение Грейс и Нейтири смотрели друг на друга — большие янтарные глаза женщины-учёного и такие же янтарные, но по-другому горящие глаза девочки-На'ви. Нейтири не отвела взгляд. Она смотрела прямо — не вызывающе, но и не робко. Так, как смотрят на нового зверя в лесу: «Я тебя вижу. Ты меня видишь. Что дальше?»

Грейс моргнула — и перевела взгляд на всю группу. Мгновение прошло. Но что-то в нём осталось: взаимное узнавание. Два существа, которые оба умели смотреть, заметили друг друга.

А потом Грейс заговорила. Не на языке Оматикайя.

Звуки были странными — резкими, быстрыми, с другим ритмом, чем привычные слова. Много согласных, которые сталкивались друг с другом, как камни в ручье. Мало пауз. Мало протяжённости — той самой, которая в языке На'ви делала речь похожей на песню. Здесь была не песня — здесь был... стук. Чёткий, ритмичный, быстрый стук слов, которые вылетали одно за другим, не давая передышки.

Нейтири слушала с тем особым ощущением, с которым слушают очень сложный шум, пытаясь найти в нём структуру. Она знала, что структура есть. Она это чувствовала — так же, как чувствовала структуру леса, даже когда не могла назвать её по имени. В этом потоке звуков были свои закономерности: некоторые звуки повторялись чаще других, некоторые шли в определённом порядке, некоторые были явно важнее. Она просто пока не могла их выделить.

Грейс заметила непонимание на лицах детей. Она остановилась. Чуть нахмурилась — не раздражённо, а скорее с досадой на себя. Потом попробовала снова. Медленнее. Гораздо медленнее, почти по слогам, и теперь с жестом: она приложила руку к груди и произнесла:

— I...

Потом повторила жест и добавила что-то ещё — короткую фразу, из которой Нейтири выхватила два звука. Два слога. «Oe» — но без протяжности. Короче. Отрывистее.

— Она говорит «я», — прошептала Нейтири, не поворачивая головы к Конто, который сидел рядом.

— Что? — Конто непонимающе уставился на неё.

— Этот звук. «I». Она говорит «я» на своём языке. — Нейтири кивнула на Грейс, которая тем временем снова повторила жест, на этот раз смотря прямо на детей и ожидая реакции. — И показывает на себя. Это как когда мы говорим «oe» и показываем на себя. Только у них по-другому.

— Ты понимаешь их язык? — недоверчиво спросил Конто.

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Но я слышу, что этот звук — «я». По тому, как она его говорит. И по жесту. Это логично.

— Логично? — Конто поднял бровь. — Ты слышишь чужой язык первый раз в жизни — и уже находишь логику?

— А ты нет?

— Я слышу шум.

— Это не шум. Это слова. Просто быстрые.

Конто посмотрел на Грейс, которая тем временем взяла со стола один из светящихся прямоугольников и нажала на него, заставляя поверхность ожить. Потом снова на Нейтири.

— Это разные вещи, — сказал он наконец, повторяя их недавний спор.

— Да, — согласилась Нейтири рассеянно, уже полностью поглощённая происходящим. — Но это начало.

--

Грейс тем временем что-то нажала на своём прямоугольнике — и его поверхность засветилась ярче, и на ней появилось изображение. Растение. Большой лист, синевато-зелёный, с характерными прожилками. Нейтири сразу узнала его: это был утрал, молодое деревце, которое росло повсюду в нижнем ярусе и которое Мо'ат использовала для отвара от кашля.

Грейс показала на изображение, потом — на детей, и что-то сказала. Сначала — на своём языке, быстро. Потом — медленнее, и Нейтири услышала знакомые звуки, только сильно искажённые:

— У...тал...

Она хотела сказать «утрал». Но у неё не получилось. Звук «р» — долгий, вибрирующий, который в языке На'ви был естественным, как дыхание, — у неё вышел смазанным, почти отсутствующим. Получилось «утал». Без «р».

Нейтири почти физически поморщилась. Это было как когда кто-то берёт ноту мимо — не просто неправильно, а чуть-чуть, на полтона, и от этого ещё хуже.

— Она говорит «утал», — прошептала Лируэ рядом. — Без «р».

— Я слышу, — отозвался Конто. — Может, у них нет такого звука?

— Утрал, — поправила Нейтири автоматически, не задумываясь. — С «р». Длинным. Она не умеет «р» длинным. У неё язык не так работает.

— Откуда ты знаешь, как у неё язык работает?

— По звуку. — Нейтири наконец оторвалась от Грейс и посмотрела на Конто. — Когда говоришь «р», язык должен вибрировать. У неё не вибрирует. Может быть, в их языке нет таких звуков. Как у некоторых птиц нет низких нот. Просто не предусмотрено.

— Ты сравниваешь человека с птицей?

— Я сравниваю звуки со звуками.

Грейс тем временем заметила, что дети переговариваются. Она остановилась. Посмотрела на них. Нейтири приготовилась к тому, что она рассердится — взрослые часто сердились, когда дети переговаривались на уроках. Но Грейс не рассердилась. Она сделала паузу — и улыбнулась.

Это была интересная улыбка. Не вежливая и не натянутая, а настоящая — мышцы лица двигались правильно, без фальши, и глаза участвовали в улыбке так же, как губы. Нейтири это отметила сразу. Фальшивая улыбка — она уже знала — включает только рот. Настоящая — всё лицо, особенно глаза.

Грейс сказала что-то — снова на своём языке. Но на этот раз — с интонацией вопроса. Вопрос был понятен без перевода: она поднимала бровь, смотрела на них по очереди и ждала.

Сильванин рядом тихо сказала:

— Она спрашивает имена, я думаю.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Нейтири.

— Интонация. — Сильванин чуть кивнула. — Слышишь? В конце тон идёт вверх. И она смотрит поочерёдно. Ждёт ответа.

Сильванин, не колеблясь, встала. Она всегда вставала прямо — с тем особым, врождённым достоинством, которое было у неё с раннего детства и которое заставляло даже взрослых иногда чувствовать себя неловко в её присутствии.

— Сильванин, — сказала она чётко и ясно. И, помня урок Грейс, приложила руку к груди.

Грейс кивнула — быстро, энергично, с той радостью человека, у которого наконец получается наладить контакт.

— Сильванин, — повторила она. Произношение было почти правильным — «Сил-ва-нин», с лёгким акцентом на первом слоге, но узнаваемо. — Сильванин.

Она просияла — и тут же что-то быстро сказала, указывая на себя. Потом, вспомнив, что её не понимают, замедлилась и произнесла по слогам:

— Гр-эйс О-гус-тин.

Нейтири прислушалась к звукам. «Гр-эйс». Это имя начиналось с того самого звука, который у неё не получался в слове «утрал» — «р». Но здесь, в собственном имени, он прозвучал легче, как будто она привыкла к нему. «Огустин» было длиннее, с несколькими звуками, которых в языке На'ви не было.

— Грейс, — сказала Нейтири вслух, пробуя имя на вкус. Оно было коротким — всего один слог. В языке На'ви имена обычно были длиннее. Но звучало... ладно. Имя как имя.

Грейс повернулась к ней. Их взгляды встретились.

— Грейс, — повторила Нейтири, глядя на неё прямо.

Что-то в лице женщины изменилось. Трудно описать, что именно. Может быть, она чуть наклонила голову — на самую малость, как наклоняют голову, когда слышат что-то неожиданное. Может быть, её глаза на секунду стали менее устало-стремительными и стали просто — внимательными. Тёплыми.

— Yes, — сказала она тихо. — Grace. — И показала на Нейтири, подняв бровь в немом вопросе.

— Нейтири, — сказала Нейтири. Она не встала. Она просто сидела и смотрела.

— Нейтири, — повторила Грейс. И снова почти правильно — с небольшой заминкой на «йт», которое в её устах прозвучало как-то слишком резко, но в целом узнаваемо. — Не-и-тири.

— Не «Не-и-тири», — поправила Нейтири. — «Ней-тири». Здесь вместе. — Она показала пальцем в воздухе, как будто рисуя звуки. — Как стрела летит. Один звук — быстро. Без остановки.

Грейс моргнула. Она смотрела на девочку перед собой — семилетнюю, с косами, которые уже начинали растрёпываться, с прямым, немигающим взглядом, — и, кажется, что-то для себя решала. Потом она медленно, старательно произнесла:

— Нейтири.

— Да, — сказала Нейтири. — Теперь правильно.

Конто за её спиной сдавленно хихикнул. Это было тихое «пф-ф-ф», которое он издавал всегда, когда ситуация казалась ему смешной, но он не хотел смеяться в голос. Нейтири не обернулась.

Нгуро, сидящий в стороне на своём корне, наблюдал за всей этой сценой. Его лицо оставалось нейтральным — он вообще редко показывал эмоции на людях. Но в его глазах, в самой глубине, где жили мысли, которые он не высказывал вслух, было что-то, что бывает у людей, видящих подтверждение давно сложившегося мнения. Он смотрел на Нейтири — как она поправляет произношение взрослого человека, как она не боится, как она уже начинает учить, сама того не осознавая, — и чуть заметно кивал своим мыслям.

Часть третья: Язык как охота

Первые несколько уроков были похожи на то, что Нейтири про себя называла «танцем незнания». Красивое словосочетание, которое она никому не говорила, но которое точно описывало происходящее.

Обе стороны не понимали друг друга. Грейс говорила на английском — языке, который Нейтири тогда ещё не знала по имени, — и на плохом, ломаном языке Оматикайя, смешивая их в причудливую кашу. Дети отвечали на языке Оматикайя и иногда — когда хотели проверить что-то конкретное или просто поразвлечься — повторяли звуки, которые слышали от Грейс, коверкая их так же, как она коверкала их язык. Понимания было мало. Зато было много жестов: указывание пальцами на предметы, рисование в воздухе, мимика, которая у Грейс была преувеличенно-выразительной, ещё одна странность людей со звёзд — они двигали лицом гораздо больше, чем На'ви, как будто боялись, что их не поймут без этого. Зато было много смеха — потому что ситуации, когда взрослый человек пытается назвать дерево и произносит вместо этого что-то неприличное, смешны на любом языке.

