Гора ветров (гет)

Она хорошо помнила, как это было. Помнила, как они впервые встретились на горной дороге в Тирион, — была зима, и бушевала страшная гроза, а он стоял на обочине, вымокший до нитки, и вспышки молний озаряли его улыбающееся худое лицо. Помнила, как затормозила рядом с ним и помогла ему взобраться в повозку, где он, улегшись на мешки с яблоками, сразу же заснул. Кузня ее отца находилась прямо на въезде в город. Она возвращалась от своей тетки — в этом году огромная старая яблоня в их саду принесла необычайный урожай, и она захотела поделиться им с братом и его семьей...

Он всегда пах яблоками. Сначала ей казалось, что его волосы и одежда пропитались их духом, пока он спал в повозке, — когда через час он выбрался наружу, чтобы помочь ей вести лошадь, она едва не задохнулась от нахлынувшего на нее аромата. Но когда и все на следующий день он вышел к завтраку в доме ее отца, неся с собою тот же, теперь едва уловимый, яблочный запах — она начала догадываться, что здесь что-то не так. Яблоками запахло в мастерской ее отца, когда он пришел туда в первый раз с просьбой об ученичестве. Махтан нахмурился, глядя на него, сомневаясь, что худые руки юноши способны удержать кузнечный молот, — однако, его опасения развеялись, когда он увидел старшего сына короля за работой. С тех пор, сколько она себя помнила, в кузне почти всегда пахло яблоками, а она по запаху научилась определять, был ли он здесь или нет.

Она помнила найденные на своей постели маленькие дикие розы, которые

почему-то едва слышно отдавали яблоками. Помнила яблочные огрызки и ореховую скорлупу, случайно найденные в кустах под окном — немое свидетельство того, что он успел побывать и здесь. Помнила золотую подвеску в виде половины яблока, сделанную с удивительной точностью, которую он якобы забыл на столе в ее мастерской. Другая половинка яблока висела у него на шее. Помнила, как на следующий год в день осеннего равноденствия он подкараулил ее в саду и, улучив момент, вжал спиной в ствол яблони, — с такой силой, что спелые, похожие на огненные шары, плоды посыпались с ветвей на землю. Она пыталась вырваться, пыталась позвать на помощь, но он был неумолим, и его узкие губы долго блуждали по ее шее и груди, а дрожащие руки гладили лиф ее платья, никак не решаясь проскользнуть вовнутрь. В конце концов он, весь взмокший от волнения, отпустил ее и пересохшими губами прошептал:

— Я не могу больше терпеть. Я завтра же пойду к Махтану и попрошу твоей руки.

— Я не согласна, — замотала головой она, чувствуя, как внутри у нее все сжимается, а щеки предательски краснеют. Он опустился на колени и прижался щекой к ее животу, обхватив ее ноги своими длинными, жилистыми руками:

— Я никуда не уйду. И ты никуда не уйдешь. Если ты будешь сопротивляться, я сделаю все, чтобы добиться тебя.

И, подняв на нее умоляющие светлые глаза, спросил:

— Ты ведь будешь моей женой?

— Нет, — ответила она, до последнего борясь с собственным желанием упасть в его объятия прямо здесь.

— Я неприятен тебе? — в его голосе, до этого таком уверенном, засквозило сомнение. Она не выдержала, засмеялась и погладила его по голове, взъерошив непослушные темные волосы:

— Ну нет, что ты, как ты вообще можешь быть неприятен?

Он театрально приподнял бровь:

— Да? Тогда почему же ты говоришь мне "нет"?

— Потому что — нет.

Он легонько толкнул ее на траву, а сам, усевшись у нее в ногах, принялся расшнуровывать ее ботинки.

— Что ты делаешь? — изумилась она.

— Сейчас увидишь.

Он стащил с ее ног узкие ботики, и, бережно отставив их в сторону, взял в руки одну ее ступню, осторожно размял белые тонкие пальчики, провел ладонью по подошве, а затем кончиками пальцев — по щиколотке и выше, оголяя икру и коленную чашечку. Девушка сидела, закусив губу от странного ощущения , начинающегося в области пупка и продолжающегося ниже. Она чувствовала, как напрягается ее лоно, как твердеют нежные, еще не знавшие ничьих прикосновений, соски. Когда он, наконец, коснулся губами ее колена, она не выдержала и тихо охнула. Он победно улыбнулся:

— Неужели ты позволишь, чтобы кто-то другой ласкал тебя так же?

Девушка почувствовала, что больше не в силах держаться, и, уронив голову в колени, расплакалась от стыда и непонятного, неведомого ей счастья.

— Не плачь, — ласково сказал он, подползая к ней и прижимая ее к себе.

Она с размаху залепила ему пощечину, а сама, подхватив стоящие рядом ботинки, вся в слезах убежала в дом.

Ее отец давно догадывался о том, что происходит между его дочерью и учеником, поэтому нимало не удивился тому, что на следующий день Куруфинвэ заявился в его гостиную, распространяя вокруг себя душный аромат свежих яблок, и, запинаясь и кусая губы от волнения, сообщил ему о своих намерениях касательно Нерданель. Она в это время стояла за дверью и рыдала, но, когда отец позвал ее, вышла, утирая слезы передником, и на его вопрос сквозь зубы ответила:

— Я согласна.

И, все еще плачущая, оказалась в объятиях Куруфинвэ, тотчас же подоспевшего к ней.

— Не трогай меня! — взвилась она, когда он, счастливый и трепещущий, прижался к ней и уткнулся носом ей в шею. — Тебе еще никто не давал права меня трогать!

После заключения помолвки он пропал почти на год. Она догадывалась, почему, но молчала и терпела, не давая себе права сорваться и побежать к нему. Лишь следующим августом, войдя в свою мастерскую, она вздрогнула, почуяв знакомый запах, а потом его большая ладонь закрыла ей глаза и высокий приглушенный голос произнес:

— Догадайся, кто.

— Засранец! — воскликнула она, поворачиваясь к Куруфинвэ и бросаясь к нему на шею. — Где ты пропадал весь год?! Неужели надеялся, что я сама к тебе прибегу?!

Он слегка смущенно улыбнулся, а потом со всей неожиданностью заявил:

— Я помыл голову.

— Да ну, — расхохоталась она, запуская пальцы в его волосы, — что-то непохоже. Как было на голове невесть что, так и осталось.

— Но я правда ее помыл, — продолжалнастаивать на своем он. — Специально для тебя, между прочим. Тебе не нравится?

— На твоих волосах, — усмехнулась она, — все равно ничего не заметно. Хоть что ты с ними делай — так и останутся черными, как уголь. Даже на ощупь не становятся мягче.

Он счастливо жмурился, пока она ерошила пальцами его волосы и чесала его за ухом, как кота. Наконец, стряхнув с себя полусонное блаженство, он открыл глаза и заявил:

— Я кое-что делал все то время, пока меня не было. Кое-что для тебя. Если ты пойдешь со мной, я покажу тебе это.

— А далеко оно ? — поинтересовалась нолдиэ.

— Не очень. Пойдем, я уверен, что тебе понравится.

Нерданель ничуть не удивилась, когда Куруфинвэ привел ее к воротам небольшого двухэтажного дома, стоящего на краю ущелья, через которое был переброшен узенький плетеный мостик. Сказать по правде, ее будущее жилище ей даже понравилось, — неприметное снаружи, внутри оно оказалось очень просторным. Куруфинвэ еще не успел его обжить и как следует обустроить, — переехал он, судя по всему, совсем недавно. То тут, то там Нерданель натыкалась то на неубранные леса, то на куски наждачной бумаги, то на емкости с морилкой. Но даже в таком, еще незавершенном, состоянии дом выглядел очень уютным. Балки, пол и плинтуса были отделаны золотистым деревом; в паре мест нолдиэ заметила роспись на стенах — золотые и бежевые побеги, словно языки огня, бежали по теплой белой штукатурке. Нерданель ходила по дому, прикидывая, как еще можно было бы его украсить, -ее художественный ум моментально находил себе применение при виде неустроенных жилищ, — когда Куруфинвэ подошел к ней с длинным лоскутом материи в руках.

— Сейчас я завяжу тебе глаза, — пояснил он. — Хочу сделать сюрприз. Обещай не подглядывать, хорошо?

— Хорошо, — кивнула нолдиэ, поворачиваясь к нему спиной.

Приятная, бархатистая материя мягко легла ей на веки. Куруфинвэ провел ее по коридору, затем осторожно — по лестнице; затем они остановились, и он, сняв повязку с ее глаз, сообщил:

— Можешь смотреть.

Нерданель открыла глаза. Сначала она не поняла, что перед ней, — просто множество оттенков света — желтого, теплого оранжевого, зеленого, розового — затянули ее в свой сияющий водоворот. Но по мере того, как ее взор прояснялся, Нерданель начинала понимать, что же она видит.

Это было окно. Огромное, круглое, во всю стену, оно было составлено из множества разноцветных стекол, образующих узор в виде громадного, великолепного цветка. Здесь были все оттенки розового, красного и пурпурного; середину цветка и края его листьев украшал золотисто-желтый; изумрудная зелень листьев переходила в едва зеленоватый оттенок фона. Нолдиэ стояла, пораженная и восхищенная, чуть приоткрыв рот и высоко подняв тонкие, дугообразные брови. Она никогда не была красавицей — высокая, с крупными чертами лица и очень большими, слегка навыкате, зелеными глазами, доставшимися в наследство от бабушки-ваниэ, она не производила впечатления ни женственности, ни мягкости. Но сейчас, стояперед огромным витражом и глядя на него сияющими от восхищения глазами, она была поистине прекрасна.

— Как это красиво, — наконец, выдохнула она. — Лучше и не бывает.

— Я хочу, чтобы эта комната была нашей комнатой, — сказал Куруфинвэ, обнимая ее сзади. — Здесь мы будем творить то, что прекраснее любых сокровищ в мире. Ты ведь хочешь творить вместе со мной?

— Да, — Нерданель повернулась к нему, сияя улыбкой. — Да, я хочу творить вместе с тобой.

— У нас будут самые прекрасные дети, Нерданель, — прошептал нолдо. — Они будут волшебниками, мастерами и ювелирами. Они будут нести свет, они будут дарить радость, они останутся в памяти живущих навечно.

— Да, — прошептала она, обвивая руки вокруг его шеи. — Так и будет.

