Ург’аш и духи перепутья (джен)

-

Часть первая: «Корабль, который скрипел на все лады, или Почему не стоит доверять гоблинским картам»

-

Если вы когда-нибудь плыли на гоблинском ледоколе через Море Скорби в разгар зимы, вы знаете: это не путешествие, а проверка на прочность. Судно носило гордое имя «Ржавый Талант», и, судя по состоянию корпуса, талант этот заключался исключительно в умении не разваливаться на части вопреки всем законам физики. Каждые полчаса где-то что-то скрипело, булькало или с грохотом отваливалось, и команда, состоявшая из дюжины гоблинов с безумными глазами, привычно латала пробоины, не отвлекаясь от игры в карты. Капитан — щуплый зеленокожий тип по имени Кранкль Шустрила — уверял пассажиров, что «это абсолютно нормально для судна такого класса», но Угги подозревал, что нормально это только для судов, построенных из контрабандных деталей и ржавых гвоздей. Где-то в глубине трюма, за грудой ящиков с надписью «ОГНЕОПАСНО: НЕ КАНТОВАТЬ, НЕ ДЫШАТЬ, НЕ СМОТРЕТЬ», что-то ритмично тикало, и звук этот очень напоминал часовой механизм. Кранкль на вопрос о тиканье ответил, что это «сверчок», и поспешил сменить тему.

— Оптимизм — это хорошо, — философски заметил Зин'джи, свешиваясь через борт и наблюдая, как ледяные глыбы проплывают мимо, — но я бы предпочёл, чтобы корпус был сделан из крепкого дерева, а не из дерьма и палок. И чтобы то, что тикает в трюме, не было свёрнуто в рулон с фитилём.

Клешня Судьбы, чей панцирь всё ещё носил следы трещин после битвы в Запределье, трещины эти Аларис залила особым составом на основе смолы и толчёных ракушек, так что теперь панцирь напоминал старую, но любовно отреставрированную мозаику, сидел на плече тролля, закутанный в миниатюрный шерстяной шарф, который ему связала Аларис долгими вечерами в Награнде. Шарф был ярко-алого цвета, с крошечной вышивкой в виде языков пламени, эльфийка утверждала, что это руны защиты, но Угги подозревал, что это просто потому, что она любит огонь, и делал краба похожим на очень маленького, очень сердитого ветерана, который прошёл все круги ада и теперь требует уважения и добавки. Клешня шарф ненавидел лютой, испепеляющей ненавистью — каждое утро Угги просыпался от звука, с которым краб пытался стащить его клешнёй, — но мёрз ещё больше, так что выбирать не приходилось. В особо холодные ночи он забирался под шарф целиком, и тогда казалось, что на плече тролля сидит не краб, а шерстяной клубок с клешнями.

Аларис стояла на носу корабля, кутаясь в плащ из плотной чёрной шерсти, подбитый мехом северного волка. Ветер трепал её рыжие волосы, выбивая их из-под капюшона, и она то и дело поправляла очки, которые запотевали от дыхания. Кончики её ушей, острые и бледные, покраснели от холода, но она, казалось, не замечала этого. Вся её поза выражала напряжение — не страх, а скорее сосредоточенность, как у кошки перед прыжком. Она смотрела на приближающийся берег — белую полосу, за которой угадывались острые пики скал и тёмные силуэты башен, — и в глазах её, за стёклами очков, читалось что-то, похожее на мрачное узнавание.

— Нордскол, — произнесла она, и это слово прозвучало как приговор. — Никогда не думала, что окажусь здесь. В академии нам показывали карты этих земель. Старые, ещё довоенные. На них Нордскол был белым пятном с пометкой «здесь водятся драконы». Буквально — так и было написано. И вот я здесь. Водятся ли здесь до сих пор драконы — вопрос открытый, а вот то, что здесь водятся ожившие мертвецы, — факт, подтверждённый разведкой.

— Никто не думал, — отозвался Регар, который сидел на перевёрнутой бочке, зажав меж колен свой молот, и точил его край оселком. Движения его были размеренными и точными, как у человека, который проделывал это тысячи раз. Каждый взмах оселка сопровождался тонким, свистящим звуком, и с лезвия сыпались крошечные искры, гаснущие в морозном воздухе. — Но Король-лич не оставил нам выбора.

После событий в Запределье прошло несколько месяцев. Весть о том, что Плеть снова наступает, облетела Азерот быстрее чумы — гонцы на дракондорах доставили её во все столицы, и с тех пор мир жил в лихорадочном ожидании. Орда и Альянс, забыв на время о распрях, что само по себе было чудом, сравнимым с воскрешением мёртвых, отправили войска на север. Угги, Зин'джи, Аларис и Регар получили приказ явиться в Борейскую тундру, где силы Орды под командованием самой Сильваны Ветрокрылой удерживали плацдарм против бесчисленных орд нежити.

— Сильвана, — задумчиво протянул Зин'джи, когда Регар упомянул её имя. Он произнёс его медленно, словно пробуя на вкус, и поморщился, будто слово оказалось горьким. — Это же та самая... ну, которая... Королева Отрекшихся? Бывшая эльфийка-следопыт, которую убили и воскресили? Я слышал, она может взглядом заморозить кровь. И не в переносном смысле. Говорят, у неё стрелы пропитаны ядом, который убивает даже нежить. И ещё говорят, что она никогда не спит. И никогда не ест. И вообще не делает ничего из того, что делают живые. Как она вообще... ну... функционирует?