Нейтири смотрела. Слушала. И запоминала.

На третьем уроке Грейс принесла засушенное растение — один из видов папоротника нижнего яруса, который На'ви называли *па'ли нетейк*, «лесной папоротник». Он был аккуратно разложен на плоском листе, прикреплён тонкими нитями, и каждая его часть была подписана — на английском, мелкими, ровными символами, которые Нейтири ещё не умела читать, но уже узнавала как «письменность».

Грейс подняла лист с папоротником, показывая его детям, и сказала:

— What is this?

Никто не ответил — потому что никто не понял вопроса. Грейс повторила — на этот раз с жестом: показала на растение, потом на детей, вопросительно подняла брови.

— Па'ли нетейк, — сказал Конто, первым сообразив, что от него хотят. — Лесной папоротник. Растёт у воды, в тени.

— Па'ли нетейк, — медленно, старательно повторила Грейс. Её язык снова запнулся на звуке «л», который у неё выходил короче и твёрже, чем нужно. — Па'ли нетейк. — Она кивнула, быстро записала что-то в своём светящемся прямоугольнике, и сказала что-то себе под нос — на английском, быстро, явно не для детей.

Нейтири поняла только интонацию: «запишу, важно, не забыть».

— Она записывает, — сказала она тихо, Конто.

— Очевидно, — отозвался Конто. — Она всегда записывает. Это её работа.

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Ты не понимаешь. Она не просто записывает наши слова. Она изучает растение. — Она смотрела, как Грейс аккуратно трогает кончиками пальцев листья папоротника, как рассматривает срез на стебле, как наклоняется ближе, что-то высматривая. — Смотри: она трогает его так, как Тейка трогает травы. С уважением. С интересом. Она хочет знать про растение — какое оно, как устроено, почему такое. А слово ей нужно, чтобы говорить с нами о нём. Это другое.

— И что? — Конто пожал плечами. — Какая разница?

— Разница в том, зачем она здесь. — Нейтири наконец повернулась к нему. — Если бы ей были нужны только слова — она была бы как те, кто ищет камень. Берут, что нужно, и уходят. А она хочет знать растение. Это значит, что ей интересно не брать, а понимать.

Лируэ, сидевшая с другой стороны, тихо сказала:

— Ты думаешь, она настоящая?

— В смысле? — Нейтири перевела взгляд на неё.

— В смысле — не притворяется. Что ей правда интересно растение. А не... — Лируэ замялась, подбирая слова. Её отец был разведчиком, и она с детства слышала разговоры о людях со звёзд — о том, что они ищут в земле, о том, что их машины разрушают лес. — А не то, что под растением.

— Ты имеешь в виду — унобтаниум? — напрямую спросила Нейтири.

— Да, — тихо сказала Лируэ.

Нейтири снова посмотрела на Грейс. Та уже перешла к следующему образцу — на этот раз это был корень, и она держала его бережно, как младенца, и что-то говорила себе под нос, и в её глазах был тот самый огонёк, который Нейтири видела у Мо'ат, когда та находила редкую траву.

— Не знаю, — сказала она честно. — Но она смотрит на папоротник так, как Нгуро смотрит на следы. С уважением. С желанием понять. Это взгляд человека, которому правда интересно.

— А плохой человек не может смотреть так же? — спросила Лируэ. — Притвориться?

— Может. — Нейтири кивнула. — Нгуро говорит: смотреть на поведение долго. Первые три раза можно притвориться. Четвёртый — труднее. Пятый — почти невозможно. Мы смотрим на неё уже третий урок. Будем смотреть дальше.

— Долго?

— Сколько нужно.

Конто, который слушал этот диалог с нарастающим раздражением, засопел.

— Вы двое, — сказал он, понижая голос, чтобы Грейс не услышала, — разговариваете, как маленькие Нгуро. Серьёзно. Те же интонации. Те же паузы. Те же «смотреть на поведение долго». Вы что, тренировались?

— Хуже может быть? — спросила Нейтири, не оборачиваясь.

— Нет, — признал Конто. — Но всё равно. Жутковато.

--

Английский язык давался Нейтири иначе, чем остальным детям. Не легче — именно иначе. Другим способом. Как будто она подходила к нему с другой стороны, не через дверь, в которую ломились все, а через окно, которое никто не заметил.

Конто, например, учил слова как отдельные единицы — «это называется tree, запомнить», «это water, запомнить». Он был прилежным учеником, когда хотел, и его память работала хорошо. Но каждое слово было для него островом — отдельным, не связанным с другими.

Лируэ учила через повторение — много раз подряд, пока слово не оседало в памяти. Она могла целый час сидеть и бормотать себе под нос «flower, flower, flower», пока слово не начинало звучать естественно. Это был медленный, но надёжный метод.

Тая — через написание. Хотя язык Оматикайя не имел письменности в том смысле, в каком её имели люди со звёзд, Тая была очарована буквами. Английский алфавит казался ей набором магических символов, каждый из которых имел своё значение, и она тщательно заучивала их, как ритуальные знаки.

А Нейтири... Нейтири учила через структуру.

Она сидела на уроках и слушала — не отдельные слова, а поток. Она не пыталась запомнить, что значит this или what. Она пыталась понять, как этот язык работает. Где существительное, а где глагол. В каком порядке они идут. Что меняется, когда предложение становится вопросом, а не утверждением. Где интонация поднимается, а где падает — и что это значит.

Это было похоже на то, как она когда-то слушала лес. Не отдельные звуки — крик птицы, шорох листьев, треск ветки — а узор. Целое. Как все эти звуки складываются в симфонию, в которой у каждого есть своё место и своё значение. Она не запоминала ноты — она слышала музыку.

На пятом уроке она впервые попробовала эту музыку воспроизвести.

Грейс показывала новое растение — на этот раз цветок, один из видов геликориана, который рос у воды, — и назвала его по-английски: blue flower. Потом она посмотрела на детей и задала свой обычный вопрос:

— What is this?

Дети зашевелились. Конто открыл рот, чтобы сказать «это цветок» на языке Оматикайя — он всегда так делал, потому что это было проще. Но Нейтири его опередила.

— This is... — она на секунду замялась, вспоминая слово, — ...flower. Blue flower. Растёт у воды.

В классе повисла тишина. Не потому что фраза была идеальной — она не была идеальной. Акцент был сильным, порядок слов — чуть неестественным, как будто она перевела структуру своего языка на английские слова. Но это была целая фраза. С подлежащим, сказуемым и определением. Первая самостоятельная фраза на чужом языке, сказанная кем-то из детей.

— Ты сказала три слова, — произнёс Конто недоверчиво.

— Четыре, — поправила Нейтири, не сводя глаз с Грейс, которая замерла с папоротником в руке. — Ещё «this is».

— Это два слова.

— Это одна конструкция. «This is» — это как «вот». Одно целое.

— Откуда ты—

— Тихо, — оборвала его Нейтири, потому что Грейс что-то говорила, и это было важнее.

Грейс говорила быстро — явно не для того, чтобы её поняли дети, а потому что говорила сама с собой. Это была её привычка, которую Нейтири заметила ещё на втором уроке и с тех пор каталогизировала в своей внутренней картотеке: когда что-то удивляло Грейс или когда она сталкивалась с чем-то новым и неожиданным, она начинала говорить себе под нос, быстро и тихо, как будто объясняла ситуацию невидимому собеседнику. Нейтири ещё не знала слова «думать вслух», но она знала, что это не просто бормотание — это способ структурировать мысли, вынося их наружу, чтобы увидеть их яснее.

В этом потоке быстрой английской речи она разобрала только обрывки: «...remarkable... seven years... never seen... neural integration... possible?»

Потом Грейс остановилась. Посмотрела на Нейтири — прямо, оценивающе, тем взглядом, которым, наверное, смотрят на неожиданный результат эксперимента, — и сказала медленно, отчётливо, чтобы ребёнок понял:

— You learned fast.

Нейтири не знала всех слов. Но слово fast — «быстро» — она уже слышала на предыдущих уроках. Грейс часто его использовала, когда говорила о животных или о полёте икранов.

— Я учусь, — сказала она на своём языке. А потом, подумав и вспомнив слово, которое тоже уже слышала, добавила по-английски, медленно: — I... learn.

— Yes, — сказала Грейс. И что-то было в её голосе — какая-то теплота, какая-то нотка, которую Нейтири не смогла назвать сразу, но потом, много позже, назовёт: уважение. Не снисходительное уважение взрослого к ребёнку, который что-то выучил. А уважение равного — к равному. — You do.

Конто смотрел на Нейтири с выражением человека, у которого конкурент внезапно показал скорость, о которой он даже не подозревал.

— Ты тренировалась? — спросил он шёпотом, когда Грейс отвернулась к своему прямоугольнику. — Дома? По ночам? Тайком?

— Слушала, — сказала Нейтири. — Просто слушала. Всегда. Ты тоже мог бы.

— Я занимался стрельбой из лука!

— Стрелять и слушать — одно другому не мешает. — Нейтири пожала плечами. — Можно слушать и одновременно натягивать тетиву.

— Мне мешает.

— Это у тебя, — сказала Нейтири без осуждения, просто констатируя факт. — У меня — нет.

Конто задумался. Он смотрел на Нейтири, потом на Грейс, потом на свои руки, которые всё ещё помнили натяжение тетивы. Потом сказал:

— Это нечестно.

— Что нечестно?

— Что у тебя так получается, а у меня — не так.

— У тебя прицел лучше, — заметила Нейтири. — Твоя стрела летит туда, куда ты хочешь. Моя — куда хочет она. У тебя глаза лучше. У меня — уши лучше. У каждого — своё.

— Прицел важнее, — пробормотал Конто.

— На охоте — да. На переговорах — уши важнее.

Конто подумал ещё. Он всегда думал дольше, чем Нейтири, но его мысли были не хуже — просто медленнее.

— Пандора несправедлива, — заключил он наконец. — Одним даёт одно, другим — другое, и никогда не угадаешь, что тебе достанется.

— Нгуро говорит то же самое, — сказала Нейтири, чуть улыбнувшись. — Только более длинными словами.