Она помнила, как он внес ее на руках в комнату после того, как состоялась их свадьба. Как дрожащими пальцами он терпеливо расшнуровывал ее корсаж, как оказались у него в руках ее белые крепкие груди. Как он любовался ее телом, словно совершенной статуей, покрывая поцелуями каждый его сантиметр; как бешено стучало его сердце, когда он впервые пробовал двигаться в ней — осторожно, еще неумело, сильно напрягая бедра и плечи. Как он переживал, что в первый раз не смог продержаться долго, как она успокаивала его, лежащего рядом с ней на ее плече. Как незаметно пролетали дни и месяцы, и каждый вечер их ждало все то же — огромное окно во всю стену, просторная комната, озаренная разноцветными бликами, и слияние друг с другом — полное нежности и страсти,

с бесконечно долгими поцелуями и жаркими объятиями, когда было мало всего, — и прикосновений, и дыхания, и движения, и хотелось все большего и большего, но тело оказывалось неспособным принять такое количество счастья. Она помнила, как он положил ладони на ее начавший округляться живот, улыбаясь загадочно и счастливо, как его губы блуждали по ее телу, откликаясь на каждое движение крошечного существа внутри нее. Как с пронзительным криком открыл глаза их первенец — зеленые, как у матери и беспокойные, как у отца. Как счастлив был Куруфинвэ, когда малыш впервые положил свою крошечную ручку на его ладонь и улыбнулся. Как родились один за другим еще четверо, как впервые зацвела посаженная старшим яблоня, как самый младший, ее любимчик, принес домой слабо повизгивающий мохнатый комок с глазами — черными бусинами. Как во время шестой беременности ей было трудно ходить последние месяцы, и он приносил ей еду наверх, и, прикасаясь к ее животу, говорил, что, должно быть, на этот раз будет что-то совсем особенное. Как он сидел рядом с ней всю ночь, пока она производила на свет это "особенное" — им оказались два чудесных голубоглазых малыша, и их друзья и соседи потом ходили смотреть на них — как так, сразу два?!

Теперь все это было неимоверно далеко от нее, хотя, казалось, что стоило только протянуть ладонь — и оно легло бы в нее само маленьким светящимся камешком, навроде тех, что он создал когда-то. Когда-то давно. Двенадцать лет казались Нерданель пропастью, разделившей их. Он ушел, и его дети ушли за ним, — те самые, прекраснейшие из прекрасных мужчин, все, как на подбор, красавцы и мастера своего дела. Они ушли, изгнанные своим народом, влекомые недосягаемым, — тою прекрасной мечтой, что явилась Куруфинвэ на глазах у всех, когда он принес показать людям свое творение. Она стояла, высокая и невесомая, вся сотканная из невыразимо белого и необычайно мягкого сияния, и синий туман окутывал Ее фигуру. Протянув свою руку навстречу трясущейся руке Фэанаро, Она коснулась кончиками пальцев его пальцев и низким, мелодичным голосом, от которого по коже у присутствующих волнами забегали мурашки, произнесла:

— Будь славен, мастер, впустивший в мир красоту! Пусть отныне она сияет вечно, и ни нечистые руки, ни нечистые помыслы не посмеют замарать ее!

— Благодарю тебя, Высокая! — прошептал пораженный Куруфинвэ, вставая на колени перед Ней. — Позволь мне служить Тебе вечно; позволь мне оставить все и идти за Тобой, позволь мне отдать Тебе эти камни, ведь только Тебя, единственной на свете, они достойны!

— Нет, — покачала головой Высокая, и в ее серебристом голосе послышалась печаль. — Если бы мне нужны были звезды, я бы создала их сама. Но их привел в мир ты, а значит, они нужны здесь. Оставь их, пусть они светят всем, пусть все любуются их красотой. И сам оставайся здесь. Когда-нибудь придет твое время, и ты окажешься на небе, если еще будешь этого хотеть.

— Повинуюсь тебе, Высокая, — Куруфинвэ низко склонил как всегда взъерошенную черную голову.

И прекрасное видение, кивнув, медленно растворилось в воздухе, вознесясь светящимся паром куда-то к неведомым высотам. Все стояли, как громом пораженные, не в силах прийти в себя от щемящего чувства высоты и радости — и лишь у Нерданель внутри поселилась печаль. Ей стало казаться, что все это время была для Фэанаро лишь очередным трофеем, достижением из списка его побед. Ему всегда хотелось самого лучшего, самого совершенного. И теперь, увидев Высокую, он был готов оставить всю свою прежнюю жизнь ради Нее, такой прекрасной и недосягаемой.

— Я оставляю тебе дом, — сказал он перед тем, как уйти. — Для тебя я строил его, но теперь мне придется его покинуть. Ты свободна, можешь делать все, что пожелаешь, и постарайся не держать на меня зла.

— Я даже не знаю, что о тебе думать, — ответила Нерданель, устало прислоняясь к притолоке. — Ты великий мастер, ты был прекрасным мужем все это время, но теперь я ненавижу тебя. Ты использовал меня, как используешь все вокруг, для достижения своей цели. Я родила тебе детей; теперь ты забираешь их у меня, а меня саму оставляешь ни с чем.

— Это не так, Нерданель, — тихо отозвался он, низко опустив голову. — Сейчас ты не понимаешь меня; но поверь, когда-нибудь ты сумеешь даже простить...

— Убирайся, — сквозь зубы произнесла она, стараясь не заплакать. — Убирайся прочь. Чтобы ноги твоей больше здесь не было.

И он ушел, уводя с собой всю свою семью, — она уже не принадлежала к ней, не была ее частью. Когда он ушел, она еще долго бродила по опустевшим комнатам, — одинокая, сломленная, потерянная. Ей было незачем здесь оставаться, и он прекрасно это знал. И поэтому она ушла, — ушла туда, откуда когда-то явилась сюда, чтобы ничто больше не напоминало ей о прошлом. Прошлое и впрямь долгое время не давало о себе знать. С сыновьями она виделась редко, на улицу выходила лишь в случае необходимости — и жизнь текла своим чередом, и ничто не волновало — впрочем, и не радовало тоже. Устав от жизни одинокой затворницы, она решилась наконец выйти в свет — и тотчас же прошлое вернулось, и предстало перед нею во всей красе. Нерданель стояла, прижавшись к стене, и молила провидение лишь об одном — чтобы он прошел мимо, чтобы не заметил ее, чтобы не понял, что это она. И в то же время, какая-то часть ее существа, напротив, стремилась к нему. Она украдкой наблюдала за Куруфинвэ, стоящим к ней вполоборота, и отмечала про себя, как же похудел и осунулся он с того времени, как они расстались. От прежнего, сильного и устремленного ввысь существа осталась лишь сутулая тень с плохими зубами, тощими длинными руками со змеящимися по ним синими венами и лихорадочно блестящими льдинками запавших глаз. В какой-то момент он повернулся к ней. Их взгляды встретились, и нолдэ выпрямилась, откинув голову назад — ей не хотелось показаться Фэанаро сломленной, не хотелось, чтобы он подумал, будто бы она скучает без него. Куруфинвэ несколько секунд смотрел на нее, не говоря ни слова, но в его внезапно посветлевших глазах читалась грусть. Затем он приоткрыл рот, и только через мгновение, надтреснутым, словно извиняющимся голосом, спросил:

— Как ты?

— Неплохо, — ответила Нерданель, стараясь сохранить самообладание. — Жду подругу.

И, немного помолчав, спросила:

— А ты сам — как? Как дети? Справляетесь?

— Справляемся, — как можно беспечней ответил нолдо, но Нерданель почувствовала горечь в его голосе. Неловко улыбнувшись, она привычным движением протянула руку, чтобы заправить Куруфинвэ за ухо выбившую прядь — и тотчас же одернулась. Он заметил ее движение и только грустно улыбнулся:

— Если хочешь, как-нибудь приходи. Я не против иногда тебя видеть. Да и ты, думаю, тоже. Приходи; нам найдется, о чем... поговорить.

— И это все? — горько усмехнулась она. — Это все, о чем ты хочешь меня попросить?

Фэанаро какое-то время молчал, сосредоточенно глядя в пол. Было видно, что он борется с собой. Борется с той частью, которая все еще тянулась к Нерданель, все еще хотела обнять ее, прижать к себе, крикнуть — не уходи! Я буду скучать по тебе, посмотри, я умираю, я чахну без тебя; от меня осталось-то — всего ничего, да и оно скоро улетит, развеется по ветру, словно пепел соснового полена, которое сжигают в середине зимы; пожалуйста, обними меня, закрой собой от этой пустоты, от мечты, недосягаемость которой так больно сжигает меня! Но Куруфинвэ не закричал. Медленно подняв голову, он посмотрел на свою бывшую супругу спокойными, страшно непроницаемыми глазами, и произнес:

— Да, это все, о чем я хочу тебя попросить.

— Хорошо, — кивнула Нерданель, словно досадную лишнюю нить, обрывая просящийся наружу крик. — Когда-нибудь я обязательно зайду к тебе. А теперь — мне надо идти. Меня, наверное, уже заждались. Хорошего тебе вечера.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и быстро зашагала в противоположную сторону.

— Хорошего вечера, — пробормотал Фэанаро, провожая стремительно удаляющуюся нолдиэ растерянным взглядом.

Дойдя до уборной, Нерданель всхлипнула и облокотилась о стену, медленно сползая по ней. Страшнее всего была даже не холодность ее бывшего супруга. Страшнее всего было то, что он все еще тянулся к ней. Нолдиэ прекрасно понимала это, но ничего не могла поделать.

— Все-то вам мечтать, — прошептала она, прижимаясь лбом к шершавой поверхности стены. — Все-то вам мечтать.

Мимо прошла высокая светловолосая девушка в розовом. Увидев сползающую по стене Нерданель, она остановилась и приблизилась. На ее лице читались тревога и любопытство.

— Что с тобой? — спросила она, пытаясь заглянуть нолдиэ в лицо. Нерданель подняла голову и, увидев вопросительно глядящие на нее светлые глаза, только усмехнулась, наморщив нос:

— Да, собственно, ничего. А что ты хотела спросить? Тебя что-то беспокоит?

— Я подумала, что тебе плохо, — простодушно ответила девушка. Бывшая супруга Куруфинвэ узнала ее — это была подружка Финдарато Инголдо, которую тот привел с собой на праздник. Несмотря на то, что возрастом девушка была старше самой Нерданель, выглядела она, как едва оформившийся подросток — такое же милое, открытое личико, полные губы, стремительная, слегка подпрыгивающая, походка. Живи она среди нолдор все это время, ее бы посчитали небольшого ума, — но девушка не была нолдиэ, и легкая недалекость ничуть ее не портила. Нерданель снисходительно улыбнулась и поправила прическу:

— Да нет, отнюдь. Все в порядке, девочка. Иди себе, веселись да танцуй; твой возлюбленный тебя ждет. А о том, что будет дальше, не думай. Таким, как ты, вредно много думать.

— Но ты неправильно меня поняла! — воскликнула девушка. — Я правда могла бы помочь! Может быть, выслушать... Или посоветовать что-нибудь... Я не хотела обидеть, поверь!

— Мне не нужны ничьи советы, — холодно отозвалась нолдиэ. — Иди себе, веселись да танцуй; твой возлюбленный тебя ждет. А о том, что будет дальше, не думай. Таким, как ты, вредно много думать.

— Но ты неправильно меня поняла! — воскликнула девушка. — Я правда могла бы помочь! Может быть, выслушать... Или посоветовать что-нибудь... Я не хотела обидеть, поверь!