— Магией, — сухо подсказала Аларис. — Тёмной магией. Той самой, которую я изучала в академии и за которую меня изгнали. — Она помолчала, поправляя очки, и в голосе её появился оттенок профессионального интереса. — Если верить источникам, её душа была насильно привязана к телу после смерти. Это не некромантия в чистом виде — некромантия создаёт безмозглых слуг. Это что-то более... сложное. Что-то, что сохраняет личность, волю, память. Артас, когда создавал её, хотел не просто слугу — он хотел сломать её, превратить в оружие, которое будет помнить, кем оно было. Это садизм высшего порядка. — Она замолчала, и в глазах её мелькнуло что-то, чего Угги раньше не видел. — Я много думала о Сильване. О том, через что она прошла. И знаете, что я поняла? Что я, со всеми моими проблемами, со всем моим изгнанием и одиночеством, — я счастливый человек. Потому что я всё ещё жива. А она — нет. И никогда не будет.

— Отличная компания, — пробормотал Угги, поёживаясь не столько от холода, сколько от пронзительности этих слов. — Нам как раз не хватало мрачных королев с трагической судьбой.

— Зато у неё есть армия, — резонно заметил Регар, не отрываясь от заточки. — И она знает Короля-лича лучше, чем кто-либо. Артас когда-то был её... — он запнулся, подбирая слово, — ...её командиром. Её врагом. Её убийцей. Она преследовала его через половину мира. Если кто и знает его слабости, то это она. Если мы хотим выжить в этом проклятом месте, её советы будут неоценимы. Даже если эти советы будут поданы с той особой интонацией, от которой хочется застрелиться.

«Ржавый Талант» между тем приближался к берегу. Теперь уже можно было различить детали: частокол из заострённых, почерневших от времени брёвен, сторожевые башни, с которых свешивались сосульки длиной в человеческий рост, и над всем этим — флаг с символом Отрекшихся, сломанная маска, которая трепетала на ветру, словно живое существо. За частоколом, насколько хватало взгляда, простиралась замёрзшая равнина, покрытая снегом — не тем пушистым, праздничным снегом, каким его любят изображать на открытках, а жёстким, колючим, спрессованным ветром в плотный наст, который хрустел под ногами, как битое стекло. Где-то вдалеке, у самого горизонта, поднимались к небу ледяные шпили Цитадели Ледяной Короны — острые, как иглы, и чёрные, как сама смерть.

Угги поёжился. Не от холода — он, как орк, выросший в Долине Испытаний, где зимы не было вовсе, но где летние ночи в пустыне могли быть почти такими же суровыми, — был привычен к перепадам температур. От предчувствия. Того самого, глубинного, необъяснимого чувства, которое Бабка Зула называла «шепотом духов», а Регар — «нюхом на неприятности». Что-то ждало его там, среди этих льдов. Что-то, связанное с его прошлым, с его родителями, с тем пророчеством, которое преследовало его с самого детства. Он чувствовал это так же ясно, как холод, пробирающийся под броню, как вкус соли на губах от морских брызг, как далёкий, едва слышный зов, звучащий где-то на грани слуха.

— Эй, шаман! — окликнул его Кранкль Шустрила, перегнувшись через перила капитанского мостика с риском для жизни, перила угрожающе скрипели. — Готовьтесь к высадке! Через десять минут причаливаем! И помните: в случае опасности спасательные шлюпки расположены... ну, где-то. Если найдёте — ваше счастье! А если не найдёте — что ж, значит, судьба у вас такая. Неблагоприятная.

Зин'джи нервно сглотнул. Кадык его дёрнулся, а пальцы непроизвольно потянулись к амулету, который он носил на шее — простой костяной фигурке краба, вырезанной им самим в минуту особо сильного страха.

— У меня никогда не было счастья, — пробормотал он. — Только неприятности. Крупные. Мелкие. Средние. И те, которые притворяются удачей, а потом кусают за задницу.

Клешня Судьбы издал звук, подозрительно похожий на «и это говорит тролль, который женился бы на эльфийке, если бы она не грозилась превратить его в жабу».

— Я слышал, — обиженно сказал Зин'джи крабу. — И вообще, она грозилась превратить меня в жабу только один раз. Или два. Ну, три. Вчера был четвёртый. Но это не считается — она улыбалась. Почти.

— Я не улыбалась, — донёсся с носа корабля ледяной голос Аларис. — У меня был спазм лицевых мышц. От холода.

— Вот видишь! — прошептал Зин'джи крабу. — Спазм! Это почти то же самое, что улыбка. Особенно если учесть, что у эльфов крови мышцы лица атрофированы за ненадобностью.

— Я всё ещё слышу, — сообщила Аларис.

— Я знаю! — радостно откликнулся тролль.