Часть четвёртая: Грейс без синей кожи

На восьмой день Грейс опоздала.

Это было настолько необычно, что дети заметили сразу — даже Конто, который вообще редко замечал что-то, кроме своих стрел и чужих ошибок. Грейс всегда приходила первой. Всегда. Она появлялась на площадке за несколько минут до начала урока, раскладывала свои прямоугольники, проверяла образцы, что-то быстро записывала в своём приборе, зажигала свою странную трубку с дымом и ждала детей в полной готовности. Нейтири заметила это ещё на втором уроке, и в её внутренней картотеке появилась запись: «Грейс приходит раньше нужного. Это значит одно из двух: либо она не умеет правильно рассчитывать время, либо она очень хочет здесь быть. Первое маловероятно — она учёная, учёные умеют считать. Значит, второе».

Но сегодня её не было. Площадка была пуста — только камни, мох и светящиеся прямоугольники, аккуратно сложенные стопкой, Грейс оставила их здесь после прошлого урока — ещё один знак доверия: она не боялась, что их украдут или испортят. Дети сидели и ждали. Конто болтал ногами и разглядывал облака. Лируэ и Тая перешёптывались. Сильванин сидела с закрытыми глазами — не спала, а медитировала, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Акту рассказывал Теару какую-то длинную историю про охоту, которой не было. Нгуро сидел на своём обычном месте и делал вид, что дремлет.

Нейтири ждала. Она сидела на своём любимом камне, подобрав под себя ноги, и смотрела на тропу, ведущую из леса. Её хвост нервно подрагивал — верный признак того, что внутри идёт работа.

Грейс появилась через несколько минут — вышла из-за корня быстрее обычного, почти бегом, что было странно для её обычной размеренной походки. Её лицо — насколько можно было судить по лицу аватара — было напряжённым. В одной руке она держала прямоугольник, в другой — свою неизменную трубку, из которой поднимался дым, но сегодня она даже не курила, просто держала её, забыв о ней.

Нейтири посмотрела на полосы на её коже. Биолюминесцентные узоры у аватаров работали почти так же, как у На'ви — они реагировали на эмоции, меняя ритм свечения. У Грейс этот ритм был другим, чем обычно. Более частым. Более неровным. Как пульс у человека, который только что пробежал или сильно испугался.

— She's upset, — сказал Конто на ломаном английском. Он тоже заметил.

— Да, — согласилась Нейтири.

— Откуда знаешь?

— Полосы. — Нейтири показала на свои, потом на Грейс. — Видишь? Они пульсируют быстрее. И ритм неровный.

Конто прищурился, вглядываясь. Он смотрел долго, старательно, но в конце концов покачал головой:

— Не вижу разницы.

— Потому что ты смотришь на цвет, а не на ритм. Цвет одинаковый. Ритм — разный. Вот здесь, — она провела пальцем по своей скуле, — видишь, как у неё? Быстрее. У нас — медленнее.

— Ты слишком много замечаешь, — пробормотал Конто.

— Это плохо?

— Иногда утомительно, наверное. Для тебя самой.

— Нет, — сказала Нейтири, не задумываясь. — Мне наоборот — легче. Когда понимаешь, что происходит с человеком, легче с ним разговаривать. Или не разговаривать. Или просто быть рядом.

Грейс тем временем подошла к каменному столу, поставила свои вещи — немного резче, чем обычно, с тем характерным звуком, который издаёт пластик, ударяясь о камень, — и начала урок. Голос у неё был ровным, интонация — профессиональной, как всегда. Но что-то было другим. Темп. Она говорила чуть быстрее, чем обычно. Паузы между предложениями были короче. Она не улыбалась. И она ни разу не затянулась своей трубкой — просто держала её в руке, как забытый предмет.

Нейтири слушала. И язык — и человека за языком. Она уже привыкла это делать: слушать одновременно два потока информации. То, что говорится, и то, что не говорится, но видно. Слова — и то, что под словами.

В середине урока — когда Грейс показывала новое растение, тот самый вид геликориана, который рос только в сезон дождей и к сухому времени года сворачивался в плотный шар, похожий на сжатый кулак, — она запнулась. Это было растение, которое Нейтири знала хорошо: Мо'ат использовала его в составах от боли в суставах, и Нейтири сто раз видела, как мать аккуратно разворачивает сухие лепестки и растирает их в порошок.

— This plant, — сказала Грейс, показывая образец, — closes when...

Она запнулась. Искала слово. Её пальцы чуть сжались вокруг стебля.

— ...сухо, — сказала Нейтири на языке Оматикайя, приходя на помощь. — Когда нет воды. Когда сухо.

— When dry, — сказала Грейс с облегчением. Потом, с некоторым усилием, на языке Оматикайя: — Когда сухо. Да?

— Да. Оно закрывается, чтобы сохранить воду внутри. Чтобы не высохнуть совсем.

— How does it... — Грейс снова запнулась. Она явно хотела спросить что-то более сложное, чем позволял её запас слов. Её рука сама по себе сделала жест — сжалась в кулак, показывая, как закрывается цветок. — How does it know when to close?

— Как оно знает, когда закрываться? — перевела Нейтири её вопрос.

— Yes. How does it know.

Нейтири задумалась. Это был интересный вопрос — один из тех, которые она сама задавала матери, когда была поменьше. Она помнила, как Мо'ат объясняла: не «знает» в смысле «думает», а «чувствует». Через корни. Через сеть.

— Оно не «знает», — сказала она медленно, подбирая слова на обоих языках одновременно. Это было трудно: часть фразы шла на Оматикайя, часть — на английском, и она сама не всегда понимала, где какой язык. — Оно чувствует. Через корни. Вода в земле — когда её много, цветок открыт. Когда воды становится меньше, корни чувствуют это — и посылают сигнал. Цветок закрывается. Это как... как ты чувствуешь, что холодно, и надеваешь накидку. Только у растения это занимает больше времени.

— Through the network, — сказала Грейс тихо. Не детям — себе. Она смотрела на растение так, будто видела его впервые. — The neural network. Эйва.

— Да, — сказала Нейтири. — Эйва.

Наступила короткая тишина. Это был первый раз, когда они сказали это слово вместе — и обе имели в виду одно и то же. Только с разных сторон. Грейс — с научной, где Эйва была нейронной сетью, биоэлектрическим феноменом, предметом изучения, чем-то, что можно измерить, записать и проанализировать. Нейтири — с той стороны, где Эйва была живой сущностью, дышащей под ногами, помнящей всех предков, связывающей всё живое в одно целое.

Может быть, это было одно и то же, сказанное разными словами. Может быть — нет. Но сейчас, в это мгновение, это было не важно. Важно было то, что обе смотрели на одно и то же растение и видели в нём чудо.

--

После урока, когда остальные дети разошлись — Конто убежал тренироваться в стрельбе, Лируэ и Тая ушли помогать по хозяйству, Акту умчался куда-то со своими бесконечными новостями, — Нейтири, как обычно, задержалась. Это уже вошло в привычку: пока Грейс собирала свои образцы и укладывала прямоугольники в сумку, Нейтири сидела рядом на камне и смотрела. Иногда помогала — подать образец, подержать лист с записями. Иногда просто молчала. Иногда — как сегодня — задавала вопросы.

Грейс складывала свои вещи методично, в одном и том же порядке: сначала большой прямоугольник, потом средний, потом маленький. Нейтири заметила этот порядок ещё на втором уроке. Он никогда не менялся. Это была система — признак человека, который любит, когда вещи лежат на своих местах. Информация для внутренней картотеки.

— Greyss, — сказала Нейтири.

Женщина-аватар подняла голову. Она выглядела уставшей — не физически, их аватар не уставал так, как устают люди, а как-то иначе. Глубже.

— Нейтири.

— Плохой день? — Нейтири попыталась сказать это по-английски, потому что фраза была короткой и слова она уже знала. — Bad... day?

Грейс смотрела на неё секунду. Потом её плечи чуть опустились — на самую малость, едва заметно.

— Yes, — сказала она. — Bad day.

— Почему? — Нейтири спросила это на своём языке, но потом, подумав, попыталась перевести: — Why?

— Complicated. — Грейс покачала головой. Она явно искала слова — и на своём языке, и на языке Оматикайя, — и не находила. — Трудно объяснить. Слишком много слов, которых ты ещё не знаешь.

— Люди со звёзд? — предположила Нейтири. — Проблемы с людьми со звёзд?

Грейс посмотрела на неё. Долго. С тем выражением, которое Нейтири не могла до конца прочитать, но которое имело привкус: «ты снова угадала».

— Yes, — сказала Грейс. — People from... — она запнулась, подбирая слово на Оматикайя, — ...люди, с которыми я работаю. Не все. Некоторые.

— Они плохие?

— Not all. — Грейс усмехнулась — коротко, устало, невесело. — Some.

— Как у нас, — сказала Нейтири, кивая с пониманием, которое было старше её лет. — Не все плохие. Но некоторые.

Грейс посмотрела на неё. На этот раз — иначе. Не как учительница на ученика. Как человек на другого человека.

— Yes, — сказала она тихо. — Exactly like that.

— Нгуро говорит, — сказала Нейтири, и уголки её губ чуть дрогнули, — что плохие люди одинаковы везде. Их легко узнать. Они всегда делают одно и то же: берут, не спрашивая, и ломают, не думая. А хорошие — разные. Их труднее узнать, потому что у каждого хорошего человека — своё хорошее. И чтобы его увидеть, нужно время.

Грейс думала над этим. Она отложила прямоугольник, который держала в руках, и полностью повернулась к Нейтири.

— Your Нгуро, — сказала она. — Тот старый На'ви, который сидит на корне и смотрит? Он — умный?

— Да. — Нейтири кивнула. — Очень. Но он делает вид, что нет. Это умнее, чем делать вид, что умный, когда на самом деле не умный.

Грейс засмеялась. Это был неожиданный смех — короткий, удивлённый, но настоящий. Её плечи наконец расслабились, и она покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— Это правда, — сказала она. — Очень большая правда. Я знаю таких людей.

— У вас тоже есть такие? Которые делают вид, что умные?