— Мне не нужны ничьи советы, — холодно отозвалась нолдиэ. Излишняя участливость светловолосой разозлила ее. — Зато у меня есть для тебя один маленький совет: не суй свой нос, куда не просят. И поменьше верь мужчинам. Они все говорят, что будут рядом вечно, однако, это не так. Есть Та, которая выше, которая лучше всех нас, — когда-нибудь Она позовет твоего мужчину, и, если его дух высок, он уйдет, повинуясь ее зову. Впрочем, думаю, твоему красавчику это не грозит.

И, выпустив пар, Нерданель гордо вскинула голову скрылась в уборной, оставив ошеломленную ваниэ стоять с открытым ртом.

В зале в это время было весело. Третья часть танцев только что закончилась; все разбрелись кто куда — к столам с выпивкой и закуской, к фонтанам, чтобы освежиться — в них заходили прямо в одежде, брызгаясь и хохоча, — к скамьям, стоящим у стен. Желтые газовые фонари из вощеной бумаги, словно причудливые цветы, покачивались под потолком. Кто-то поскользнулся на пролитом вине и с улюлюканьем проехался по полу; где-то взвизгнула девушка, увидевшая случайно залетевшее насекомое. Финдарато сидел на фонтане, опустив в него ноги , и смотрел на покачивающиеся отражения огоньков. Внезапно упавшая на воду тень заставила его повернуть голову.

— А, Майтимо, это ты, — улыбнулся он, увидев старшего кузена. — Здравствуй.

— Здравствуй, — рыжий присел на парапет рядом с Финдарато, внимательно на него глядя. — Как отдыхается? Весело тебе?

— Ну да, — пожал плечами тот, сбитый с толку его вопросом. — А тебе? Может быть, мне кажется, но ты какой-то подавленный сегодня...

— Есть такое, — меланхолично протянул Нэльо, глядя куда-то в фонтан. — Знаешь, я давненько хотел сказать тебе одну вещь, только случая подходящего не было. А тут иду, и вижу — ты. Дай, думаю, подойду, спрошу, как дела. А заодно и душу, так сказать, облегчу.

— Так говори, — Финдарато внимательно на него посмотрел. — Я весь внимание. Что-то стряслось?

— Да нет, ничего не стряслось, — медленно, с расстановкой ответил Куруфинвион. — Просто я хотел спросить...

И совершенно неожиданно для Финдарато выбросив руку вбок, рыжий ухватился за волосы своего собеседника и, столкнув его в фонтан, начал топить.

— Что... что ты делаешь?! — взвыл маленький архитектор, кое-как освободившись от хватки Нэльо и отскочив от него на добрых пять футов, разбрызгивая кругом воду. — Ты совсем рехнулся?!

— Нет, я в полном порядке, — прошипел Высокий, наступая на него, — а вот кое-кому, мне кажется, скоро не поздоровится.

— Да ты сдурел, — покрутил пальцем у виска Инголдо, пятясь назад. — Какая муха тебя укусила? Что я тебе сделал?

— Да так, — Нэльо схватил с близлежащего столика канделябр, намереваясь запустить им в Финдарато. — Ничего особенного, кроме того, что увел у меня возлюбленную прямо из-под носа. Никогда тебе этого не прощу. Думаешь, твоя хорошенькая мордашка что-то решает? Да ты ведь даже молота не поднимешь, козявка! Не говоря уж о других вещах...

— Так, Нэльо, спокойно, спокойно, — ошарашенный Инголдо выставил вперед руки. — Я ничего не знал, клянусь тебе. Во всяком случае, Амариэ мне ничего не говорила. Давай ты успокоишься, и мы найдем ее и все выясним.

— А она и не должна была тебе ничего говорить, — мрачно отозвался Майтимо, ставя на место канделябр. Его гнева, как всегда, хватило на считанные секунды. — У нас ничего и не было. Мы даже кольцами не обменивались. Я боялся, что отец будет против, и решил подождать, а тут ты.

Финдарато открыл рот и уставился на него круглыми глазами. Затем потряс головой и промовил:

— Слушай, я правда не знал, что все настолько серьезно.

И, немного подумав, горестно вздохнул:

— В любом случае, только ей решать, с кем остаться. Если она выберет тебя, я обещаю, что не стану с тобой соперничать, отойду в сторону.

Проходящие мимо эльфы, между тем, с подозрением косились на выясняющих отношения юношей, но интересоваться у них, что же, собственно, происходит, не решались. Мало ли, по какой причине могут ссориться княжеские сыновья? Однако, внезапно показавшийся на горизонте Румиль кардинальным образом изменил ситуацию. Заметив наших героев, он понял, что здесь творится, скорее всего, что-то очень интересное, и быстрым шагом направился к ним. Майтимо и Финдарато переглянулись и вздохнули.

— Молодежь, у вас что-то случилось? — спросил Румиль, подходя. Он был в изрядном подпитии; на его шелковой ярко-синей тунике красовалось громадное пятно от вина, а носок левой туфли был испачкан чем-то зеленым. — Может, я могу вам быть полезен?

— Нет, учитель, — покачал головой Финдарато. — Мы всего лишь поспорили над одной, ээээ... философской проблемой. В сущности, ничего интересного.

— О, философские проблемы я люблю! — радостно воскликнул Румиль, и, неловко взмахнув рукой, столкнул стоявший поблизости светильник, тот самый, которым Нэльяфинвэ собирался запустить в золотоволосого архитектора. — Мне кажется, что вместе мы разберемся со всем наилучшим образом! Надо только... Надо только сначала выпить, — с этими словами учитель стихосложения, приобняв Рыжего за шею и ухватив Финдарато за рукав туники, потянул обоих к виднеющейся неподалеку бочке эля.

Нэльо, выглянув из-за спины Румиля, состроил младшему товарищу страшную гримасу. Тот замотал головой и пожал плечами, — мол, не знаю, что и делать. Таким образом, разговор с Амариэ откладывался на неопределенное время — избавиться от Румиля, в особенности, подвыпившего, не представлялось возможным.

Между тем, погода начинала портиться. В открытые окна Большого Зала стал задувать какой-то совершенно невообразимый, очень холодный, нетипичный для начала лета, ветер, а небо потемнело и нахмурилось. Впрочем, никто из находившихся в Зале не обратил на это внимания. Все были заняты выпивкой, танцами и своими делами.

* * *

Он всегда хотел идеальную. Всегда хотел лучшую, самую высокую, самую светлую, самую прекрасную.

Но Мироздание было несправедливо к нему с самого начала. Ему, такому уверенному, сильному, покорителю страшных глубин и сияющих высот, предпочли золотого змейку, глупого мальчишку-певца, звонкого и легкого. Так не должно было быть, — он всем существом противился этому, он мучался, — но Мироздание и сам Единый были глухи к его мольбам, и всякий раз, когда он обращал свои глаза в бесконечность, та отвечала ему сдержанным молчанием. В этом молчании не было злобы; в нем не было и гордыни — вся злость и гордыня были в нем самом, и оттого ему казалось, что Единый молчит потому, что недолюбливает его. Однако, это было не так. Все вообще было не так, как он думал; в глубине своего существа он, должно быть, понимал это — но его разум, ослепленный желаниями, не желал этого принять.

Тогда к нему впервые пришла Она. Сначала он не видел Ее; потом Ее образ стал все более явственно проступать сквозь тонкие ткани материального мира. Мысли и образы закручивались в вихри, сначала робко, только пробуя существовать, а потом и вовсе стали преследовать его везде. Он не пытался освободиться от них. Повсюду он видел Ее. Она являлась ему в каждой мелочи; в танце пылинок в луче света, и в блеске начищенного бокала, и в пении птиц было что-то от нее, — или это он творил Ее сам, беря понемногу от каждого элемента, от каждого образа, от каждой мысли.

Когда он впервые увидел Ее, Она была прекрасна. Она вошла, рассыпая кругом снопы света, и ее округлый, молочно-белый живот и большие, торчащие упругие груди дышали сладким вожделением — Она желала быть взятой, Она желала, чтобы с Ней делали все, что угодно, переплавляли ее в тысяче нег и радостей, всякий раз лепя Ей новое лицо. Он с радостным вскриком кинулся к Ней. Отчужденный, не знавший ни ласки, ни нежности, он утонул в Ней, и наполнил Ее своим семенем, — еще и еще, и казалось, что конца и края нет этому сладостному счастью. "Это то, что я должен был сделать, Единый! — кричал он, запрокинув лицо в небо. — Мне было предначертано сделать то, что Ты велел мне! Посмотри — я даю жизнь новым существам; и эти существа будут лучше, совершеннее, прекраснее всего, что когда-то было сотворено!"

Но не было существ; не было ничего, и лишь его семя, его жизненная сила, извергалась из него впустую в Ее ненасытное лоно. Тогда он в ужасе понял, что Та, на кого он возгалал слишком большие надежды — бесплодна. Она была пуста, и ее глаза, когда он наконец-то, впервые за долгое время заглянул в них, оказались мертвы и черны. В ужасе он оттолкнул Ее от себя — но это оказалось не так просто сделать. Из-за Ее спины внезапно высунулась еще одна пара рук и крепко схватила его; а когда он попытался вырваться, еще две длинные, синюшные конечности вцепились в него, и он понял, что теперь больше не сможет освободиться.

Сначала он был в отчаянии, но потом подумал, что даже это можно использовать себе на пользу. Она, как и он сам, была одержима рождением новых существ, — в ней не было ничего, чего не было бы в нем самом, — и он подумал, что, быть может, как раз на этом Ее и удастся провести.

— Есть два Дерева, — сказал он Ей как-то раз, словно невзначай обмолвившись. — Возьми их Свет, и ты сможешь зачать.

В какой-то степени он и сам верил в это. Правда, теперь, увидев истинную сущность своей — возлюбленной? супруги? творения? — он не слишком хотел заводить от этого существа детей. Но отступать было уже некуда. Он сам призвал Ее в мир. И сам должен был разбираться с Ней.

И вот теперь он стоял и смотрел, как Она, давясь и урча, пила светоносный сок из Золотого Дерева, прокусив острыми зубами его кору. Он сам поражался тому, как у нее, такой, в сущности, небольшой, получается так лихо высасывать такое количество сока — свет убывал с катастрофической скоростью, а Ей все было хоть бы хны. Все пропадало в Ней, словно в бездонной бочке, а Она оставалась такой же высохшей, длинной, как богомол, и пустой. Насытившись Золотым, Она перешла к Серебряному.

Неизвестно, где в это время были все майар Дарующей Жизнь и где была она сама. Вероятно, все они ушли на праздник, а может быть, попрятались в ужасе, увидев Ее, хотя он сомневался, что майар Йаванны способны на страх. В любом случае, им с Ней никто не мешал.