Корабль тем временем начал замедлять ход, и вскоре раздался глухой удар — корпус коснулся причала. Вернее, того, что здесь называлось причалом: несколько брёвен, кое-как связанных между собой и присыпанных снегом. Сходни были спущены с третьей попытки — первые двое гоблинов, тянувших канат, поскользнулись и улетели в воду, откуда их выловили с помощью багра и отборной ругани, и пассажиры начали сходить на берег.

Угги ступил на землю Нордскола, и первое, что он почувствовал, — это запах. Не просто холод — холод не пахнет, — а запах, который этот холод нёс с собой. Пахло мокрым псом, как он и предполагал, но ещё — старыми костями, прелыми листьями, дымом далёких пожаров и чем-то металлическим, похожим на кровь. И под всем этим — тонкий, едва уловимый аромат, который Угги не мог идентифицировать. Что-то сладковатое, как гниющие цветы. Позже Аларис скажет ему, что так пахнет магия Плети.

— Добро пожаловать в Нордскол, — мрачно сказал Регар, поправляя перевязь с молотом. — Самое гостеприимное место в мире. Если ты мёртв. Если ты жив — извини, дружище, тебе здесь не рады.

-

Часть вторая: «Борейская тундра и её очаровательные обитатели, или Краткий курс выживания среди тех, кто уже не выжил»

-

Берег встретил их пронизывающим ветром, который, казалось, дул сразу со всех сторон. Ветер этот был особенным — он не просто холодил кожу, он забирался под броню, под одежду, под саму кожу, пробирался в кости и оставался там, как незваный гость, который пришёл на праздник и отказывается уходить. Снег хрустел под ногами, сухой и колючий, как толчёное стекло, и каждый шаг отдавался громким скрипом, который, как казалось Угги, был слышен на милю вокруг.

Повсюду, куда ни глянь, простиралась белая пустыня. Она была не ровной — местность то вздыбливалась холмами, то проваливалась в овраги, — но всё это было скрыто под толстым слоем снега, который нивелировал детали, превращая ландшафт в абстрактную картину, нарисованную белым по белому. Единственными ориентирами служили чёрные скалы, торчащие из-под снега, как кости из разрытой могилы, да редкие, скрюченные деревья, которые больше походили на скелеты, чем на живые растения. У одного такого дерева ветви изгибались таким образом, что при определённом освещении оно напоминало фигуру человека, застывшего в безмолвном крике. Зин'джи, увидев его, перекрестился, жест, которому он научился у людей-наёмников и который использовал, не вполне понимая его смысл.

Лагерь Отрекшихся находился в получасе ходьбы от берега — если идти быстро. Но быстро идти не получалось: снег был глубоким, местами по колено, и каждый шаг требовал усилий. К тому же ветер, как выяснилось, дул не просто так — он нёс с собой мелкую ледяную крошку, которая секла лицо, словно тысячи крошечных иголок. Угги натянул капюшон поглубже и пожалел, что не послушал Регара, советовавшего купить в Оргриммаре очки-консервы. У Аларис, впрочем, очки были, но они то и дело запотевали, и эльфийка чертыхалась сквозь зубы на талассийском — языке, который звучал как музыка, даже когда на нём ругались.

Лагерь открылся им внезапно — только что вокруг была белая пустота, и вдруг из метели выступили очертания стены. Стена была высокой, сложенной из тёмного дерева, почерневшего от времени и мороза, и увенчанной рядом заострённых кольев. На кольях, к своему ужасу, Угги заметил головы — не человеческие, к счастью, а какие-то незнакомые, покрытые чешуёй, с выпученными глазами и оскаленными пастями. Трофеи. Или предупреждение. Или и то, и другое.

Над воротами, на специальном пике, торчал череп дракона — видимо, для устрашения. Череп был огромным, размером с хорошую повозку, и пустые глазницы его смотрели на пришельцев с каким-то потусторонним равнодушием. Из пасти черепа свисали сосульки, похожие на клыки, и при порывах ветра они мелодично позвякивали.

— Впечатляет, — сказала Аларис, задрав голову. — Драконий череп над воротами. Интересно, они его сами убили или нашли уже мёртвого?

— Какая разница? — пробормотал Зин'джи. — Главное, что он мёртвый. Надеюсь.

Внутри лагеря кипела жизнь — если можно так назвать суету существ, большинство из которых были мертвы. Отрекшиеся — бывшие люди, эльфы и представители прочих рас, воскрешённые тёмной магией и обретшие свободную волю, — занимались повседневными делами. Кто-то чинил оружие, сидя на корточках у костра и ловко орудуя инструментами, не обращая внимания на то, что с пальцев слезает кожа. Кто-то таскал ящики с припасами — движения их были несколько дёргаными, но удивительно точными. Кто-то просто стоял на посту, замерев, как статуя, и только лёгкое свечение в пустых глазницах указывало на то, что это не элемент декора. От них исходил слабый, но характерный запах — смесь формалина, старой кожи и ещё чего-то сладковатого, неестественного, от чего у живых волосы вставали дыбом. Угги вспомнил, как Бабка Зула однажды рассказывала ему о том, чем пахнет смерть. «Смерть пахнет по-разному, — говорила она. — Своя смерть пахнет страхом. Чужая — победой. А смерть, которая ходит, — пахнет ложью. Потому что она притворяется жизнью, но ты-то знаешь правду».