— О да. — Грейс снова усмехнулась, но на этот раз в усмешке было меньше горечи. — Много.

Нейтири помолчала, наблюдая за ней. Потом спросила:

— Завтра будет лучше? — Она сознательно использовала простые английские слова, которые знала: — Tomorrow... better?

Грейс посмотрела на неё. В её глазах всё ещё была усталость — но к ней примешивалось что-то ещё. Может быть, удивление. Может быть, благодарность.

— I don't know, — сказала она честно. — Maybe.

— «Maybe» — это «может быть»?

— Yes. Может быть.

— Хорошо. — Нейтири кивнула, как будто это всё решало. — «Может быть» — лучше, чем «нет». С «может быть» можно работать.

Она встала, отряхнула мох с коленей и пошла к выходу с площадки. У самого края она остановилась и обернулась.

— Greyss.

— Hm?

— Тот человек, о котором ты говорила. Который плохой. Он опасен? Для нас?

Грейс долго молчала. Так долго, что Нейтири уже подумала, что она не ответит. Но она ответила:

— Not yet. Пока нет. Но... — она подбирала слова, и было видно, как трудно они ей даются. — Я не всегда знаю, что они решают. Я учёный. Они — не всегда слушают учёных.

— Но ты можешь узнать?

— I can try. Могу попробовать.

— Хорошо. — Нейтири снова кивнула. — Если узнаешь что-то важное — ты скажешь нам?

И снова — долгая пауза. Но на этот раз — другая. Не потому что Грейс не знала ответ. А потому что она знала ответ и решала, можно ли его сказать вслух.

— I will try, — сказала она наконец.

— «Try» — это «попробую»?

— Yes.

— «Попробую» — это не «да».

— No, — согласилась Грейс. — It's not.

— Но лучше, чем «нет».

— Yes. — Она встретилась взглядом с Нейтири. — Much better than no.

— Ладно. — Нейтири приняла это. Она развернулась и пошла, но на полпути снова остановилась. — Завтра будет лучше, Грейс. Даже если не будет. Ты всегда можешь прийти сюда. Здесь плохие дни не такие плохие.

И ушла.

Грейс смотрела ей вслед ещё некоторое время. Потом взяла свой прямоугольник — тот, в который записывала наблюдения, — и быстро, не задумываясь, напечатала несколько строк. Потом ещё раз. Потом остановилась и просто сидела, глядя на лес, с выражением человека, который пришёл в чужое место и обнаружил там что-то, чего не ожидал найти.

Часть пятая: Слова как оружие и слова как дверь

Через месяц Нейтири говорила по-английски.

Не хорошо — «хорошо» будет позже, много позже, когда слова перестанут быть отдельными предметами, которые нужно доставать из памяти и расставлять в правильном порядке, и станут воздухом — естественным, невидимым, не требующим усилий. Но она говорила. Достаточно, чтобы разговор был разговором, а не обменом сигналами. Достаточно, чтобы спрашивать и понимать ответы. Достаточно, чтобы шутить — а шутить на чужом языке, как она быстро поняла, было в десять раз труднее, чем говорить серьёзно.

Акцент остался. Это было неизбежно, как смена времён года. Некоторые звуки английского языка просто не имели аналогов в языке Оматикайя, и произнести их «правильно» требовало такой перестройки речевого аппарата, на которую ушли бы годы. Нейтири произносила английские слова так, как они звучали для ушей, привыкших к другому языку: гласные — чуть более открытые, согласные — чуть более мягкие, интонация — с той особой певучестью, которая была свойственна языку На'ви и которая в английском звучала как лёгкий, почти музыкальный акцент.

Грейс несколько раз пыталась её поправить. Не с раздражением — с научным интересом. Как лингвист, изучающий новый диалект.

— You say «water» like «woter», — заметила она однажды, когда они остались вдвоём после урока.

— Есть разница? — спросила Нейтири, поднимая бровь.

— Small. Маленькая.

— Смысл одинаковый? Ты понимаешь, что я говорю?

— Yes.

— Тогда нет разницы. — Нейтири пожала плечами. — Если слово понятно — оно работает. Если работает — оно правильное. Это логика охоты. Стрела, которая попадает в цель, — правильная стрела. Форма перьев на ней не важна. Важен результат.

Грейс открыла рот. Закрыла. Она явно хотела возразить — её научный ум протестовал против такой вольности в обращении с языком. Но возразить было нечего.

— This is, — сказала она наконец, — a surprisingly valid point. Это на удивление верное замечание.

— «Surprisingly» — «удивительно»? — уточнила Нейтири.

— Yes.

— Почему удивительно? Ты ожидаешь от детей плохих замечаний? Или от На'ви?

Грейс снова открыла рот — и снова закрыла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на смущение — эмоция, которую Нейтири редко видела у взрослых и ещё реже у людей со звёзд.

— Neither, — сказала она наконец. — I think I just need to stop being surprised when children make good arguments. — Она взяла свой прямоугольник и что-то быстро записала, бормоча себе под нос: — Note to self: stop being surprised when seven-year-olds out-logic you.

— Ты пишешь себе заметки? — спросила Нейтири с любопытством.

— Yes. Чтобы не забыть.

— Нгуро тоже так делает. Только он говорит вслух, а не пишет. Говорит, что если сказать мысль вслух, она становится настоящей. А если держать внутри — она как рыба в мутной воде: плавает, но не видно.

— Does it work? For him?

— Иногда. Чаще он забывает, что хотел запомнить, и говорит что-нибудь другое.

Грейс засмеялась — тем самым коротким, удивлённым смехом, который Нейтири уже начинала узнавать.

— I like your Нгуро, — сказала она. — Though I've never actually spoken to him. He just sits there and watches.

— Он тоже тебя смотрит, — сказала Нейтири. — Каждый день. Он говорит, что просто греется, но я знаю: он смотрит. Оценивает.

— And?

— Пока не решил. — Нейтири чуть улыбнулась. — Это хороший знак. Плохих людей он видит сразу. Хороших — дольше.

— How do you know?

— Потому что он так говорит. А Нгуро редко ошибается в людях.

--

В один из дней — примерно через полтора месяца после начала занятий — случилось то, что Нейтири потом долго вспоминала как «первый настоящий разговор». Не урок, не обмен учебными фразами, а именно разговор — долгий, неторопливый, на границе двух языков.

Они были вдвоём. Остальные дети ушли сразу после урока — Конто убежал помогать отцу с силками, Лируэ и Таю позвала Тейка для какого-то поручения, Акту умчался по своим делам. Сильванин ушла с Мо'ат — та хотела показать ей новое место с редкими лечебными травами. Нгуро, который к тому времени уже перестал притворяться, что приходит «просто погреться», и сидел открыто на своём корне, иногда даже задавая вопросы, — тоже ушёл, сказав, что у него «дела в лесу», Нейтири подозревала, что «дела» означают «поспать в тени, пока никто не видит».

На площадке остались только они: Грейс, которая разбирала свои образцы, и Нейтири, которая сидела рядом на камне и смотрела на её руки.

Руки у аватара были похожи на руки На'ви — только пять пальцев, не четыре, длинные, с чуть утолщёнными суставами, с биолюминесцентными точками на кончиках. Но двигались они чуть иначе. Точнее. Более мелкими, более выверенными движениями. Грейс работала с образцами так, как работают с очень ценными вещами: медленно, тщательно, не делая лишних движений. Нейтири видела такую же концентрацию у Мо'ат, когда та готовила сложные лечебные составы: та же полная погружённость, то же отсутствие всего лишнего.

Солнце клонилось к закату, и свет, проходя сквозь листву, становился золотистым и густым, как мёд. Где-то вдалеке пересвистывались птицы-глашатаи, обсуждая свои птичьи дела. Запах цветущего кустарника примешивался к острому, химическому запаху трубки Грейс, создавая странное, но не неприятное сочетание.

— Greyss, — сказала Нейтири.

— Hm? — Грейс не подняла голову. Она аккуратно отделяла маленький корешок от остальной массы образца.

— Ты здесь давно? На Пандоре?

— On Pandora? — Грейс на секунду задумалась, не прекращая работы. — Few years. On and off. Приходила и уходила.

— «On and off» — это как... — Нейтири поискала аналогию. — Как сезон дождей? Приходит и уходит?

— Yes. — Грейс чуть усмехнулась. — Exactly like that. Только реже. Сначала я приезжала на несколько месяцев. Потом возвращалась... — она замялась, подбирая слово, — home. Домой. К людям со звёзд. Потом опять сюда. Теперь я планирую остаться дольше. Much longer.

— Почему?

Грейс наконец подняла голову. Она посмотрела на Нейтири — не так, как смотрят на ребёнка, который задаёт вопросы из вежливости. Так, как смотрят на того, кому собираются сказать правду.

— Because, — сказала она медленно, и Нейтири видела, как она подбирает слова, смешивая языки, — there's more to learn here than I thought. Больше, чем я думала. Я приехала изучать растения. Думала: растения — это интересно, я ботаник, я люблю растения. А потом оказалось, что здесь есть... — она сделала неопределённый жест рукой, охватывающий всё вокруг, — ...всё. Не только растения. Связи. Эйва. То, как всё соединено.

Она перешла на Оматикайя — медленно, с усилием, но её язык Оматикайя за эти полтора месяца стал заметно лучше:

— Здесь правда. Там — не всегда.

— «Там» — это у людей со звёзд? — уточнила Нейтири.

— Yes. Дома. — Грейс произнесла это слово — «home» — с какой-то особенной интонацией, которую Нейтири не смогла разгадать. Не тоска. Не радость. Что-то среднее.

— Какая правда? — спросила Нейтири. — Здесь?

Грейс задумалась. Она смотрела на свои руки, на образцы, на лес за площадкой — и было видно, что она ищет слова не для того, чтобы объяснить Нейтири, а для того, чтобы объяснить самой себе.

— Эйва, — сказала она наконец. — Она — правда. Настоящая. Живая. Не идея, не теория, не прибор, который можно измерить. Она есть. Мы... — она покачала головой, явно frustrated от недостатка слов. — Мы, люди со звёзд, много думаем, что знаем. Что мы всё поняли. Что мы умные. А потом приходим сюда — и оказывается, что мы не знаем почти ничего.