— Хорошо, — сказал он Ей, когда с Деревьями было покончено, а она повернула голову к нему и и вопросительно уставилась на него своими пустыми глазами-бусинами. — Теперь нам остается взять самую малость. Ты ведь поможешь мне?

* * *

— Ты — дьявол! — глаза Куруфинвэ пылали; нижняя губа тряслась. Он был страшен. Ноло облизнул губы. Его холодные серые глаза сузились.

— Не я здесь одержим духами, — ледяным тоном бросил он. — Одержим здесь кто-то другой.

Раздался страшный вой, похожий на кошачий крик; Фэанаро в два прыжка очутился рядом с ним, и, дрожащими руками вытащив из ножен клинок, приставил его к горлу брата.

— Повтори, — прошептал он, — что ты только что сказал.

Нолофинвэ ничего не ответил, даже бровью не повел. Присутствующие замерли, затаив дыхание. Фэанаро не убрал клинка, хотя его руки и тряслись, а в глазах полыхало безумие вперемешку со страхом. Нолофинвэ был уверен, что его брат боится, но не мог понять, чего.

— Повтори! — страшно закричал Куруфинвэ. От этого крика все, кроме Нолофинвэ, вздрогнули; но тот продолжал стоять неподвижно, словно ледяная статуя.

Первым не выдержал Финвэ. Он подошел к сыну сзади, и, взяв его за локти, мягко оттащил от Иноголдо; Фэанаро, на глазах приходя в себя, выронил меч и закрыл лицо руками. Нолофинвэ опустил голову, тупо уставившись на сверкающий на полу клинок, который словно борозда, отделил его от брата и отца. Куруфинвэ глухо выл и извивался; в конце концов, Финвэ не удержал его, и тот сполз на пол, продолжая рыдать. Мудрейший из князей Нолдор никогда не видел старшего брата таким. Да, он был несдержан и обидчив, да, он часто говорил необдуманные слова и совершал недальновидные поступки; однако, в нем самом никогда не было этого черного страха и отчаянной злобы. Что случилось с ним, почему теперь Нолофинвэ был вынужден наблюдать его — таким?

Ответ пришел, но не сразу. Иноголдо долго размышлял над этим, и в конце концов пришел к выводу, что его брата кто-то сильно испугал. Испугал, возможно, тем, что ему, Нолофинвэ, хочется самому быть верховным королем Нолдор, отодвинув в сторону и отца, и старшего брата; испугал тем, что он постоянно находится рядом с отцом и учится у него, тогда как Фэанаро месяцами пропадал в мастерских и пивных, со своим народом, вдохновенный и счастливый. Нолдор любили его. Если Нолофинвэ выглядел властным и высоким, то Куруфинвэ, то подвижный и порывистый, то задумчивый и замкнутый, то веселый и щедрый, вызывал у них чувство безграничного доверия и тепла. Как часто совсем маленькие детишки, окружив старшего князя Нолдор, висли у него на руках и путались в ногах, прося показать что-нибудь эдакое, — и "дядюшка Куруфинвэ", как его прозвали в народе, запускал в небо светящиеся золотые шары или заставлял их летать между изумленными и восторженными зрителями; пускал огонь от факела по руке, создавал маленькие молнии буквально из ничего... Иногда к нему присоединялся маленький темноволосый майа, — ученик Скорбящей, — и устраивал огненные представления с ним на пару. У мальчика, по правде говоря, получалось лучше; но и Куруфинвэ был не промах. Обычно после таких представлений нолдор расходились по домам и мастерским счастливые и вдохновенные, и работалось, и думалось им лучше.

Сейчас же от "дядюшки Куруфинвэ" не осталось почти ничего. Это был испуганный, озлобленный, неприятный тип с визгливым голосом и горящими бешенством глазами. От такого хотелось защищаться — но подчиняться ему было страшно. Это существо было способно на все ради достижения цели.

Поэтому никто не стал возражать, когда Фэанаро и его подданных было решено изгнать из племени. Они ушли, гордые и сплоченные, — пожалуй, Нолофинвэ никогда не видел народа сплоченней, это был не просто один народ — это был живой организм, составленный из множества душ, объединенных одной Целью.

Красные кораллы

Растут в прозрачной воде

Они похожи на звезды, упавшие прямо с неба

Звезды Варды, упавшие к нам с небес

Прямо в воду

Протяни свою руку, попробуй дотронуться

Обожжешься

Красные кораллы дышат

Дышат множеством крошечных ртов

Они растут на камнях, покрывая их серые лица

Посмотри, как красиво колышутся руки их

Когда они тянут их к небу

Они хотели бы вернуться туда

Красные кораллы,

Красные кораллы,

Кораллы кра... — на этом слове Куруфинвэ запнулся, потому что оступился. Впрочем, он не упал, а мягко плюхнулся на скамью рядом с Нолофинвэ и широко улыбнулся:

— Как отдыхается, брат?

— Неплохо, — сдержанно отозвался тот. Черезчур благодушный вид Фэанаро настораживал его; он знал, что за радужным настроением вполне может последовать взрыв. Да и потом, несмотря на то, что формально он простил брата, в душе он все еще был зол на него.

— Прекрасный вечер, правда? — Куруфинвэ сделал попытку приобнять Иноголдо за плечо; тот дернулся и отстранился. Фэанаро не обратил на его движение ни малейшего внимания. Он был пьян; глаза у него блестели, а волосы, похожие на языки пламени, торчали в разные стороны. — Разве это не чудесно, что мы с тобой помирилсь? Я так давно хотел сказать...

Нолофинвэ, собиравшийся состроить страдальческую гримасу, поднял было голову, и внезапно увидел, что в огромном окне на потолке Большого Зала небо не ярко-синее, как обычно, а почему-то — непроницаемо черное, без единой звездочки.

— Что за... — пробормотал он; его и без того большие глаза расширились от изумления. — Куруфинвэ! Да кому я говорю! — его старший брат, как обычно, со скоростью света отвлекающийся на все подряд, потянулся к статуэтке, стоящей на столе. — Посмотри наверх, Куруфинвэ!

— А? — Фэанаро посмотрел сначала на него, а затем наверх. Выражение его лица, до этого бывшее блаженно-невменяемым, в мгновение ока изменилось на изумленное и испуганное. — Что это?! Нолофинвэ, ты когда-нибудь видел такое небо?!

— Надо пойти и проверить, что снаружи; может быть, нам только кажется... — пробормотал Мудрый. — Ты только не кричи на весь зал; а то мало ли, что, народ перепугается почем зазря...

Братья встали со скамьи (Куруфинвэ от удивления почти протрезвел), и тихой сапой, стараясь никого не беспокоить, пробрались к выходу. Снаружи их встретила чернильная, практически непроглядная чернота с завывающим в ней ледяным ветром.

— Что это?! — воскликнул Нолофинвэ. Куруфинвэ хмуро молчал. Второй Финвион стиснул пальцами виски и потер их. Происходящее никак не укладывалось у него в голове.

— Видимо, беда, — пробормотал Фэанаро. — Знаешь, что, давай-ка поступим так. Ты остаешься здесь с людьми. Я же беру коня, светильник и пытаюсь добраться до Форменоса. Чует мое сердце, что там что-то неладно.

— Да подожди ты со своим Форменосом! — воскликнул Иноголдо. — Вот заладил, как заведенный — Форменос, Форменос! Как будто бы твои стекляшки кому-то так нужны!

— Я сейчас не о, как ты изволил выразиться, "стекляшках", — в голосе Фэанаро зазвенела плохо скрываемая обида. — Я о нашем с тобой отце, если ты о нем забыл. И потом, у меня в Форменосе тоже остались люди. Тебя это не смущает?

— Эру с тобой, — махнул рукой Нолофинвэ. — Бери лошадь, езжай, куда хочешь. Только возвращайся поскорее; кто знает, может быть, и впрямь стряслось что-то серьезное?

Куруфинвэ коротко кивнул и скрылся в стороне конюшен. Его брат, еще раз бросив озабоченный взгляд на почерневшее небо, направился было в зал — но не тут-то было.

Послышался чей-то протяжный крик, похожий на свист ветра, и высокая прозрачная фигура, сорвавшись откуда-то сверху, — не то с крыши здания, не то прямо из воздуха — устремилась вдаль, в ту сторону, где, как догадался Нолофинвэ, располагались Деревья. Только сейчас он понял, что же произошло. Они больше не светили. Следом за одной фигурой последовала вторая; заметались золотистые огоньки; где-то зашуршали листья, и весь воздух наполнился таким стоном, что у нолдо едва не подкосились ноги. В ужасе он забежал обратно в зал. Находившиеся там элдар тоже заметили странные метафорфозы с небом и теперь, притихшие и напуганные, сбились в кучки и перешептывались. Рукотвворные светильники плохо разгоняли окружающий мрак. Навстречу Нолофинвэ выбежали Туркофинвэ и Артаресто.

— Отец, что происходит? — глаза у Турко были расширены от испуга; желтый огонь светильников отражался в их темной, как небо над Валинором, глубине. — Ты можешь объяснить, в чем дело?

— Плохо дело, — коротко отозвался Нолофинвэ. — Собирайте людей. Мы уходим отсюда.

Юноши послушно удалились в толпу.

— Где отец, ты видел его? — ко Второму князю Нолдор подлетел встревоженный Куруфинвэ-младший. — Куда он запропастился? Мы все его ищем.

— Он поехал домой, чтобы проведать короля. Только, умоляю вас — не суйтесь за ним, ненужное геройство здесь неуместно. Поезжайте со мной в Тирион. Я не знаю, что происходит, но чую, что стряслось что-то очень скверное.

— Так значит, за нас ты беспокоишься, а отец — пропади пропадом?! — взвился Куруфинвэ. — Да как ты можешь так говорить?! Ребята, собираемся и едем домой, — крикнул он подошедшим к нему Тьелкормо и Карнистиру. — А ты, дядюшка, — он зло посмотрел на Нолофинвэ, — поезжай в свой Тирион. Тебе там сейчас самое место.

— А ну-ка посмотри на меня, — Второго Князя уже давно раздражало фамильное упрямство Куруфинвэ и его семейки, но слова, сказанные Куруфинвэ-младшим, его попросту взбесили. — Посмотри на меня, Куруфинвэ. Ты что себе позволяешь? Я, может быть, и трус, и подлец, — не знаю уж, чему там вас научил ваш отец, в подробности вдаваться мерзко, — но пока что я старше тебя, и поэтому изволь говорить со мной уважительно, и изволь меня слушаться.

— А вот не буду, — горделиво вскинул нос младший Мастер. — У нас пока что свой отец имеется. И дед, который, между прочим, все еще король Нолдор, если ты забыл.

И, не дожидаясь ответа от опешившего от подобной дерзости Нолофинвэ, развернулся и бегом направился к выходу из зала. Братья последовали за ним.

— Идиоты безмозглые, — пробурчал Иноголдо, глядя им вслед. — Просто выставка сказочных недоразумений. Все в отца.