— Никогда не привыкну, — пробормотал Зин'джи, глядя на то, как один из Отрекшихся, потерявший по дороге руку, она просто отвалилась и упала в снег, спокойно поднял её, приставил обратно, подёргал, проверяя крепление, и пошёл дальше, словно ничего не случилось. Из места соединения торчали какие-то нитки — видимо, руку уже пришивали раньше, и шов разошёлся.

— Привыкнешь, — мрачно сказал Регар. — На войне ко всему привыкаешь. Я однажды видел, как Отрекшийся, которому в бою отрубили голову, продолжал сражаться ещё минуту — тело рубило врагов, а голова, валяющаяся на земле, давала тактические замечания. Подсказывала, кому и что рубить. Говорят, после боя голову пришили обратно, и он до сих пор служит. В разведке.

— Зачем голове в разведке? — спросил Угги.

— Чтобы враги не слышали шагов, — пожал плечами Регар. — Тело идёт, а голова в кустах лежит и наблюдает. Очень эффективно.

Зин'джи позеленел — насколько это вообще возможно для синего тролля. Даже Клешня, который, казалось, утратил способность удивляться ещё во время битвы в Награнде, издал тихий щелчок, который можно было перевести как «что за мир, в котором мы живём, и почему я не остался на пляже в Зангартопи».

Их провели к центральному шатру — массивному сооружению из чёрной ткани, над которым развевался тот же флаг со сломанной маской. Шатёр был огромным, размером с хороший дом, и, в отличие от остальных построек лагеря, казался почти монументальным. Ткань, из которой он был сделан, была плотной, как кожа, и не колыхалась даже под порывами ветра. У входа стояли двое стражей — не Отрекшиеся, а живые орки из гвардии Кора'крон, элитного подразделения, которое подчинялось лично Траллу. Это несколько успокаивало. По крайней мере, эти двое точно были живыми — из их ртов вырывался пар, а на усах поблёскивал иней.

— Шаман Регар Земляная Ярость и сопровождающие, — доложил один из стражей, откидывая полог шатра. — К Королеве.

— Пусть войдут, — раздался изнутри голос.

Голос этот был... странным. Угги не мог подобрать другого слова. Он не был громким — наоборот, тихим, почти шёпотом, — но при этом он проникал, казалось, прямо в голову, минуя уши. Как будто кто-то говорил не с вами, а внутри вас. И от этого голоса по спине бежали мурашки.

Внутри шатра было темно и холодно. Даже холоднее, чем снаружи, — что, казалось бы, невозможно. Единственным источником света служила масляная лампа, стоящая на массивном дубовом столе, заваленном картами, свитками и какими-то приборами, назначения которых Угги не знал. Один из приборов был похож на компас, но его стрелка указывала не на север, а куда-то в сторону, и постоянно дергалась. Другой напоминал песочные часы, только вместо песка в них перетекала какая-то светящаяся жидкость.

У стола, спиной к вошедшим, стояла фигура.

Сильвана Ветрокрылая.

Она была именно такой, какой её описывали легенды, слухи и армейские байки: высокая, стройная, затянутая в тёмные доспехи, которые, казалось, сами были частью её — настолько плотно они облегали фигуру. Доспехи эти были не металлическими — скорее, они напоминали затвердевшую кожу какого-то существа, покрытую замысловатыми рунами, которые слабо светились в полумраке. Её собственная кожа имела синеватый оттенок, какой бывает у тех, кто провёл слишком много времени на холоде — или у тех, в чьих жилах давно не течёт кровь. Глаза её горели алым огнём, буквально: они светились, как два уголька, и в их свете можно было различить зрачки, вертикальные, как у кошки. Длинные, серебристо-белые волосы струились по плечам, как замёрзший водопад, и в них, казалось, запутались снежинки, которые не таяли. На поясе висел лук — тот самый, легендарный, с которым она прошла через смерть и воскрешение. Лук был инкрустирован тёмными рунами, и тетива его, казалось, была сплетена из лунного света. Колчан со стрелами, висящий рядом, был полон, и наконечники стрел слабо светились тем же алым огнём, что и её глаза.

Она повернулась. Движение было плавным, почти неестественно грациозным, как у хищника, который не нуждается в резких жестах, потому что знает: добыча всё равно никуда не денется.

— Шаман Регар Земляная Ярость, — произнесла она, и голос её был подобен ветру, гуляющему по заброшенному склепу: тихий, но пронизывающий до костей. — Я ждала тебя. Ты опоздал на три дня. Я уже начала думать, что ты предпочёл умереть где-нибудь в более тёплом месте.

— Королева Сильвана, — Регар склонил голову, но не низко, а ровно настолько, насколько требовало уважение. — Шторм задержал нас у берегов Зул'Драка. И гоблинский ледокол — это не то судно, на котором стоит спешить. Оно может развалиться от одного неосторожного слова.

— Гоблинская техника, — Сильвана издала звук, который при большом воображении можно было принять за смех. — Помню, как один гоблинский инженер предлагал мне оснастить армию Отрекшихся самоходными катапультами. Катапульты самоходили. Прямо на позиции наших же войск. С тех пор я предпочитаю проверенных поставщиков. — Она перевела взгляд на остальных. — Это твои спутники?