Нейтири слушала. И думала. Эта женщина — взрослая, учёная, из мира, который построил железных птиц и ящики для сознания, — говорила вещи, которые Нейтири слышала от Нгуро и от матери. О том, что умные знают, что они не знают.

— Нгуро говорит, — сказала она, — что по-настоящему умные люди — это те, кто знают, чего они не знают. И чем больше человек знает, тем больше он понимает, сколько ещё не знает. Ты, получается, очень умная.

— I'm trying, — сказала Грейс с лёгкой, усталой улыбкой. — Some days more successfully than others. В некоторые дни получается лучше, в некоторые — хуже.

— Сегодня успешно.

— Спроси меня завтра. — Грейс взяла свою трубку, которая лежала рядом на камне, и наконец затянулась. Дым поднялся в воздух синеватой струйкой. — Ask me again tomorrow.

— «Ask me again» — «спроси снова»?

— Yes. Спроси снова завтра.

— Хорошо. — Нейтири кивнула и тут же, не давая себе передумать, спросила: — А что ты изучаешь сейчас? Вот это, — она показала на образец в руках Грейс, — что это?

Грейс посмотрела на образец — маленький кусочек корня, сине-зелёный, с характерными биолюминесцентными прожилками.

— This plant, — сказала она, — растёт только возле neural network. Только там, где Эйва... dense.

— Плотная? — перевела Нейтири.

— Yes. Dense — плотная, много. — Грейс сделала жест, сводя ладони вместе. — Там, где много connections. Где много деревьев talking. Разговаривающих.

— Они разговаривают везде, — сказала Нейтири. — Не только где плотно. Просто где плотно — там громче.

— Yes, but... — Грейс потёрла лоб. — Here is more. Больше разговоров. Больше информации. Как... как тихий лес и громкий лес. Разница есть.

— Ты слышишь разницу?

— Instruments do. — Грейс кивнула на свой прибор, который лежал на камне. — Я могу её измерить. Приборы показывают электрическую активность. Пики. Волны. Я вижу их на экране.

— А я слышу, — сказала Нейтири просто.

Грейс замерла. Её рука с трубкой остановилась на полпути ко рту.

— What do you mean?

— Слышу. — Нейтири прикоснулась к своему уху. — Не ушами. — Потом — к груди, к тому месту, где, по ощущениям, жило её восприятие Эйвы. — Вот здесь. Когда я иду по лесу и прихожу в место, где Эйва плотная, — я это чувствую. Как будто воздуха больше. Как будто вода гуще. Как будто кто-то тихо-тихо поёт, и песня становится громче.

Грейс смотрела на неё с тем выражением, которое Нейтири к этому времени уже хорошо знала и которое она про себя называла «научный интерес плюс личное потрясение»: глаза чуть расширены, брови чуть приподняты, дыхание замедляется.

— Can you... — она подбирала слова. — Ты можешь показать мне? Место, где... больше? Где плотнее?

Нейтири подумала. Это был не простой вопрос. Места силы — так их называли На'ви — были не просто точками на карте. Они были священны. Не в смысле «туда нельзя ходить», а в смысле «туда ходят с уважением». Привести туда чужака — даже учёного, даже с хорошими намерениями — это было решение, которое она не могла принять одна.

— Завтра, — сказала она наконец. — Если мама разрешит.

— Your mother — Мо'ат? — уточнила Грейс.

— Да.

— She's the tsahik, — сказала Грейс. Не спросила — констатировала. — The spiritual leader.

— Да. Тсахик. Она слышит Эйву лучше всех. Лучше меня. — Нейтири помолчала. — Пока.

Грейс уставилась на неё.

— «Пока»? — повторила она.

Нейтири не стала отводить взгляд. Она сказала это сознательно — не чтобы похвастаться, а потому что это была правда. Она чувствовала, что её связь с Эйвой растёт с каждым месяцем. Мать говорила, что это продолжится. Что когда-нибудь она, возможно, будет слышать Эйву так же ясно, как слышит сейчас человеческую речь. Или даже яснее.

— Мама говорит, — сказала она, — что у меня хороший слух. К Эйве. Что с возрастом он станет ещё лучше. Что я... могу стать очень сильной. Если буду учиться.

— And you want that? И ты хочешь этого?

— Да. Я хочу слышать всё. Всегда. — Нейтири посмотрела на лес за площадкой, на светящиеся нити на стволах, на медленно плывущие в воздухе семена Древа Душ. — Каждое дерево. Каждого зверя. Каждую связь. Они все говорят. Просто большинство не слушает. Или слушает, но не слышит.

Грейс долго молчала. Она смотрела на девочку перед собой — семилетнюю, босую, с растрёпанными косами и прямым взглядом, — и что-то в её лице менялось. Как будто она заново увидела то, на что смотрела уже полтора месяца.

— Нейтири, — сказала она наконец. — Можно... Can I... изучать тебя? Как я изучаю растения?

Нейтири уставилась на неё. Этого она не ожидала.

— Меня?

— The way you sense Эйва. The connection. Как ты её чувствуешь. — Грейс говорила быстро, сбивчиво, явно волнуясь. — It's... я никогда не видела такого. Ни у одного ребёнка. Я работала с На'ви до этого — не здесь, в других местах. Я видела много детей. Никто не чувствует Эйву так, как ты.

— Сильванин тоже слышит хорошо, — заметила Нейтири.

— Yes. But differently. She hears... — Грейс поискала слово, — тихо. Deep and quiet. Глубоко и тихо. А ты слышишь... — она покачала головой, не в силах подобрать аналог. — Loud and clear. Громко и ясно. Как будто Эйва не шепчет тебе, а говорит. В полный голос. Это... с научной точки зрения это очень интересно.

Нейтири думала. Ей не очень нравилась идея быть «изучаемой» — это звучало как-то... как будто она была образцом. Как тот папоротник на листе.

— Что значит «изучать»? — спросила она насторожённо. — Как образцы?

— No! — Грейс почти испугалась, что её неправильно поняли. Она даже вскинула руки в жесте отрицания. — No, no. Not like that. Не как образцы. Как... как разговоры. Talking. Asking questions. Watching how you interact with the forest. Наблюдать, как ты общаешься с лесом. Просто... задавать вопросы. И слушать ответы.

— Разговоры? — уточнила Нейтири. Её настороженность немного спала.

— Yes. Только разговоры. Nothing invasive. Ничего такого, что тебе бы не понравилось.

Нейтири наклонила голову, обдумывая это.

— Ты и сейчас задаёшь вопросы, — заметила она. — Каждый день. После уроков. Ты спрашиваешь — я отвечаю. Это и есть «изучать»?

Грейс открыла рот. Закрыла. В её глазах мелькнуло то самое выражение, которое Нейтири уже видела сегодня — когда её поймали на её же собственной логике.

— This is also, — сказала она, — a surprisingly valid point.

— Ты говоришь это второй раз за сегодня. — Нейтири чуть улыбнулась. — «Surprisingly» — это «неожиданно»?

— Yes.

— Почему неожиданно? Ты ожидаешь чего о плохого?

— No, I...

— Или от На'ви вообще?

Долгая пауза. Грейс смотрела на неё, и в её глазах что-то происходило — какая-то внутренняя борьба, которую Нейтири не могла до конца прочитать.

— Neither, — сказала она наконец. — I think I just need to... stop being surprised. Перестать удивляться. Просто принимать как факт. — Она взяла свой прямоугольник и что-то быстро записала, бормоча себе под нос: — Note to self: stop being surprised when children make better arguments than you do.

— Ты опять пишешь себе?

— Yes. Чтобы не забыть. У меня плохая память на важные вещи.

— Это странно, — заметила Нейтири. — Обычно люди забывают неважное. А важное помнят.

— Я — наоборот. Важное забываю. Неважное помню. Приходится записывать.

Нейтири обдумала это.

— Это, наверное, трудно, — сказала она. — Жить с памятью, которая работает наоборот.

— Иногда — да. — Грейс пожала плечами. — Но у меня есть прибор. Он помнит за меня.

— Как Эйва, — сказала Нейтири. — Только маленькая.

Грейс замерла. А потом — медленно, как будто пробуя мысль на вкус, — кивнула:

— Да. Как Эйва. Только маленькая. И не такая мудрая.

Часть шестая: То, что говорит Мо'ат

Вечером того же дня Нейтири рассказала матери о разговоре с Грейс. Она пришла в их камеру, когда Мо'ат, по своему обыкновению, сидела у маленького очага и перебирала травы — её вечерний ритуал, её способ успокоить мысли после долгого дня. Запах сушёных стеблей и горьковатый дымок от тлеющих углей создавали ту особую, уютную атмосферу, в которой Нейтири всегда легче всего говорилось.

Она села рядом — на свою обычную подстилку из мягкой шкуры, поджала ноги и рассказала всё. Без утайки. Про разговор о том, где Эйва плотнее. Про просьбу Грейс «изучать» её. Про то, что она ответила — «если мама разрешит».

Мо'ат слушала, не перебивая. Её руки продолжали перебирать травы — отделять стебли от листьев, откладывать годные в одну сторону, порченые — в другую. Это был её способ слушать: не глядя на говорящего, но внимая каждому слову. Нейтири знала это. Она не ждала, что мать бросит свои травы и уставится на неё. Она ждала, что мать подумает.

Когда Нейтири закончила, в камере повисла тишина — такая, в которой слышно было, как потрескивают угли и как далеко внизу, у центрального костра, кто-то поёт вечернюю песню.

— Она хочет изучать тебя, — сказала Мо'ат наконец. Это был не вопрос.

— Как растения. Но разговорами. Не как образец — просто задавать вопросы. Я специально спросила.

— Она сказала правду — что разговорами?

— Я думаю — да. — Нейтири помолчала, вспоминая выражение лица Грейс в тот момент. — У неё лицо становится такое... открытое. Когда она говорит правду. И она испугалась, когда я спросила про образцы. Настоящим испугом. Не притворным.

Мо'ат отложила пучок травы и наконец повернулась к дочери.

— Ты ей веришь?