— Прошу прощения, — раздался откуда-то сзади извиняющийся голос. Нолофинвэ обернулся и встретился глазами с худеньким золотоволосым юношей небольшого роста, в прихотливо задрапированном плаще ярко-синего цвета. — Прости, что отвлекаю тебя, дядюшка, но ты не видел здесь мою подругу? Она высокая, светловолосая, в розовом. Уже час ее ищу, и все не могу найти.

— А, Инголдо, — улыбнулся Второй Князь. Малыша Финдарато он любил, — не будучи чистокровным нолдо, тот, тем не менее, отличался незаурядным умом и просто феноменальной вежливостью по отношению к старшим. — Хорошо, что ты пришел. Тут творится Ульмо знает что, я боюсь, что начнется паника. Поможешь мне вести народ, если что?

— Я бы с радостью, но понимаешь ли, дядюшка Нолофинвэ, у меня пропала подруга, — Финдарато, хоть и был вежлив, отличался чрезвычайной настойчивостью. — Я не успокоюсь, пока не найду ее. Пожалуйста, пойми меня правильно.

— Я не думаю, чтобы она и впрямь пропала, — попытался успокоить его князь. — Наверняка она где-то здесь, и пойдет в Тирион вместе со всеми. Ты потом ее найдешь. Сейчас нам нельзя терять ни минуты.

— В таком случае, — ответил Инголдо, — мне очень жаль, но я ничем не могу тебе помочь. Вы уходите, а я пошел ее искать. — И, прежде чем Нолофинвэ успел открыть рот, Финдарато уже скрылся в неизвестном направлении, — только край плаща взметнулся, как сполох синего пламени. Аракано беспомощно потряс головой.

— Ну что такое, — пожаловался он неизвестно кому. — Почему все от меня уходят и никто не хочет мне помочь?! Эти убежали спасать отца и его стекляшки, другой помчался выручать возлюбленную... Я с этим сбродом скоро с ума сойду.

— Дядюшка Нолофинвэ! — хрипловатый баритон, раздавшийся из-за его спины, снова заставил князя Нолдор обернуться. — Вам помощь не нужна?

— О, Руссандол, Всевышний тебя сохрани, — обрадовался Нолофинвэ, в порыве чувств едва не обняв племянника. — Тебя-то мне и надо. Да, если можешь, помоги мне, пожалуйста. Тут народу столько, что всех одному не увести; сможешь взять на себя хотя бы треть?

— Да, смогу, — кивнул старший Куруфинвион. — И треть смогу, и половину. Только скажи, куда подевались все наши. Я их что-то не вижу, как сквозь землю провалились.

— Они ушли следом за отцом, — простодушно пояснил Нолофинвэ. Лучше бы он этого не делал, потому что Нэльо тотчас же взметнулся и воскликнул:

— Как за отцом?! Так что ж ты сразу не сказал? В таком случае, я побежал их искать. Пожалуйста, не сердись на меня, дядюшка Нолофинвэ, я не могу их вот так бросить.

И, как и все предыдущие, Рыжий со страшной скоростью ускакал в никуда. Только его и видели.

— Что поделать, видимо, придется самому, — кисло вздохнул Нолофинвэ. — Эй, Финьо! — увидев проходящего мимо отпрыска, князь нолдор отчаянно замахал руками. — Финьо, разрази тебя гром! Куда ты пошел?! Только не вздумай сказать, что ты не можешь оставить Майтимо одного! Останешься, как миленький, и будешь мне помогать!

И, не дожидаясь, пока слегка опешивший от такой прыти сын ему возразит, Иноголдо схватил его за руку и потащил в толпу.

* * *

Амариэ заблудилась. После встречи с Нерданель около уборной она решила проветриться и выйти. Ей внезапно стало грустно и захотелось побыть одной. Теперь она блуждала в темноте по роще, находящейся неподалеку от зала, и недоумевала, что за напасть свалилась на Валинор.

А в том, что это — именно напасть, не было никакого сомнения. Она видела, как духи Ветра с плачем пронеслись над ее головой в едва-едва светящемся небе; услышала печальный шепот деревьев, оставшихся без света, а значит — и без еды; да и потом, только дурак не догадался бы, что дело худо, если бы на его мир внезапно упала тьма.

Ваниэ было жутко, но она старалась не паниковать. В моменты сильной опасности страх будто бы отключался в ней, и она начинала думать. Вот и сейчас девушка лихорадочно соображала, что же ей предпринять и как выбраться из рощи.

На свое счастье, вскоре она заметила впереди маленький огонек и поспешила к нему. Он оказался в руках у невысокого темноволосого мальчика в длинной серой рубахе. Несмотря на кажущуюся юность, глаза у ребенка были не по-детски проницательными и очень темными, почти черными. Амариэ поняла, что перед нею кто-то из майар, и склонила голову в знак приветствия:

— Здравствуй, добрый дух.

— Здравствуй, девушка, — ответил мальчик, высоко поднимая фонарь. — Кажется, тебя-то я и ищу. Ты потерялась?

— Да, — ответила ваниэ. — Я потерялась. Ты ведь покажешь мне дорогу, если тебе не трудно?

— Более того — я проведу тебя по ней, — маленький майа тепло улыбнулся. — Если ты, конечно, пойдешь со мной.

— Разумеется, я с тобой пойду.

Мальчик кивнул и взял ее за руку. Ладонь у него была теплая и крепкая.

Как ни странно, но очень скоро они вышли к тропе. Мальчик повернулся к Амариэ; его темные глаза сверкнули.

— Ты не знаешь, что случилось? — спросила у него девушка. — И да, кстати, как твое имя? Прости, что не спросила его сразу.

— Ну, — майа призадумался, — на первый вопрос я тебе отвечу не сразу, если вообще отвечу, а вот на второй... Называй меня просто Олорин. Вообще, у меня есть и другие имена, но, думаю, в твоих устах именно это будет звучать наилучшим образом.

— Хорошо, — кивнула ваниэ. — В таком случае, я просто Амариэ. Только у меня нет других имен.

Они прошли по тропе вниз и уже почти приблизилсь к Залу, как вдруг из кустов навстречу им выскочила небольшая темная фигура.

— А! — воскликнула Амариэ. Олорин от неожиданности выронил фонарь; свет в нем заметался и едва не погас. Темная фигура, войдя в круг света, оказалась никем иным, как Финдарато Инголдо. Руки и лицо у него были исцарапаны, а плащ в нескольких местах порвался. Увидев свою возлюбленную в сопровождении майа, нолдо едва не лишился чувств от радости. Он в мгновение ока оказался рядом с Амариэ и заключил ее в объятия — такие крепкие, что ваниэ едва не задохнулась.

— Эй, ну ты чего, — она ласково потрепала его по голове. Олорин смотрел на них и улыбался, но его улыбка не была улыбкой радости. Скорее наоборот — в ней сквозило что-то тревожное и недоброе.

— Ты не представляешь, как я перепугался, — выдохнул Финдарато, прижимаясь к подруге. — Мало того, что свет погас, а тут еще и ты куда-то пропала. Я всю гору излазил, светильник у меня перегорел, я свалился в какие-то кусты... Скорее пойдем отсюда. Дядюшка Нолофинвэ вряд ли успел уйти далеко.

— Если бы не вот он, — девушка указала на молчаливо стоящего рядом майа, — то я бы вряд ли нашла дорогу. Так бы мы и блуждали до сих пор по этому лесу. Знакомься, Финдарато, это Олорин. Олорин, познакомься, это Финдарато.

— Очень приятно, — мальчик протянул нолдо небольшую, но уже крепкую кисть с длинными пальцами. — Надо полагать, что теперь все довольны и счастливы?

— Прости, я не успел поблагодарить тебя, — извинился элда. — Правда, я был настолько испуган, что толком не мог ни о чем думать. Большое спасибо, что помогаешь нам.

— Да не за что, — улыбнулся дух. — Ежели что-то вдруг стрясется — зовите меня. Я всегда помогу.

* * *

— Так ты идешь с ними?

— Да.

Они вдвоем стояли на балконе небольшого здания в Тирионе и смотрели на то, как на площади внизу гудит взволнованная толпа. Прошло около месяца с тех пор, как погасли Древа, а сыновья Фэанаро нашли своего отца лежащим на полу без сознания в вязко хлюпающей темной луже. Чуть поодаль лежало еще одно тело, бездыханное, с разбитой головой, из-под которой и натекла, (как оказалось) кровь. Это был король Финвэ.

Никто не знал наверняка, что именно убило его, но имя "Моргот" с тех пор звучало повсюду. Его произносили шепотом и вслух; казалось, его дух незримо витает над Валинором, несмотря на то, что сам Темный был уже далеко отсюда. Валар не отвечали, когда к ним обращались. Убитые горем, Стихии оплакивали Древа, и воздух звенел от их нескончаемого мелодичного стона.

Тот, кто хотя бы раз видел Стихию в истинном обличье, не забудет этого никогда. Огромная, словно сотканная из тумана фигура, стоящая над тобой, будет смотреть на тебя своими светящимися, нездешними глазами, а за спиной ее будут развеваться огромные, свитые из тысячей сполохов белого пламени, крылья. Пламя будет повсюду; оно будет стекать по телу фигуры и ее одеянию; оно будет лизать землю около ее ног, близлежащие деревья или постройки — но соприкосновение с этим огнем не даст ожога. Случайно сунувший в него руку ощутит лишь легкое покалывание, похожее на тысячи крошечных электрических разрядов, не способных убить или поранить.

Никто не удивился, когда подобная фигура возникла на главной площади в Тирионе. Она была попросту огромна, выше даже самой высокой башни в городе, а пламя, окутываюшее ее, было не белым, а золотым. Голову Стихии венчало подобие короны из того же пламени, а лицо было удивительно гармоничным сочетанием неясных, постоянно меняющихся черт. Запахло озоном; стало легче дышать, и сам воздух сделался словно вкуснее. Эльдар ахнули, сотни возгласов пронеслись над площадью и растворились в золотом сиянии, наполнившем округу. А фигура между тем опустила голову; золотое пламя, окружавшее ее, исчезло, а сама она уменьшилась втрое. Теперь это был просто мужчина огромного роста, в просторном синем балахоне, с удивительно ясными синими глазами. Вместо короны его голову осеняло легкое золотое свечение.

— Повелитель Ветров! — одновременно вырвалось у всех присутствующих на площади. — Величайший из Королей!

Кто-то плюхнулся на колени; впрочем, таких было меньшинство. Остальные просто стояли, запрокинув головы, и в восхищении взирали на явившегося им великого Манвэ, самого Манвэ, Повелителя Ветров и Воздуха, день и ночь сплетающего эелементы в узоры, чтобы ими стало возможно дышать; поющего песни тростнику, и осоке, и зеленой листве; играющего на струнах дождей и бьющего в колокола грома. В Валимаре, в маленьком белом храме, построенном Первыми еще в незапамятные времена, в его честь поставили огромный Громовой колокол — били в него редко, но тот, кому доводилось слышать его звук хотя бы раз, потом не находил себе покоя. Одним из тех, кому довелось собственноручно ударить в него, был князь Нолофинвэ.