— Ученик шамана Ург'аш, сын Ург'аша и Зарны. Охотник Зин'джи из племени Черного Копья. Магистр Аларис Яркая Искра, исследователь.

Сильвана перевела взгляд на Угги, и ему показалось, что шатёр стал ещё холоднее. Под этим взглядом он почувствовал себя букашкой, которую разглядывают в увеличительное стекло. Алые глаза, казалось, видели насквозь — все его страхи, сомнения, надежды, все те мелкие, стыдные мысли, которые он прятал даже от самого себя.

— Ученик, — повторила она, и в этом слове прозвучала целая гамма: от скепсиса до чего-то, похожего на любопытство. — Молодой. Очень молодой. Слишком молодой для того, что здесь происходит. Я видела, как воины вдвое старше тебя ломались в первый же день. — Она помолчала, продолжая изучать его лицо. — Но в тебе есть что-то. Какая-то искра. Надеюсь, она не погаснет до того, как ты умрёшь. Или после. Смерть, знаешь ли, не всегда конец. Иногда это только начало. — Тень пробежала по её лицу, исказив черты. — Я знаю, о чём говорю.

— Я постараюсь не умирать, — ответил Угги, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось не очень — голос всё-таки дрогнул.

— «Постараюсь», — Сильвана снова издала тот же звук, похожий на смех. — Забавно. Живые всегда «стараются». А мёртвые просто делают. Может быть, поэтому мы побеждаем. У нас нет выбора. Мы уже проиграли самое страшное. Всё остальное — мелочи.

Она подошла ближе, и Угги уловил запах — теперь, на близком расстоянии, он чувствовался отчётливее. Смесь ладана, старой кожи и чего-то ещё — чего-то такого, от чего мурашки бежали по спине, а инстинкты кричали: «Беги!». Но он не побежал. Он стоял на месте и смотрел в эти алые глаза.

— Слушайте внимательно, — сказала она, склоняясь над картой. Длинный, тонкий палец с идеально отточенным ногтем упёрся в точку, обозначенную на пергаменте. — Ситуация такова. Армии Плети наступают по всем фронтам. Здесь, в Борейской тундре, мы удерживаем линию обороны, но с каждым днём это всё труднее. Их главный оплот — Цитадель Ледяной Короны, — она указала на схематичное изображение крепости на севере карты, — но прежде чем мы сможем нанести удар по ней, нам нужно ослабить их силы в окрестностях. Отрезать щупальца, чтобы голова не могла питаться.

Она указала на точку на карте, к северо-западу от лагеря, окружённую схематичными горами.

— Здесь находится Драконий Погост. Древнее кладбище драконов. Много веков назад драконы приходили сюда умирать, и земля здесь пропитана их костями. Теперь Плеть осквернила это место. Король-лич черпает оттуда кости для своей армии — огромные, прочные, идеальный материал для создания костяных големов. Мы должны уничтожить этот источник. Я отправляю отряд, чтобы зачистить погост. Вы пойдёте с ними.

— Мы? — переспросил Зин'джи, и голос его дал петуха. — В смысле, прямо сейчас? Прямо сразу? Без акклиматизации? Без ознакомительной экскурсии? Может, нам сначала покажут, где тут столовая? Или хотя бы где выдают тёплые портянки?

— А вы предпочитаете подождать, пока Плеть накопит силы и сметёт нас? — Сильвана прищурилась, и алые глаза её сузились до щелочек. — Пока костяные драконы, собранные из этих костей, сожрут ваших товарищей? Пока Король-лич лично спустится с ледяного трона и превратит этот лагерь в братскую могилу? Нет, охотник. Время не ждёт. Выступаете завтра на рассвете.

— Но мы только с корабля! — робко заметил тролль. — Мы даже не обедали! У меня ноги замёрзли так, что я их не чувствую! И Клешня, кажется, простудился!

Краб на его плече издал чихающий звук — то ли в подтверждение слов хозяина, то ли просто от холода.

— Вот и отлично, — безапелляционно заявила Сильвана. — Значит, вы не успели замёрзнуть настолько, чтобы потерять боеспособность. Горячий обед получите после битвы. Если доживёте. А если не доживёте — вам уже будет всё равно. Вопросы?

Вопросов не было. Точнее, вопросы были, но задавать их под этим взглядом казалось сомнительной идеей. Сильвана кивнула, отпуская их, и снова повернулась к карте, давая понять, что аудиенция окончена.

Когда они вышли из шатра, Зин'джи сдавленно выдохнул, и пар из его рта вырвался густым облаком.

— Ну и женщина. У меня от неё мурашки размером с кулак. Даже Клешня притих. А Клешня, между прочим, не притихал даже тогда, когда на нас напал тот двухголовый червь в Адском Полуострове!

Краб, сидящий на плече тролля, действительно не шевелился, втянув голову в панцирь и превратившись в абсолютно неподвижный объект. Шарф, повязанный Аларис, делал его похожим на крошечного калеку, готовящегося к неизбежному. Только глаза на стебельках слабо шевелились, отслеживая обстановку.