Это был вопрос, который Нейтири ждала. Она думала о нём всю дорогу от школы до камеры.

— Я... — она запнулась, подбирая слова, — я думаю, что она сама верит в то, что говорит. Что она честна с собой. Это не всегда одно и то же, что «правда есть». Можно верить в неправду и быть честным. Но это лучше, чем знать, что лжёшь.

Мо'ат смотрела на неё долго. Очень долго. В полутьме камеры её лицо было трудно читать — тени от огня плясали на нём, делая выражение постоянно меняющимся. Но Нейтири знала этот взгляд. Так мать смотрела на неё, когда она говорила или делала что-то, что удивляло её, — а удивить Мо'ат было трудно.

— Ты думаешь, как тсахик, — сказала она наконец.

— Я думаю, как Нейтири, — ответила Нейтири.

— Это одно и то же.

— Ты так думаешь.

— Я знаю, — сказала Мо'ат. И в её голосе не было сомнения. Только спокойная, глубокая уверенность.

Нейтири помолчала. Потом спросила — вопрос, который крутился у неё в голове весь день:

— Мама, Грейс — она хорошая?

Мо'ат снова взялась за травы. Её пальцы — длинные, ловкие, привыкшие к этой работе за десятилетия — начали перебирать стебли, отделяя листья.

— Этого я ещё не знаю, — сказала она честно. — Но она не плохая. Это уже что-то.

— Нгуро говорит то же самое.

— Нгуро редко ошибается в людях, — заметила Мо'ат. — Хотя иногда ошибается в растениях. — Уголок её губ чуть дрогнул в намёке на улыбку. — Однажды он принёс мне то, что считал редким лечебным корнем. Это был ядовитый плющ.

— Он отравился? — с интересом спросила Нейтири.

— Нет. Я успела объяснить разницу. Но он потом целую неделю жаловался, что растения «притворяются».

— Как можно притворяться растением?

— Никак. Но Нгуро нашёл способ быть обиженным на растения. Это его талант.

Нейтири засмеялась — тихо, чтобы не разбудить Сильванин, которая уже спала в своём углу камеры.

— Откуда ты знала, что это ядовитое? — спросила она, отсмеявшись.

— Запах. — Мо'ат кивнула на пучок травы в своих руках. — Вот это — лечебное. Понюхай.

Нейтири наклонилась и вдохнула. Запах был сложным: глубоким, чуть горьковатым, с оттенком чего-то сладкого и чего-то земляного одновременно. Он был знакомым — она чувствовала его сотни раз в камере матери.

— А ядовитое?

— Похоже. Почти такое же. Но верхняя нота — острая. Слишком острая. Как будто кто-то добавил лишнего.

— Как в музыке, — сказала Нейтири. — Когда нота правильная, но на полтона выше? Звучит почти так же, но режет слух.

Мо'ат посмотрела на неё.

— Именно, — сказала она. — Ты хорошая ученица.

— Я просто слушаю.

— Это и значит быть хорошей ученицей. — Мо'ат вернула пучок на место. — Завтра я принесу оба вида. Будешь учиться различать.

— В школе?

— Нет. Это — со мной. Школа Грейс — для другого.

Нейтири кивнула. Потом, помолчав, спросила:

— Мама, когда Грейс спросила, могу ли я показать ей место, где Эйва плотная — я сказала, что только если ты разрешишь. Ты разрешишь?

Мо'ат думала. На этот раз — дольше. Нейтири видела, как её пальцы замерли на стеблях, как она смотрит в огонь, как что-то взвешивает в уме.

— Я пойду с вами, — сказала она наконец. — Посмотрю.

— На Грейс?

— На всё. На неё. На тебя. На то, как вы взаимодействуете. На то, что она будет делать, когда увидит место силы. — Она помолчала. — Я хочу видеть, как она себя поведёт. Когда никто не будет ей указывать, что можно, а что нельзя. Когда она будет просто... собой.

Нейтири поняла. Это была проверка. Не злая, не враждебная — просто проверка. Так проверяют новое оружие перед боем: не для того чтобы сломать, а чтобы понять, можно ли на него положиться.

— Ты ей не доверяешь? — спросила она.

— Я наблюдаю, — сказала Мо'ат. И Нейтири услышала в этих словах эхо своих собственных слов, сказанных Грейс сегодня утром.

Она засмеялась.

— Что смешного? — подняла бровь Мо'ат.

— Я говорила то же самое. Грейс. Сегодня. Слово в слово: «я наблюдаю». Она спросила, доверяю ли я ей, а я сказала — «наблюдаю ещё».

Мо'ат посмотрела на неё. И вдруг — неожиданно — улыбнулась. Не той сдержанной улыбкой, которую она позволяла себе при посторонних, а настоящей — широкой, открытой, с морщинками у глаз.

— Тогда, — сказала она, — мы с тобой наблюдаем вместе.

Часть седьмая: Конто, Лируэ и вопрос о птицах

На следующем уроке Конто пришёл с новостью.

Он всегда приходил с новостями. Это была его суперспособность. Конто воспринимал мир как непрерывный поток информации, которую нужно было немедленно кому-то сообщить, иначе она, по его собственному выражению, «испортится, как перезрелый плод». Он собирал новости везде: у костра, на охоте, в разговорах старших, которые думали, что дети не слушают, а дети — слушали всегда. И каждое утро он приходил в школу с новым запасом сведений, слухов и догадок, которые выкладывал перед Нейтири, как охотник выкладывает добычу у костра.

Сегодня он был особенно возбуждён. Он буквально подпрыгивал на своём камне, дожидаясь, когда Нейтири сядет рядом, и начал говорить ещё до того, как она полностью устроилась.

— Акту видел ещё одного аватара! — выпалил он шёпотом, наклоняясь к ней так близко, что его растрёпанные косы задели её плечо.

— Ещё одного? — Нейтири нахмурилась. — Где?

— У восточной тропы! Недалеко отсюда. — Конто говорил быстро, проглатывая слова, как всегда, когда волновался. — Мужчина. Молодой, говорят. У него был прибор — похожий на те, — он кивнул на прямоугольники Грейс, которые та раскладывала на каменном столе, — только другой. Большой. Тяжёлый. И он тыкал им в землю.

— В землю? — Нейтири вспомнила слова Теаку, сказанные тем вечером у костра, много недель назад: «Они ищут что-то в земле. У них есть приборы, которые видят сквозь почву». И слова Нгуро: «Не все люди со звёзд одинаковы. Есть те, кто ищет камень». — Тыкал в землю — как?

— Ну... — Конто сделал жест, как будто втыкает копьё. — Втыкал. В землю. И смотрел на экран.

— Акту сам это видел?

— Да. Он был в разведке с Теаром. Они следили за ним из кустов. Он их не заметил.

Нейтири переварила это. Ещё один аватар. Не Грейс. Мужчина. С прибором, который тыкают в землю. Это звучало... не как учёный. Это звучало как кто-то, кто ищет то самое, о чём говорили разведчики.

— Где именно? — спросила она. — Конто, это важно. Где именно у восточной тропы?

— У старого русла ручья. Там, где большие папоротники. Акту сказал — он был один, но рядом был вертолёт. Железная птица. Стояла на поляне.

— Вождь уже знает?

— Да. — Конто кивнул. — Акту доложил сразу, как вернулся. Эйтукан послал ещё людей — следить. Они наблюдают за ним.

— Он из той же группы, что и Грейс? — спросила Нейтири.

— Не знаю. — Конто развёл руками. — Акту не спросил.

— Акту никогда не спрашивает нужное, — заметила Сильванин, которая сидела с другой стороны и, как всегда, всё слышала, хотя делала вид, что погружена в разглядывание своих бусин.

— Он спрашивает много, — возразил Конто.

— Много и нужное — разные вещи, — сказала Сильванин, не поднимая головы.

— Это снова «разные вещи»? — простонал Конто. — У вас в семье всё — «разные вещи»!

— Потому что всё и есть — разные вещи, — хором сказали Нейтири и Сильванин. И переглянулись.

Конто посмотрел на одну, потом на другую. Потом поднял руки в жесте капитуляции.

— Это нечестно. Вы сговорились.

— Мы сёстры, — сказала Нейтири. — Это не сговор. Это совпадение.

— Частое совпадение.

— Часто совпадает то, что правда, — сказала Сильванин.

Конто открыл рот, закрыл его и решил, что тема исчерпана.

--

Тем временем Грейс начинала урок. Сегодня она принесла что-то новое — несколько ярких перьев разных птиц, которые аккуратно разложила перед детьми на одном из каменных столов. Перья были разными: длинные и короткие, яркие и тусклые, с широкими опахалами и узкие, как лезвия ножей.

— Today, — объявила она, — birds. Птицы.

— Птицы, — автоматически перевела Нейтири, пробуя слово на вкус.

— Птицы, — подтвердила Грейс с кивком. — Вы можете... — она сделала жест, как будто опознаёт кого-то в толпе, — ...сказать, чьи перья? Кому они принадлежат?

Дети склонились над перьями. Конто схватил первое попавшееся — длинное, сине-зелёное, с тёмной полосой у основания — и начал вертеть его в пальцах.

Нейтири взяла другое — такое же длинное, но с более ярко выраженной тёмной полосой. Перо было плотным, с сильным, упругим стержнем, который гнулся, но не ломался. Края опахала были чуть потрёпаны — значит, птица, которой оно принадлежало, много летала.

— Икран, — сказала она уверенно. — Лесной икран, не горный. Горные крупнее и перья у них темнее. Этот — молодой. У взрослого полоса у основания темнее, почти чёрная. А здесь — тёмно-серая. И края потрёпаны — значит, он много летал, но перо ещё не сменил. Молодой.

Грейс быстро записала что-то в своём прямоугольнике. Потом подняла глаза.

— Good. Very good. How do you know «молодой»?

— Полоса у основания. — Нейтири показала на перо. — У молодых икранов она светлее. Пигмент ещё не накопился полностью. Как у людей — дети светлее взрослых. Со временем темнеет. Ещё стержень более гибкий — у старых икранов перья жёстче.