Манвэ смотрел на нолдор; нолдор смотрели на Манвэ. Наконец, его уста размокнулись, и низкий голос, похожий на пение тысячи флейт и виолончелей, произнес:

— Я не хочу, чтобы вы ходили туда, Добрый Народ. Останьтесь здесь.

— Но почему?! — крикнул кто-то из толпы. Несмотря на все благоговение, элдар никогда особо не церемонились со Стихиями; впрочем, Стихии не церемонились с ними тоже. — Мы должны вернуть то, что было украдено! Это... это будет неправильно, в конце концов, если мы будем бездействовать!

Судя по голосу, это была неугомонная Нэрвен, младшая сестренка Финдарато. Сейчас она стояла, маленькая, тонконогая и круглолицая, и взирала на Манвэ снизу вверх своими ясными, голубыми, как небо в погожий осенний день, глазами. Необычайно хорошая собой — стройная, с высокой грудью и округлыми плечами, ладная и мягкая, словно сдобная булочка, — младшая из детей Арафинвэ, тем не менее, была чрезвычайно бойким, и, пожалуй, даже командным существом. Ее тоненький, похожий на скрипку, голосок постоянно раздавался то там, то сям, и нолдор постарше хватались за голову — если девчонка уже сейчас так лихо заправляет братьями (всеми, кроме Финдарато) и младшими товарищами, то что же из нее вырастет?!

Манвэ, до этого опечаленный, взглянул на нее и улыбнулся:

— Всему свое время. Только от вас, Добрый народ, зависит то, что будет дальше. Я надеюсь, что вам хватит ума и мужества переждать эти страшные времена, и потом сообща принять верное решение. Не слушайте свой гнев; слушайте милосердие, потому что великодушие присуще вам изначально, а гнев — это то, что, увы, было привнесено после.

— Ты лжешь! — раздался откуда-то еще один голос, надртеснутый и дрожащий. — Ты говоришь неправду сейчас!

Все повернулись туда, откуда он шел. Сквозь толпу, бледный, тощий и похожий на собственную жуткую тень, навстречу Манвэ шел Фэанаро. Его всего трясло; в запавших глазах отражалось страшное пламя; казалось, он вот-вот упадет — однако, король Нолдор и не думал падать. Подойдя вплотную к Манвэ, он остановился перед ним и, задрав голову, крикнул:

— По-твоему, милосердие в данном случае — разумный выход, о Великий? Сидеть и смотреть на то, как этот Враг, это кромешное Ничто распоряжается тем, что принадлежит нам по праву?! И ничего не делать; просто ждать, пока Судьба и Всевышний сжалятся над нами?!

Манвэ печально посмотрел на него, но ничего не сказал. А Куруфинвэ между тем продолжал распаляться:

— Тем более, что я, кажется, знаю, почему ты говоришь так. Да, конечно, — Фэанаро тихо и жутко рассмеялся, — ведь ты приходишься братом ему. Ему, этому вечному ужасу, этому страху, этой ненависти. Тебе жаль его. Ты боишься, что мы причиним ему вред, и потому не пускаешь нас, верно?

Тут даже Манвэ, обычно терпеливый, не выдержал. Его до сей поры спокойное лицо исказилось; в глазах сверкнули молнии, а брови сдвинулись. Он весь потемнел, словно набравшее воду грозовое облако, и пророкотал:

— Тебе не кажется, что ты слишком самонадеян, элда? Причинить вред Темному не так легко, как ты думаешь. Не лучше ли тебе наконец взять себя в руки и прекратить поддаваться страху, что терзает тебя? Поверь, так будет лучше для всех, и для тебя самого — в первую очередь.

— Я не боюсь, — гордо вскинул голову мастер. — Боишься здесь ты, о Великий. Мне же страх неведом. Я потерял слишком много, чтобы чего-то бояться.

— Ты глуп, — лицо Короля совсем почернело, а глаза приобрели очень светлый, почти белый оттенок. Ледяной ветер взметнул волосы и полы плащей стоящих на площади. — Ты настолько запутался в своих страхах и метаниях, что не видишь очевидных вещей. Тем не менее, я скажу тебе, что, несмотря на твои слова о потере всего, ты еще не начинал терять. Ты еще не понял, что ценнее всего; ты нескоро это поймешь. Но я не виню тебя. В конце концов, не я тебя создал.

— Это верно, — отозвался Куруфинвэ. — Не ты меня создал. И не тебе указывать мне, что делать, — как бы ни был могуч ты, Великий, есть на свете сила, что сильнее тебя, есть То, что сильнее всех Стихий и Времени вместе взятых. Я лишь хочу освободить то, что было создано во славу Его, и никто — даже ты, Великий! — не сможет мне помешать!

— Дело твое, — вздохом отозвался Манвэ, и всем показалось, будто бы тысяча ветров вздохнула разом. — Ты говоришь верные вещи, только вот смысл у них — искажен. Не буду тебе мешать, заблуждайся и дальше. Только знай — я против того, чтобы ты вел невинные души в земли, полные смерти и тьмы. Я против того, чтобы ты шел туда сам. Если вы все же решитесь пойти, ни помощи, ни поддержки от нас не ждите. Я все сказал.

И, произнеся эти слова, Манвэ взмахнул рукой и рассыпался на тысячу ярких золотых искр. В воздухе разнеслось благоухание. Нолдор неуверенно переглянулись между собой. Один Куруфинвэ оставался непреклонен.

— Вы слышали, что он сказал? — крикнул он, взбираясь на поставленную на попа бочку. — Он не собирается нам помогать; но нам и не нужна его поддержка! Мы и сами справимся не хуже любого из Валар! Я уверен, мы сможем, мы сумеем это сделать, — нет таких вещей, которые наш разум не мог бы постичь! Вместе мы сделаем это, мы повергнем Врага, мы найдем способ его перехитрить, и сами Валар восхитятся нашей силой и нашим умом!

Он говорил еще долго. Его речь была полна страсти, а глаза, сменившие цвет с серого на темно-синий, отражали огонь факелов. И нолдор верили ему, — им казалось, что у них и впрямь достанет силы на то, чтобы перехитрить самого Моргота, им льстило то, что Фэанаро называл их "великим, избранным народом", который не нуждается ни в чьей помощи и никого не боится — кроме, разве что, самого Единого. Когда речь была, наконец, закончена, изо всех уст вырвался единый восторженный рев, а затем площадь потонула в звоне металла — эльдар били мечами о щиты. Доверишили картину жуткие пляски — опьяненные сознанием своего величия нолдор принялись танцевать, взявшись за руки, неистово кружиться и подскакивать; многие рвали на себе одежду и испускали воинственные крики. Фэанаро стоял на возвышении, как изваяние, и тени, ложась на его лицо, создавали калейдоскоп из причудливых узоров.

— Клянетесь ли вы, что вернете Сокровище любой ценой? — крикнул он.

— Клянемся! — ответили нолдор.

— Клянетесь, что пойдете за мной до конца?

— Клянемся!

— Клянетесь, что убьете любого, кто встанет на пути между вами и Сокровищем?!

— Клянемся!

Заиграла волынка; на площади началось нечто совершенно невообразимое. Народ, носивший прозвище Мудрых, сейчас меньше всего походил на них. Нолдор бесновались, как неразумные дети. Финдарато, стоявший на балконе, с ужасом смотрел на все это. Его возлюбленная, бывшая рядом с ним, крепко обнимала его сзади и гладила по голове, не давая заплакать.

— Я должен с ними пойти, — прошептал он, стискивая ее руку. — Должен же среди них быть хоть кто-то здравомыслящий. Хоть кто-то, кому жажда мести не затуманила разум до потери всякого человеческого облика.

— Я пойду с тобой, — решительно заявила ваниэ. Финдарато медленно повернулся к ней:

— Ты правда этого хочешь? Может быть, тебе лучше остаться здесь? Я так боюсь за тебя.

— Нет, — Амариэ покачала головой. — Я не смогу отпустить тебя одного. Ты там совсем затоскуешь без меня; уж я-то знаю. Пожалуйста, позволь мне пойти с тобой. Я буду согревать тебя, когда тебе будет холодно; я буду лечить тебя, если ты поранишься, я буду петь и плакать вместе с тобой, когда тебе станет грустно. Пожалуйста, позволь мне пойти.

Финдарато смотрел на нее с грустью и нежностью.

— Ты прекраснейшая из всех дев, которых мне доводилось встречать, — сказал он, беря ее руку и зарываясь в нее лицом. — Если ты пойдешь со мной, я обещаю, что буду защищать тебя от всего. Не смотри, что я маленький и мечом владею плохо, — если ты будешь рядом, я ничего не испугаюсь, вот увидишь. Я стану лучшим из лучших ради тебя. Только люби меня, пожалуйста. Не бросай. Я и впрямь с ума сойду, если тебя не будет рядом.

С этими словами нолдо потянулся к ней навстречу; их губы соприкоснулись и спустя мгновение слились в поцелуе. Это было странно — наблюдать ревущую толпу внизу и целующуюся на балконе светловолосую парочку.

— Пользуясь случаем, хотел спросить, — сказал Финдарато, когда они с Амариэ закончили целоваться. — Прости, но мне нужно выяснить это сейчас.

Девушка вопросительно на него посмотрела. Инголдо собрался с духом и выпалил:

— Скажи, это правда, что у вас с Майтимо... ну, что вы собирались пожениться?

— Да, — ваниэ слегка опешила от подобного вопроса но, тем не менее, ответила. — Да, мы собирались пожениться, но дело не дошло даже до помолвки. Его отец был против, насколько мне известно. Хотел, чтобы тот женился только на нолдиэ. В общем, ничего у нас не вышло.

— Ты еще любишь его? — продолжал допыываться Финдарато. Амариэ недоуменно на него посмотрела:

— Нет, а с чего ты решил? Если бы я любила его, я бы не была сейчас с тобой. Зачем ты задаешь такие вопросы?

— Прости, — нолдо виновато опустил голову. — Просто Майтимо... Он во время праздника подошел ко мне и принялся выяснять отношения. Я подумал, что там все серьезно, а я, выходит, чужую невесту увел... ну и.

— Глупости, — встряхнула волосами Амариэ. — Ни у кого ты меня не уводил. Хватит верить всякой чепухе. Мало ли, что Нэльо тебе скажет? Может быть, ему отец разрешил, а он теперь бесится, что я не стала ждать, пока он, наконец, решится сделать мне предложение...?

Финдарато немного помолчал, опустив взгляд. Затем поднял на возлюбленную ставшие совершенно отчаянными голубые глаза и спросил:

— Но почему же ты не стала ждать? Почему ты решила быть со мной? Чем я лучше?

— Просто Нэльо я не люблю, — ответила девушка, глядя ему в глаза. — А тебя люблю. Вот и все. Хватит меня ревновать.