— Она знает своё дело, — сказал Регар. — И она права: медлить нельзя. Каждый день, который мы теряем, — это ещё один отряд Плети, ещё один костяной голем, ещё одна деревня, стёртая с лица земли. Идёмте. Нужно подготовиться. Проверить снаряжение, перекусить, помедитировать. Я чувствую, что завтра будет жарко. В переносном смысле. В прямом здесь никогда не бывает жарко.

— Подготовиться, — повторила Аларис задумчиво. — Знаете, что мне нужно для подготовки? Горячая вода. Много горячей воды. Я хочу вымыть голову. Последний раз я мыла голову в Награнде, в том горячем источнике. С тех пор прошло три недели. Мои волосы сейчас — это отдельная экосистема.

— Ты хочешь мыть голову в ледяной пустыне? — удивился Зин'джи. — Ты вообще нормальная?

— Я маг огня, — напомнила она. — Нагреть воду — не проблема. Проблема — найти уединённое место, где никто не будет подсматривать. Особенно некоторые синие тролли с крабами.

— Я не подсматриваю! — возмутился Зин'джи.

— Конечно, не подсматриваешь. Потому что если бы подсматривал, ты бы уже был жабой. Маленькой. Синей. С крабом на плече.

— Крабы не живут на плечах у жаб, — заметил Угги.

— Значит, это будет уникальный экземпляр. Магистры академии будут изучать его и писать диссертации.

Клешня на плече тролля издал звук, который можно было перевести как «я не соглашался на диссертацию».

-

Часть третья: «Ночь перед битвой, или То, о чём не рассказывают в героических балладах»

-

Лагерь затихал к ночи. Ветер, днём пронизывающий до костей, теперь выл, как стая голодных волков, швыряя в лица пригоршни колючего снега. Костры, разведённые между шатрами, горели тускло, словно сам огонь боялся привлекать внимание — языки пламени пригибались к земле, и от них было больше дыма, чем тепла. Отрекшиеся не спали — им не нужен был сон, — но двигались меньше, замирали на своих постах, превращаясь в статуи. Только иногда кто-то из них переминался с ноги на ногу или поправлял оружие, и тогда становилось видно, что это не изваяния, а существа — пусть и не живые в полном смысле слова.

Угги сидел на бревне у одного из костров и смотрел в пламя. Бревно было сырым и холодным, но он подложил под себя свёрнутое одеяло, так что сидеть было почти уютно. Рядом сидела Аларис, закутанная в два одеяла и третий плед, который она прихватизировала у какого-то неосторожного интенданта. Её очки запотевали каждый раз, когда она выдыхала, и она то и дело протирала их рукавом, тихо ругаясь на талассийском. Зин'джи, по обыкновению, болтал без умолку, пытаясь заглушить собственный страх. Его голос звучал чуть громче и чуть выше, чем обычно, — верный признак того, что тролль нервничает.

— ...и вообще, что мы знаем о драконьих погостах? Ну, кроме того, что там полно мёртвых драконов? А что, если они не совсем мёртвые? Что, если они — как те, в Чёрной горе, только не из плоти, а из костей? Костяные драконы! Ты представляешь, Угги? Огромные, гремящие костями, с пустыми глазницами, и из пасти у них вырывается не огонь, а... а что у них вырывается? Холод? Лёд? Проклятия? Может быть, они плюются костяными осколками? Или кричат так, что лопаются барабанные перепонки? Я слышал, что драконий крик может убить на расстоянии. А костяной дракон — он вообще кричит? У него же нет голосовых связок! Но магия, она же может заменить голосовые связки, правда? А что, если они не просто дерутся, а ещё и колдуют? Драконья магия — это же очень серьёзно! Даже мёртвая!

— Ледяное дыхание, — рассеянно ответил Угги, не отрывая взгляда от огня. Пламя гипнотизировало его, и он чувствовал, как дух огня, живущий в костре, тянется к нему, словно пытаясь утешить. — Я читал в одной книге, ещё в Долине Испытаний. У Бабки Зулы была целая полка с трактатами по некрологии. Драконы, поднятые Плетью, дышат холодом, который замораживает кровь в жилах. В прямом смысле. Ты замерзаешь изнутри. Сначала перестают двигаться пальцы, потом руки, потом сердце. Ты умираешь стоя. А потом Плеть поднимает тебя, и ты уже сражаешься на их стороне.

— Отлично, — тролль нервно хихикнул. — Просто замечательно. Значит, нас либо сожрут, либо заморозят, либо убьют и воскресят. Разнообразие. Прямо как в меню хорошей таверны — на любой вкус. Мне, пожалуйста, «заморозку». Нет, погодите, «сожрут» звучит как-то совсем неприятно. Можно мне «убить и не воскрешать»? Есть такой пункт?

— Зин'джи, — негромко сказала Аларис, не поворачивая головы, — если ты не замолчишь, я обеспечу тебе четвёртый вариант. «Превращение в ледяную статую». Без участия драконов. Исключительно силами одной раздражённой эльфийки.