— Fascinating, — сказала Грейс негромко — себе, как всегда. А потом, спохватившись, что говорит сама с собой, повторила громче: — This is very good, Neytiri. — И добавила, показывая второе перо, короткое, пушистое, почти белое с серым отливом: — And this?

Конто потянулся первым — он вообще любил быть первым, даже когда не был уверен в ответе.

— Это ночная птица! — выпалил он. — Которая живёт в нижнем ярусе. Маленькая, с большими глазами. Мы называем её... — он запнулся, пытаясь перевести, — ...«та, что поёт в темноте». Я не знаю, как это на вашем языке.

— Night bird? — предположила Грейс. — Ночная птица?

— Да! — Конто просиял. — Буквально так и называем. Ночная птица. Потому что она поёт ночью.

— You call it what it is, — сказала Грейс с улыбкой. — Называете её тем, что она есть. Это очень... практично.

— А вы — нет? — спросила Нейтири, которая всё ещё держала перо икрана.

— Sometimes we do. Иногда — да. Sometimes we... complicate. Усложняем. — Грейс взяла следующее перо — маленькое, красноватое, с белыми крапинками. — У нас есть птица, которая называется «robin». Это имя. Старое имя. Оно ничего не говорит о птице. Не описывает её.

— Зачем называть птицу именем, которое её не описывает? — удивилась Нейтири. — Как тогда понять, что это за птица, если ты её не видишь?

— History. Tradition. История и традиция. Имя дали давно, и оно осталось. Никто уже не помнит, почему «robin». Просто так принято.

Нейтири подумала над этим.

— У нас тоже есть такое, — сказала она наконец. — Некоторые растения. Старые растения, которые уже почти не встречаются. У них есть имена, которые никто не может объяснить. Мама говорит — имя дал кто-то очень давно, и имя осталось, а человек ушёл к Эйве. Теперь имя — просто звук. Но мы его помним.

— Names outlive their reasons, — сказала Грейс тихо, почти про себя. — Имена переживают свои причины. Это очень... по-человечески.

— Это грустно? — спросила Нейтири. — Что имена остаются, а люди — нет?

Грейс задумалась. Она вертела в пальцах красноватое пёрышко, и её взгляд был где-то далеко.

— Или beautiful, — сказала она наконец. — Или красиво. Depends.

— «Depends» — это «зависит»? — уточнила Нейтири.

— Yes. Очень полезное слово. Я пользуюсь им постоянно.

— Я тоже. Нгуро говорит — это слово умных людей. Потому что только глупый всегда уверен, что знает ответ. Умный говорит «зависит» — и ждёт контекста.

— Your Нгуро, — сказала Грейс, качая головой с той смесью восхищения и усталости, которая появлялась у неё каждый раз, когда она слышала очередную мудрость старого На'ви, — should write a book. Ему нужно написать книгу.

— Что такое «book»?

— Книга. — Грейс взяла свой прямоугольник, открыла его и показала изображение — множество тонких листов, испещрённых ровными рядами символов. — Много слов. Записаны. Можно читать. Даже когда человека, который их написал, уже нет.

Нейтири смотрела на изображение. Белые листы. Чёрные знаки. Ровные, как следы на песке, но застывшие навсегда.

— Как память, — сказала она наконец. — Только снаружи, а не внутри.

— Exactly. — Грейс опустила прямоугольник. — Именно так.

— У нас Эйва, — сказала Нейтири. — Она помнит всё. Всех, кто когда-либо жил. Все их мысли, слова, песни. Всё это — в ней. Можно прийти к Древу Душ, присоединиться — и услышать. Не надо записывать снаружи.

Грейс смотрела на неё. И снова — то самое выражение. Как будто знакомый предмет повернули другой стороной — и он оказался трёхмерным, хотя раньше казался плоским.

— You're right, — сказала она тихо. — Ты права. Вам не нужно записывать. Я иногда забываю об этом.

— Почему забываешь?

— Because I'm used to... — Грейс покачала головой. — Мой мир записывает всё снаружи. На листах, в приборах, в машинах. Он привык хранить память снаружи, потому что внутри — не хранит. Или хранит плохо. И мы забываем записывать то, что внутри.

Нейтири думала об этом. Это была странная картина: мир, полный записей, но пустой внутри.

— Это грустно? — спросила она — тем же вопросом, что и о словах.

— Sometimes, — сказала Грейс. — Иногда. А sometimes it's just... different. Просто по-другому. Depends.

— Хорошее слово, — согласилась Нейтири. — Я буду пользоваться.

Часть восьмая: Напряжение

Напряжение накапливалось незаметно — как вода за плотиной. Не было одного большого события, одного объявления, одного момента, когда всё изменилось. Были мелочи. Разговоры взрослых, которые становились короче и тише, когда рядом оказывались дети. Взгляды, которыми обменивались охотники, возвращаясь с границ. То, как Эйтукан — всегда прямой, всегда спокойный — теперь держал спину чуть прямее, а говорил чуть короче. То, как Теар, молодой воин, приставленный к школе, теперь держал своё копьё не расслабленно, а с тем тихим, постоянным напряжением в руках, которое бывает перед большой охотой — когда знаешь, что зверь где-то рядом, но ещё не видишь его.

Нейтири замечала всё это. Она не могла не замечать — так были устроены её глаза и уши, её чутьё, которое она сама называла «внутренним слухом». Она видела, как напрягаются плечи отца, когда он говорит о «южной границе». Слышала, как разведчики, возвращаясь, докладывают не о зверях, а о «передвижениях машин». Чувствовала, как воздух в Дом-Древе становился плотнее — не физически, а как-то иначе, словно сама Эйва чуть напряглась, ожидая чего-то.

А потом, однажды утром, по дороге на урок, она увидела нечто. То, что заставило её остановиться и замереть на месте.

Над лесом, далеко — к югу, туда, где горизонт размывался в утренней дымке, — двигалось что-то. С такого расстояния оно казалось маленьким, едва заметным — как точка, как случайное пятнышко на фоне неба. Но двигалось оно неправильно. Не как птица. Птицы летят неровно: то взмахнут крыльями, то спланируют, то сменят направление, следуя за порывом ветра или за добычей. А эта точка двигалась ровно. Слишком ровно. Как будто кто-то прочертил в небе прямую линию и сказал: «Лети отсюда сюда, без колебаний».

Железная птица. Маленькая — разведывательная, как Нейтири узнает позже, когда станет старше и научится различать их типы по звуку и силуэту. Но она была ближе, чем раньше. Гораздо ближе. Нейтири видела такие же раньше — но далеко, у самого горизонта, как тени на границе мира. Эта была внутри их территории. Она летела низко, над самыми кронами, и её тень скользила по листве, как чёрное пятно.

Нейтири остановилась и смотрела, пока железная птица не скрылась за кронами. Её сердце билось быстрее обычного. Не от страха — или не только от страха. От узнавания. Она уже видела это. У Древа Душ. В своём видении. Железные птицы, летящие над лесом. И лес, который потом горел.

— Нейтири! — голос Лируэ вывел её из оцепенения. — Ты идёшь? Мы опоздаем!

— Иду, — сказала Нейтири. И пошла.

Но что-то осталось. То ощущение из видения — предзнание, которое она носила в себе с пяти лет. Не страх — страх был бы проще, чище, его можно было бы побороть или хотя бы назвать по имени. А это было что-то более сложное. Понимание. Медленное, неотвратимое понимание того, что два мира, которые сейчас существуют рядом — мир Оматикайя и мир людей со звёзд, — движутся навстречу друг другу. Не как друзья, которые хотят обняться. Как два зверя на одной тропе.

Медленно. Но неотвратимо.

--

На уроке в тот день Грейс была сосредоточена — больше обычного. Она не шутила, не смеялась, не делала своих обычных отступлений в ботанику, когда она забывала об уроке и начинала рассказывать о каком-нибудь растении с горящими глазами. Сегодня она была деловита. Собрана. Как воин перед боем.

Она принесла карту. Большую, подробную, нарисованную на гибком материале, который можно было свернуть в трубку. Она разложила её на каменном столе, придавив углы камнями, и дети склонились над ней.

Это была карта их мира. Пандора. Лес, реки, горы — всё было узнаваемо, но одновременно странно в этом плоском, схематичном изображении. Вот извилистая линия — это Большая река, которая текла к югу от Дом-Древа. Вот тёмно-зелёное пятно — Лес Предков. Вот значок, обозначающий их дом — маленький схематичный рисунок дерева.

— This, — сказала Грейс, указывая на этот значок, — is where we are. Здесь.

— Дом-Древо, — сказал Конто.

— Yes. А это... — она провела пальцем к южной части карты, где были нарисованы какие-то квадраты и прямоугольники, чуждые органическому ландшафту, — это база. Где работают люди со звёзд. Companies. Компании.

— Компании — это люди, которые ищут камень? — спросила Нейтири. Она задала этот вопрос ровно, спокойно, но внутри у неё всё сжалось.

— ...Some of them, yes. Некоторые из них.

— Они ближе, чем раньше, — сказала Нейтири. — Сегодня утром я видела железную птицу. К югу. Ближе, чем в прошлом месяце.

Грейс замерла. Её палец, которым она водила по карте, остановился.

— You saw it? — спросила она. — Ты видела?

— Да. Маленькая. Летела низко. Над самыми кронами. — Нейтири смотрела на Грейс прямо. — Она была над нашей территорией, Грейс. Не на границе. Внутри.

В классе повисла тишина. Даже Конто, который обычно вставлял свои комментарии при любой возможности, замолчал.

Грейс смотрела на карту. Что-то в её лице изменилось — та самая микроскопическая смена ритма биолюминесценции, которую Нейтири научилась читать. «Плохой день».

— Greyss, — сказала Нейтири тихо. — Ты знала?

Грейс не ответила сразу. Она смотрела на карту, но её взгляд был где-то далеко — может быть, в её лаборатории, может быть, в разговорах с теми, кто принимает решения.

— I know they're moving south, — сказала она наконец. — Я знаю, что они двигаются на юг. Расширяются. — I don't know exactly where or when. Я не знаю точно, куда и когда.

— Тебе говорят?