Финдарато ничего не ответил — только зажмурился и, закусив губу, прильнул к ней.

* * *

Никто не ожидал, что все будет именно так.

Когда король Арафинвэ и его подданные, идущие позади всех, вошли в Гавани, их встретила зловещая тишина. На улицах не было ни души. Нолдор шли, притихшие и напуганные этой тишиной, ежесекундно оглядываясь вокруг, словно боясь, что вот-вот на них выскочит нечто страшное. Нечто не выскочило, но, дойдя до причала, эльдар поняли наконец, в чем дело.

Всюду была кровь. Кровь — и вповалку лежащие друг на друге тела. Нолдор застыли в ужасе; кто-то пронзительно вскрикнул — многие из народа Арафинвэ, подобно их князю, имели жен из телери. В мгновение ока стала понятна воцарившаяся в Гаванях тишина. Возможно, оставшиеся в живых Мореходы попрятались кто куда и теперь не желали выходить, но это было, в сущности, неважно.

— Этот полоумок уплыл без нас, — послышался чей-то надломленный, хриплый голос. Арвфинвэ и его спутники разом повернулись в ту сторону, откуда он шел. Сам Нолофинвэ стоял перед ними, опершись о колонну; его лицо не выражало ничего, кроме усталого отчаяния.

— Это... он сделал? — полушепотом спросил золотоволосый князь. Нолофинвэ кивнул:

— Он самый. Чтоб ему, псу вероломному, не доплыть.

Однако, подумав, добавил:

Впрочем, нет. Пусть уж лучше он доплывет. Скорей всего, потом отправит с кораблями кого-то из своих.

— Зная, какой ценой достались эти корабли, — Арафинвэ вздрогнул, — я на них не сяду.

— Тогда скажи мне, как ты собираешься добираться. Может быть, пешком, по льду? — ехидно поинтересовался у него брат.

— Я вообще никак не собираюсь добираться. Я иду назад, — тихо ответил золотоволосый князь. Нолофинвэ горько усмехнулся:

— И это все, на что ты способен? Вернуться назад и жить прежней жизнью после всего, что было сделано?

— Сделано не нами. Фэанаро наш брат; но мы к нему не привязаны. Мы не обязаны отчитываться за его промахи. И останавливать его — тоже не обязаны.

— А наш отец, Арафинвэ? Как же наш отец? Разве ты простишь Морготу его смерть? И даже не попробуешь отомстить?

— Месть бессмысленна. Как и все, что мы затеяли. Здесь уже и так слишком много крови, а будет — еще больше. Я не желаю убивать себе подобных. И не понимаю, зачем ты так рвешься туда, где тебе придется это делать.

— Я обещал помочь ему. Все-таки, несмотря на все ужасы, им совершенные — он мне брат. И я не могу бросить в беде ни его самого, ни его детей.

— Он сам выбрал эту беду. Он мог не торопиться. Мог подождать и выбрать более мудрое решение, однако предпочел идти напролом. Ноло, послушай меня, не дури. У тебя тоже есть дети. С ними может случиться все, что угодно. Если уж идешь ты сам — то пусть хотя бы дети останутся.

— Вообще-то, — раздался из-за спины Арафинвэ чей-то звонкий голос, — я все равно собираюсь пойти за дядюшкой Ноло, даже если ты за ним не пойдешь, отец. Прости, но в этом случае я не разделяю твою позицию.

Арафинвэ открыл было рот от неожиданности, а его старший отпрыск, тем временем, вышел вперед и, окинув взглядом собравшихся, продолжил:

— Я приношу свои извинения за столь неожиданную дерзость. Просто не могу молчать. Дядюшка Ноло, — он умоляюще посмотрел на Второго князя, — возьмите меня с собой, пожалуйста. Пусть отец не идет, он, должно быть, и впрямь нужнее здесь, ведь есть и те, кто не смог пойти и остался. Но мне нужен этот поход. Я сердцем чувствую, что нужен. Вам наверняка понадобятся целители... да и архитекторы — тоже, а я как раз захватил с собой все чертежи, которые у меня есть.

— Финдарато, — Арафинвэ с укоризной посмотрел на сына. — Хоть ты-то меня не убивай. Мало мне Фэанаро, теперь еще ты рвешься Эру знает куда. Ты ведь даже драться-то толком не обучен. Какой тебе поход?

— Отец, я должен, — маленький архитектор был настойчив, как никогда. — Я чувствую, что мне надо туда, понимаешь? Помнишь, как ты говорил мне, чтобы я слушал свое сердце?

— Помню, — вздохнул Арафинвэ. — Ноло, что ты скажешь на это?

— Я ничего не имею против, — пожал плечами тот. — Только я, пожалуй, тоже не понимаю, что Финдарато забыл в этом походе. Уж кому оставаться- так это ему. У него здесь подруга...

— Я тоже с ним иду, — Амариэ вышла вперед и, подойдя к возлюбленному, взяла его за руку. — Ни за что его не оставлю.

— И я, и я его не брошу! — крикнула Нэрвен, выбегая из-за спины отца и беря брата за другую руку. — Как хотите. Хоть связывайте — убегу следом.

— Ну, тогда уж и мы с ним, — Артаресто, Ангарато и Айканаро один за другим вышли к брату — все выше его едва ли не на голову, — и встали за его спиной. Тут Арафинвэ не выдержал, и, чуть не плача, воскликнул:

— Куда же вы собрались?! Вот так, все разом? Оставляете меня одного?

— Не бойся, отец, — улыбнулся Айканаро. — Говорят, что светловолосым везет больше. Так вот — пусть нам повезет.

— Да, пусть нам повезет! — поддержала его Нэрвен. Арафинвэ, уже не сдерживая слез, подошел к ней и крепко ее обнял.

— Береги себя, мой храбрый воробушек, — сказал он, целуя ее в лоб. — И вы, ребята, тоже себя берегите. Вам непременно должно повезти.

Так разошлись два клана Нолдор, и Арафинвэ со своими подданными вернулся в Тирион, а Нолофинвэ похоронил убиенных в Гаванях и двинулся дальше, к побережью — ждать вестей от Фэанаро.

Однако, прежде чем они приблизились к воде, случилось еще кое-что непредвиденное.

Когда эльдар уже почти вышли из Гаваней, внезапно подул сильный ветер. Подруга Финдарато, идущая рука об руку с ним, вдруг вздрогнула и прижалась к нему.

— В чем дело? — спросил у нее нолдо.

— Ничего-ничего, все в порядке, — ответила Амариэ, но ее глаза продолжали сохранять настороженное выражение. — Мне почудилось, что кто-то меня зовет.

Они шли последними. Когда все уже вышли из Гаваней, Финдарато и Амариэ на мгновение задержались под аркой, от которой на песчаный пляж спускались мраморные ступени. Сердце у нолдо отчего-то ныло. Он повернулся к возлюбленной и посмотрел ей в глаза:

— Скажи мне, ты точно хочешь пойти за мной? Ведь еще не поздно вернуться назад.

— Я пойду, — лицо ваниэ дрогнуло, но через секунду снова приобрело спокойное и решительное выражение. — Я точно хочу пойти. Там будешь ты. Значит, я тоже должна там быть.

И, сказав так, она собиралась было прильнуть к Финдарато, чтобы поцеловать, — но не тут-то было. Чей-то оклик, раздавшийся из-за спины, заставил ее обернуться.

— Стой! — Олорин, несшийся к ней со всех ног; споткнулся и едва не упал, но удержал равновесие и продолжил бег. — Стой, кому говорят!

Он подбежал к слегка опешившим Финдарато и Амариэ и остановился рядом с ними, переводя дыхание. Затем поднял голову и выдохнул:

— Я хотел сказать... Финдарато, прости, я должен сказать это сейчас. Только не обижайся, пожалуйста.

— С чего я должен обижаться? — нолдо нахмурился. — Что-то стряслось? Говори же.

— Я хотел сказать, — майа взглянул на стоящую рядом с ним ваниэ, — что Амариэ не пойдет с тобой. Ей туда нельзя.

— Но почему?! — взвилась девушка. — Почему нельзя?! Ты что, тоже считаешь меня слабой и ни на что не годной?!

— Спокойно, — Олорин выставил вперед ладонь. — Не сгущай краски. Дело не в твоей слабости, а в том, что тебе просто туда нельзя. Нельзя, понимаешь? Ты нужна здесь.

— Чем я могу пригодиться здесь? — воскликнула Амариэ, чуть не плача. Финдарато стоял молча, но на его лице за это время сменилась целая гамма эмоций. Здесь были и разочарование, и обида, и гнев, и какое-то странное, отрешенное спокойствие. Затем он поднял голову и тихонько коснулся локтя возлюбленной.

— Амариэ, — позвал он. Девушка повернулась к нему. В ее глазах стояли слезы.

— Я хочу пойти с тобой, — всхлипнула она. Сейчас она напоминала капризное дитя, которому не дали любимую игрушку. — Я не должна оставаться здесь. Я хочу быть рядом с тобой. Финдарато, скажи ему, что я не останусь.

Нолдо продолжал смотреть на нее, но ничего не говорил.

— Ну что ты молчишь?! — воскликнула девушка. — Что ты молчишь? Неужели ты тоже хочешь, чтобы я осталась?

В ответ Финдарато шагнул к ней и крепко ее обнял. Его лицо ткнулось ей в плечо. Затем он поднял глаза на Амариэ и тихо произнес:

— Пожалуйста, постарайся простить меня.

И в следующий момент поцеловал ее.

Их губы соединились в последний раз. Они долго стояли неподвижно, не желая отпускать друг друга, — но потом, пусть нехотя, им пришлось разжать объятия. Финдарато стоял, держа свою возлюбленную за руку, и смотрел на нее. По его щекам струились слезы.

— Я знаю, что так надо, — прошептал он. — И ты, ты тоже знаешь это. Пожалуйста, прости меня. И — помни. Мне неважно, выберешь ли ты кого-то другого, или же останешься верна мне. Просто помни. И я буду помнить. Это единственное, что мы можем сделать.

— Ты идиот, — сквозь слезы произнесла ваниэ. — Вот так просто берешь и отказываешься от меня. Как ты можешь говорить, что я найду кого-то другого?

— Я клянусь, что не возьму в жены другой девы, — Финдарато посмотрел на нее с горечью и нежностью. — Но ты — женщина. Как я могу требовать того же от тебя?

— Я назло тебе не буду ни с кем, — ответила Амариэ. Затем, вытерев рукавом слезы, зачем-то полезла в заплечный мешок, и спустя мгновение достала оттуда какой-то сверток.

— Возьми, — сказала она, протягивая его Финдарато. — Все собиралась отдать, и забывала. Теперь не забыла.

Финдарато нерешительно принял сверток и развернул его, а развернув — ахнул. Затем осторожно расправил большое полотнище и набросил его на плечи.

— Какой теплый, — произнес он, кутаясь в плащ. — И какой легкий. Только вот жаль, что тут так темно. Я не могу определить его цвет.