— Молчу-молчу! — тролль поднял руки, демонстрируя капитуляцию. — Просто нервы. Знаешь, перед битвой всегда так. Я однажды перед боем с гарпиями так разболтался, что гарпии улетели. Решили, что я сумасшедший. Целая стая. Просто развернулись и улетели. Командир потом говорил, что это была самая эффективная тактика за всю историю отряда.

— Они были недалеки от истины, — пробормотала эльфийка, но в её голосе не было злости. Только усталость. И ещё что-то — Угги не сразу понял, что именно. А когда понял — удивился. Это была симпатия. За всеми своими колкостями и ледяным тоном Аларис, кажется, привязалась к глупому троллю с его крабом.

Регар подошёл к костру и сел напротив, на такое же сырое бревно. Под ним оно жалобно скрипнуло, но выдержало. Шаман положил молот на колени и уставился в огонь. Его лицо, освещённое пляшущими языками пламени, казалось вырезанным из старого дуба — все шрамы, все морщины проступили резче, и в этот момент он выглядел на все свои годы. На все те годы, что он провёл в битвах, походах, странствиях.

— Завтра будет тяжело, — сказал он без предисловий. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась какая-то особая, незнакомая нота. — Драконий Погост — не просто кладбище. Это место, где сама земля пропитана смертью. Там духи молчат. Даже я с трудом слышу их. Тебе, Угги, будет особенно трудно. Ты привык, что духи рядом, что они помогают. Там их не будет. Вернее, они будут, но... другие. Мёртвые духи. Духи, которые сами стали жертвами. Они не откликаются. Они только стонут.

— Я справлюсь, — ответил Угги, сам не очень веря в свои слова. Амулет матери нагрелся на груди, словно она хотела поддержать его.

— Знаю, что справишься, — Регар кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на гордость. — Но я хочу, чтобы ты знал: если станет совсем плохо — отступай. Не геройствуй. Мёртвый шаман никому не нужен. Даже духам. Особенно духам. Духи вкладывают в нас свою силу не для того, чтобы мы красиво умирали. Они вкладывают её, чтобы мы жили и меняли мир к лучшему.

— Вы сами-то часто отступали? — спросил Угги с лёгкой усмешкой.

Регар долго молчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его зрачках, и казалось, что внутри него тоже горит какой-то древний, неугасимый костёр.

— Чаще, чем ты думаешь, — ответил он наконец. — Гораздо чаще. Отступление — это не трусость. Это тактика. Это стратегия. Это умение выбрать момент. Я видел слишком много молодых дураков, которые предпочли умереть красиво, вместо того чтобы жить и сражаться дальше. Знаешь, что общего у всех этих дураков? Они мертвы. И их красивые смерти ничего не изменили. Враги всё так же наступают, мир всё так же в опасности, а мёртвый герой лежит в земле и не может ничего сделать. — Он помолчал, и в голосе его появилась та особая тяжесть, которая бывает, когда человек говорит о личном. — Твой отец был не таким. Он знал, когда нужно отступить. Когда нужно сохранить силы для главного удара. Но в тот раз, у Колючего Холма, отступать было некуда. Выбор был: умереть и унести с собой демона или отступить и дать демону вырваться. Он выбрал первое. Это был не выбор между жизнью и смертью. Это был выбор между двумя видами ответственности. Именно так.

Повисла тишина — та особенная, густая тишина, которая наступает, когда слова исчерпаны, а эмоции ещё нет. Только ветер завывал за стенами шатров, да снег шуршал по ткани, да где-то вдалеке перекликались часовые. Угги смотрел на Регара и думал о том, сколько битв видел этот старый шаман, скольких друзей потерял, скольких врагов убил. И при этом он оставался... человеком. Не чудовищем. Не циником. Просто уставшим воином, который продолжает сражаться, потому что иначе нельзя.

— Расскажите о моём отце, — попросил он неожиданно для себя. — Каким он был? Не как шаман. Как орк. Как... человек.

Регар долго молчал, прежде чем ответить. Потом заговорил — медленно, словно вытаскивая слова из глубин памяти, как вытаскивают старые, пожелтевшие фотографии из пыльного альбома:

— Он был упрямым. Очень упрямым. Иногда это бесило. Я помню, как однажды мы спорили о том, какой дорогой идти через перевал. Я говорил: налево, там безопаснее. Он говорил: направо, там быстрее. Мы спорили час. В итоге пошли налево — и попали в засаду. А он, вместо того чтобы сказать «я же говорил», просто встал рядом со мной и сражался так, что мы вдвоём положили два десятка врагов. А потом, когда всё кончилось, он сказал: «В следующий раз пойдём направо». И улыбнулся. У него была такая улыбка... открытая, широкая. Он никогда не держал зла. Ни на кого. Даже на врагов.

Он никогда не сдавался, даже когда всё было против него. Помню, однажды мы попали в засаду в Степях. Три десятка кентавров против пятерых. Я сказал: «Уходим». А он ответил: «Нет». И призвал такую бурю, что кентавры разбежались. Молнии били с неба, ветер ломал деревья, дождь был такой, что не видно было собственной руки. Правда, потом он три дня лежал без сознания. Духи забрали у него почти все силы. Я сидел рядом с ним и думал: вот же дурак. Героический дурак. Таких, как он, — единицы. И все они рано или поздно погибают. Потому что героизм — это болезнь. Смертельная.