— ...Not always. — Грейс подняла глаза и встретилась взглядом с Нейтири. — I'm a scientist. Учёный. Не... decision maker. Не тот, кто решает. Я изучаю растения, связи, экосистемы. Я не сижу в кабинетах, где принимают решения.

— Но ты работаешь на них. — Это сказала Сильванин. Тихо, без обвинения, просто констатируя факт.

Грейс перевела взгляд на неё. И вздохнула — глубоко, как вздыхают люди, которые устали оправдываться за то, в чём не виноваты.

— Yes, — сказала она. — Я работаю на них. Но я не всегда знаю, что они делают. Они не всегда мне говорят. Иногда я узнаю... после.

— Тот, кто изучает, — сказала Нейтири медленно, — говорит тому, кто решает. Так?

— ...Ideally, yes. В идеале — да.

— «В идеале», — повторила Нейтири. — Это значит «как должно быть, но не всегда»?

Долгая, очень долгая пауза. Грейс смотрела на неё, и в её глазах была та самая честность, которую Нейтири видела в ней с первого дня. Честность человека, который не умеет врать — или не хочет.

— Yes, — сказала она наконец. — Exactly that.

Нейтири смотрела на неё — на эту женщину в синем теле, которая курила странную трубку и записывала свои мысли в плоский прямоугольник, которая приходила раньше всех и уходила позже всех, которая смотрела на папоротник так же, как Нгуро смотрел на следы. И задала вопрос, который был самым важным из всех, что она когда-либо задавала:

— Грейс. Если они придут сюда — к нашему дому — ты нам скажешь?

Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шелестит листьями над головой.

— I will try, — сказала Грейс.

— «Try» — это «попробую»?

— Yes.

— «Попробую» — это не «да».

— No, — согласилась Грейс. — It's not.

Нейтири помолчала. Потом кивнула — медленно, обдуманно.

— Но лучше, чем «нет».

— Yes. — Грейс выдохнула, и было видно, как напряжение уходит из её плеч. — Much better than no.

— Хорошо. — Нейтири выпрямилась. — «Попробую» — я принимаю. Но помни: от «попробую» до «сделаю» — один шаг. И мы будем ждать этого шага.

Грейс долго смотрела на неё. А потом — медленно, почти торжественно — кивнула.

— Я запомню, — сказала она. — Я обещаю.

Часть девятая: Слово «Home»

После последнего урока — в тот самый день, когда Грейс сказала «try», — Нейтири, как всегда, задержалась.

Это была уже не привычка — это был ритуал. Остальные дети разбегались сразу после урока: Конто — на тренировку по стрельбе, Лируэ и Тая — помогать по хозяйству, Акту — распространять новости (Нейтири была уверена, что к вечеру весь клан будет знать о разговоре про железную птицу, приукрашенном и дополненном). Сильванин иногда оставалась, но сегодня её позвала Мо'ат — нужно было помочь с каким-то сложным составом. Нгуро, по своему обыкновению, ушёл, сказав что-то про «старые кости, которым нужен отдых», хотя Нейтири видела, что он пошёл не домой, а в сторону леса — наверное, проверять свои силки.

Они остались вдвоём: Грейс и Нейтири. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё в золотистые и лиловые тона. Биолюминесцентные нити на стенах Дом-Древа начинали светиться ярче, готовясь к ночи. Где-то далеко, в лесу, запела первая ночная птица — та самая, чьё перо они сегодня рассматривали.

Грейс сворачивала карту — аккуратно, не спеша, разглаживая складки. Её движения были медленными, задумчивыми. Нейтири сидела на своём обычном камне и смотрела на неё. Она уже знала эту женщину достаточно хорошо, чтобы понимать: когда Грейс сворачивает карту так медленно — она о чём-то думает. И это «что-то» — не из весёлых.

— Greyss.

— Hm. — Грейс не подняла голову.

— «Home». Что это значит?

На этот раз Грейс подняла голову. Вопрос явно застал её врасплох.

— Home? — переспросила она. — Дом.

— «Дом» как Дом-Древо? — уточнила Нейтири. — Или как что-то другое?

— Both. — Грейс наконец перестала сворачивать карту и полностью повернулась к Нейтири. — «Home» — это и место, где ты живёшь, и... другое. Это сложное слово.

— Почему сложное?

— Потому что «home» — это не всегда место. — Грейс говорила медленно, подбирая слова, и было видно, что она не просто отвечает на вопрос ребёнка — она объясняет что-то самой себе. — Иногда это — люди. Иногда — чувство. Иногда — то, что ты ищешь, а не то, что у тебя уже есть.

Нейтири задумалась. Она вспомнила, как сама чувствовала себя в лесу — там, где Эйва была плотнее всего. Это было чувство... дома? Да. Но не дома в смысле Дом-Древа. А дома в смысле — «здесь я на своём месте, здесь я часть чего-то большего».

— А для тебя, — спросила она, — home — это где?

Долгая пауза. Грейс смотрела на лес за площадкой — на синеву, которая сгущалась с приближением ночи, на биолюминесцентные нити, которые становились всё ярче, на медленно плывущие в воздухе семена Древа Душ.

— I'm still figuring that out, — сказала она наконец. — Всё ещё разбираюсь.

— «Figuring out» — это как «решать задачку»?

— Yes. — Грейс слабо улыбнулась. — Именно. Решаю задачку. Где мой дом.

Нейтири помолчала. Потом спросила — тихо, но прямо:

— Пандора — может быть home?

Грейс перевела взгляд на неё. Их глаза встретились — янтарные с янтарными. И впервые за всё время их знакомства Нейтири увидела в глазах этой женщины не научный интерес, не усталость, не решимость — а что-то другое. Более хрупкое. Надежду.

— Maybe, — сказала Грейс. — I think... maybe yes. Может быть, да.

Нейтири кивнула — как будто это всё решало.

— Хорошо. Тогда ты — немного наша.

— «Немного»? — Грейс приподняла бровь, и в её голосе послышалась та самая, знакомая нота — смесь удивления и веселья.

— Наблюдаю ещё, — сказала Нейтири, и её губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Но пока — немного наша.

Она встала. Отряхнула мох с коленей. И пошла к выходу с площадки.

— Нейтири! — окликнула её Грейс.

Нейтири обернулась.

— Спасибо, — сказала Грейс. — За «немного наша». Это... много значит.

Нейтири посмотрела на неё. На женщину в синем теле. На учёную. На чужака, который становился чуть менее чужим с каждым днём.

— Не за что, — сказала она. — Завтра — снова урок?

— Да. Завтра — снова урок.

— Хорошо. Тогда до завтра, Грейс Огустин.

— До завтра, Нейтири.

Нейтири ушла. Грейс смотрела ей вслед — маленькой фигурке, которая легко, как по воздуху, шла по корню и исчезла в сгущающихся сумерках Дом-Древа.

Она посидела ещё немного, глядя на то место, где только что сидела девочка. Потом взяла свой прибор. Открыла заметки. Написала одну строчку. Подумала. Написала ещё.

--

Из дневника Грейс Огустин, Пандора, 2142 год:

«Семилетний ребёнок сегодня спросил меня, может ли Пандора быть домом.

Я сказала "maybe".

Это была неточность. Правильный ответ был: "Я не знаю, потому что до сих пор не знаю, что такое дом. Я думала, что знаю. Я была уверена, что дом — это Земля. Потом я пришла сюда — и всё перепуталось."

Она сказала: "Тогда ты немного наша".

Я записываю это не потому, что это научно значимо. Никакой научной ценности в этом нет. Это не данные. Это не наблюдение за флорой или фауной. Это не имеет отношения к моей работе.

Я записываю это, потому что это первый раз за три года на Пандоре, когда слово "наша" не казалось мне чужим. Когда кто-то произнёс его — и я почувствовала, что оно, возможно, может относиться и ко мне.

Продолжаю наблюдение.

— G.A.»

Эпилог: То, что говорит Нгуро

В тот вечер Нгуро сидел на своём любимом месте у западной стены — том самом, где он любил «греться», даже когда солнце давно село, а воздух стал прохладным. Нейтири нашла его там — она знала, где искать.

— Не спится? — спросил Нгуро, когда она села рядом.

— Думаю.

— О чём?

— О Грейс.

— Я так и понял. Ты всегда думаешь о Грейс в это время.

Нейтири помолчала.

— Нгуро, как ты думаешь — она хорошая?

Старый На'ви долго молчал. Он смотрел на звёзды — на те далёкие огоньки, откуда, по рассказам, прилетели люди со звёзд. Его лицо в темноте казалось высеченным из камня — спокойное, неподвижное, мудрое.

— Она честная, — сказал он наконец. — Это я знаю. Честная — не всегда то же самое, что хорошая. Но плохие люди редко бывают честными.

— Она сказала «попробую». Когда я спросила, скажет ли она нам, если люди со звёзд придут.

— «Попробую» — это хороший ответ. Лучше, чем «да», потому что «да» могло бы быть ложью. Она знает, что может не смочь. И она не стала этого скрывать.

— Ты думаешь, она сможет?

Нгуро повернулся к ней. В темноте его глаза блестели — старые, выцветшие, но всё ещё ясные.

— Я думаю, — сказал он, — что когда придёт время выбирать — она выберет правильно. Не потому что она На'ви. Потому что она — Грейс.

Нейтири обдумала это.

— Это хороший ответ, — сказала она наконец.

— Я старался.

— Получилось.

— Спасибо. — Нгуро помолчал. — А теперь иди спать. Завтра — снова урок.

Нейтири встала. Она уже пошла, когда Нгуро окликнул её — тихо, почти шёпотом:

— Нейтири.

— Что?

— То, что ты делаешь с ней — с Грейс — это важно. Ты строишь мост. Мосты строят не воины и не вожди. Мосты строят те, кто умеет слушать и говорить. Ты умеешь. Продолжай.

Нейтири посмотрела на него — на старого воина, который когда-то ловил её отца, когда тот падал с корней, который учил её читать следы и слышать лес, который никогда не говорил лишнего, но каждое его слово весило как камень.

— Я продолжу, — сказала она.

И пошла. А Нгуро остался сидеть под звёздами — старый, мудрый, знающий, что мосты строят не для того, чтобы на них стоять, а для того, чтобы по ним идти.