— Он зеленый, как трава, — мягко и грустно отозвалась Амариэ. — Как изумруды с Суле-Инга. Тебе должно понравиться.

— У меня тоже есть кое-что, — нолдо порылся в кармане и вытащил оттуда маленький мешочек. — Вот. Делал к свадьбе, вот только будет она, судя по всему, еще нескоро.

В мешочке оказался изящный перстень с небольшим блестящим треугольным камешком. Амариэ долго вертела его в руках, не решаясь надеть, и в конце концов надела на безымянный палец левой руки. Затем они с Финдарато обнялись, и долго стояли так, пока Олорин, все это время молча наблюдавший за происходившим, не дотронулся до плеча ваниэ и не произнес:

— Пора.

— Пора, — взохнула та. — До свидания, Финдарато. Я обещаю всегда помнить тебя.

— До свидания, Амариэ, — отозвался тот. — Я говорю "до свидания", а не "прощай", потому что надеюсь вернуться. Я правда очень надеюсь вернуться.

И, сказав так, он медленно повернулся спиной к оставшимся стоять под аркой ваниэ и Олорину, и начал спускаться по лестнице. Амариэ смотрела ему вслед до тех пор, пока его маленькая, устало бредущая фигурка не скрылась из виду за прибрежными валунами. Только тогда девушка позволила себе отвернуться и, сев на мостовую, тихо заплакать.

— Не плачь, — сказал Олорин, присаживаясь рядом с ней. — Я знаю, сейчас мои слова, скорее всего, будут бесполезны, но я правда хочу попросить тебя, чтобы ты не расстраивалась. Все будет хорошо, вот увидишь. Все будет настолько хорошо, что ты даже не поверишь, что это происходит на самом деле.

— Ничего уже хорошо не будет, — сквозь слезы ответила Амариэ.

— Пойдем, — майа поднялся на ноги и тронул ее за плечо. — Если ты думаешь, что сможешь просидеть здесь и проплакать до скончания веков, то ты ошибаешься. Я, вообще-то, не просто так тебя оставил.

— А зачем же? — от удивления ваниэ даже перестала плакать, и подняв голову, посмотрела на Олорина.

— Пойдем со мной, и ты все увидишь сама, — многозначительно улыбнулся майа.

* * *

Он всегда хотел самую лучшую.

Даже сейчас какой-то частью своего существа он продолжал верить, что глубоко-глубоко внутри она все еще та же идеальная возлюбленная, которой он Ее представлял.

Но это было не так.

Это было лучшее соитие за всю историю его бытия. Искры и молнии летали вокруг них, и сама земля гудела, когда они сливались воедино. Он хохотал, запрокинув голову, и Она вторила ему своим визгливым, совершенно не женским, смехом, — пока, наконец, момент их соединения не был завершен ярчайшей вспышкой. Вечность спустя, открыв глаза, он перевел взгляд на Нее. Она стояла перед ним, обнаженная и прекрасная, и ее живот на глазах раздувался, принимая устрашающие размеры. Он радостно улыбнулся — свершилось! — а Она, плотоядно облизнувшись, протянула к нему тонкую руку и пропела:

— Дай мне то, что у тебя в руке, любимый, и я смогу родить тебе чадо.

При упоминании о Камнях его ладонь, о которой он успел позабыть, отозвалась ноющей болью. Он с трудом разжал пальцы. В его окоченевшей, скрюченной руке лежали три сияющих орешка, таких невинных, таких прелестных, что его глаза, никогда не знавшие слез, невольно зачесались. Он вспомнил, как когда-то давным-давно на него смотрел Фэанаро, — тогда, когда еще не подозревал о его истинной сущности, и с интересом внимал всему, что Темный ему рассказывал. Глаза у него были точь-в-точь как эти орешки, — такие же светлые, сияющие и наивные, пронзительные в своей чистоте. Затем он посмотрел на Нее. Она стояла, глядя на него своими пуговичными глазами, и ему внезапно стало мерзко от ее алчного вида, — если Стихии вообще могут испытывать отвращение.

— Прости, — глухо, через силу выводя слова, ответил он. — Я не отдам тебе Орешки. Они не для тебя. Они нужны мне, чтобы осветить дорогу детям. Моим детям.

Слово "моим" он подчеркнул, давая понять Ей, что Она здесь, в общем-то, и ни при чем — он сам сотворил ее, сам влил в нее жизнь, сам привел ее к этим злосчастным Древам, чтобы она, напитавшись их соком, смогла зачать. Она зашипела и ударила его по руке, — но он не выронил орешки, только крепко сжал кисть, а затем, размахнувшись, кулаком заехал Ей по скуле.

Раздался страшный крик; Она, отшатнувшись, сначала схватилась за пораненную щеку, а затем, повернувшись к нему, встала на четвереньки, подобралась, как кошка, и выбросила из-за спины две лишние пары рук. Теперь, тощая, с раздувшимся животом, передвигаясь на восьми конечностях, Она напоминала гигантского паука. Приглядевшись, он понял, что это и есть паук, — огромный, серый, с лоснящейся шкурой, он неумолимо приближался к нему. Он сделал шаг назад и оперся спиной о дерево.

— Отдай, — не то просипела, не то пробулькала Она.

— Обойдешься, — огрызнулся он. В следующий момент липкая нить, вылетевшая неизвестно откуда, обвила его запястье и с силой дернула. Он вскрикнул и упал на четвереньки, но Камни из руки не выпустил, а Она, торжествуя, выпустила еще одну нить, которая обвилась вокруг его талии, и с урчанием поволокла его к себе.

Он мельком вспомнил, что паучихи съедают своих самцов после спаривания. Это всегда казалось ему забавным, но только теперь до него дошел смысл этой маленькой — шутки? Нет, предостережения. Она и впрямь собиралась съесть его. Когда ее торжествующее лицо с разинутой пастью и глазами-бусинами было уже совсем близко, он понял, что надо что-то делать.

А в следующий момент закричал.

От этого вопля задрожала земля; с гор, грохоча, покатились камни, а деревья изогнулись под немыслимыми углами, а некоторые и вовсе сломались. Она задержалась, недоумевая, что же произошло — а из-под земли, тем временем, в нескольких местах вырвались языки огня, и огромные пылающие фигуры, сомкнувшись в круг, хором приветствовали своего повелителя.

Он был спасен.

* * *

— И еще одну, — сказала женщина, оплавляя низ у свечи и ставя ее на небольшой каменный приступок.

Был май, и в открытое окно башни задувал свежий ветер с моря. Улицы Альквалондэ с утра были полны народу, — все спешили кто куда, на ярмарку или в гости, и воздух звенел от веселых, летящих ввысь голосов. Она выглянула в окно, глубоко вдохнула и улыбнулась. Вот уже несколько столетий она следила за этим маяком, каждый день исправно зажигая на нем все новые и новые свечи, подписанные именами ее близких, друзей и просто знакомых. У каждого имени была своя история и свой образ, и она верила, что свечи, зажигаемые ей в маленькой комнате на верхнем этаже маяка, помогут тем, кого она помнит и о ком просто слышала от кого-то, вернуться домой невредимыми.

И многие возвращались. Возвращались, пройдя сквозь смерть, и обнимали своих жен, и смотрели в глаза детям, выросшим в их отсутствие. Для некоторых душ, впрочем, было недостаточно простого желания или доброго слова, — так было, например, с Куруфинвэ Фэанаро, который и по сей день находился в Мандосе — слишком много крови было на его руках, и всей памяти о нем было недостаточно, чтобы его вернуть. Но родственники и дети ушедших продолжали приходить на маяк, и просили ее зажечь свечу для умершего или находящегося в изгнании, — и она зажигала, и если свеча перегорала — меняла ее. Больше трех тысяч свечей горело в комнате на маяке; они стояли на полу, на каменных столах, на приступках, на полках, — а сверху, с потолка, спускались тонкие серебряные нити с нанизанными на них хрустальными колокольцами. Хранительница свечей спала на небольшом ложе, сооруженном для нее под окном, на невысоком помосте. Больше в комнате ничего не было.

Когда-то она была милой девочкой с остриженными чуть ниже плеч вьющимися волосами, легкая на подъем и всегда готовая смеяться. Но теперь девочки больше не было. Вместо нее была высокая, худощавая женщина с глубоко запавшими зелеными глазами и толстой косой до самых пят, — она не стригла волосы с тех пор, как Нолдор ушли в Исход. Под крышей ее башни гнездились маленькие белые совы, и она знала их всех по именам, и разговаривала с ними, как если бы они были людьми. Народ Альквалондэ считал, что она немного тронулась умом за все годы, проведенные в башне.

— Говорят, — рассказывали телерийские матери своим сыновьям, — что она ждет возлюбленного, который много веков назад ушел на войну, и все никак не может его дождаться. И она не дождется его, пока мир не изменится — а изменится он еще ой как нескоро...

И мальчики слушали и запоминали, и, многие, возмужав, пытали счастья в башне, — но каждый из них возвращался ни с чем. Не так давно у студентов Альквалондэ даже появилась традиция "хождения на маяк", которой обычно посвящали первый день лета. Заключалась она в том, чтобы подняться по крепкому плющу, увивающему маяк по самую крышу, и, заглянув в окно башни, увидеть ее загадочную обитательницу. Не все отваживались на это. Обычно самые смелые (и самые легкие) студенты, поколебавшись, все же лезли на маяк, — но либо останавливались на полдороге, испугавшись, что плющ их не выдержит, либо все-таки долезали до окна и заглядывали в него. Когда смельчак возвращался, товарищи обступали его и начинали расспрашивать:

— Ну что, как? Видел ее?

— Ага, видел, — отвечал воодушевленный вниманием студент, — у нее глаза, как у кошки, светятся.

— Да все ты врешь! — возмущались товарищи. — Как у обычной женщины могут светиться глаза?

— А она не обычная женщина, — парировал смельчак, — она особенная. Вот ее в башне и держат, чтобы не удумала чего.

Обитательница башни, слушая их разговоры из своего окна, обычно тихо смеялась, а иногда — сбрасывала сверху что-нибудь вкусное, вроде леденцов или крошечных печений в бумажной обертке. Студенты чрезвычайно радовались таким подаркам и, запрокинув головы вверх, кричали:

— Спасибо!

Так проходили день за днем, год за годом, век за веком. Она уже и забыла думать о том, что может быть какая-то другая жизнь. Но однажды, проснувшись утром, она поняла, что воздух пахнет по-другому. Как именно — она еще не поняла, и поэтому не стала волноваться раньше времени, а тихо встала, приготовила завтрак в нижней комнате, поела и отправилась наверх — проверять свечи, зажигать погасшие и менять догоревшие. Лишь к вечеру осознание накрыло ее. Она тихо вскрикнула и осела на пол, держась за сердце. А спустя мгновение — обняла колени и навзрыд заплакала.

Ее возлюбленного больше не было.