— Он был сильным шаманом? — спросил Угги. Ему хотелось знать всё. Каждую деталь. Каждую мелочь.

— Он был... необычным. Как ты. Духи не слушались его — они с ним дружили. Это большая редкость. Большинство шаманов повелевают духами, подчиняют их своей воле. Твой отец — нет. Он относился к ним как к равным. Как к товарищам. Он мог спорить с духом огня о том, как правильно готовить мясо. Серьёзно. Я сам видел: он сидел у костра и говорил: «Нет, ты слишком сильно жаришь. Убавь жар. Вот так. Спасибо». И дух огня слушался! Не потому что был обязан — а потому что уважал. Может быть, поэтому духи откликались на его зов даже тогда, когда не откликнулись бы ни на чей другой.

Угги сжал в руке амулет матери. Тёплый. Как всегда. Он чувствовал его тепло даже сквозь перчатку.

— А мать? Расскажите о матери.

— Зарна... — Регар улыбнулся. Настоящей, тёплой улыбкой, которая совершенно преобразила его суровое лицо. — Она была красавицей. Не в том смысле, в каком говорят о красавицах-эльфийках, — нет. Она была красива по-орчьи. Сильная. Гордая. С такими глазами, в которых можно было утонуть. И умница — такая умница, что я иногда чувствовал себя рядом с ней полным идиотом. Она могла читать древние тексты, которые никто не мог расшифровать. Могла предсказывать погоду на неделю вперёд. Могла приготовить противоядие из трёх случайных трав, найденных по дороге. И характер у неё был — не дай духи. Твой отец её побаивался. Все побаивались. Она могла взглядом заставить замолчать целый совет. Когда она входила в комнату, все споры прекращались. Не потому что она была главной — а потому что под её взглядом становилось стыдно спорить о ерунде.

Но при этом она была доброй. Не слабой — именно доброй. Она лечила раненых, даже если это были враги. Помню, после одной битвы она три дня не спала, выхаживая пленного человека. Кто-то спросил её: «Зачем? Он же враг». А она ответила: «Смерть — не победа. Жизнь — вот настоящая победа». Она верила в это до самого конца.

— Она была провидицей, — тихо сказал Угги. — Бабка Зула говорила. Что она видела будущее.

— Да, — подтвердил Регар. — Она видела будущее. Не всё, не всегда, не так ясно, как картинку. Скорее, как... как отражение в мутной воде. Образы, символы, ощущения. Иногда это помогало. Иногда — мучило. Перед битвой у Колючего Холма она пришла ко мне ночью. Я никогда не забуду её лица в тот момент. Она сказала: «Я видела своего сына. Он вырастет. Он станет сильным. Он придёт туда, где мы падём, и завершит то, что мы начали». Она не говорила «если мы падём». Она говорила «где мы падём». Она знала. И всё равно пошла. И ещё она сказала: «Если я не вернусь, позаботься о нём. О моём сыне». Я тогда не понял, почему она говорит это мне, а не Зуле. А теперь понимаю: она знала, что мы встретимся. Что ты придёшь ко мне. Что я стану твоим наставником.

Угги почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями. Слёзы — это не по-оркски. Но слёзы всё равно наворачивались, застилали глаза, и он часто моргал, чтобы не дать им пролиться. Аларис, сидящая рядом, незаметно коснулась его руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него стало теплее. Она ничего не сказала. Она вообще редко говорила в такие моменты. Но её присутствие было красноречивее любых слов.

— Спасибо, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо. — За то, что рассказали.

— Не за что, — Регар поднялся, кряхтя. Бревно под ним облегчённо скрипнуло. — Память — это всё, что у нас остаётся. Кроме надежды. А теперь спать. Завтра нам понадобятся все силы. Все до капли.

Он ушёл, и его фигура растворилась в темноте между шатрами. У костра остались только Угги, Аларис и молчаливый Зин'джи, который, против обыкновения, не проронил ни слова за всё время рассказа. Даже Клешня, сидящий на его плече, замер, втянув голову в панцирь, и только едва заметно шевелил усиками.

— Твои родители были героями, — тихо сказала Аларис, нарушая молчание. — Не в том смысле, в каком это слово используют в балладах, — с пафосом, фанфарами и прочей ерундой. А в настоящем. Они сделали то, что должны были сделать. То, что считали правильным. Даже зная, что это будет стоить им жизни.

— Они были просто людьми... то есть орками, — поправился Угги. — Которые сделали то, что должны были.

— Именно это и есть героизм, — ответила эльфийка. — Не отсутствие страха. Не жажда славы. А способность идти до конца. Даже когда конец — это смерть.

— Ты говоришь как человек, который знает, о чём говорит, — заметил Зин'джи, и в его голосе не было обычного шутовства. — Ты бы сделала так же?

Аларис долго молчала, глядя в огонь.

— Раньше я бы сказала «нет», — произнесла она наконец. — Раньше я думала, что самое важное — это знание. Исследования. Истина. Что смерть — это поражение. Что героическая гибель — это глупость. А теперь... — она перевела взгляд на Угги, и в её глазах за стёклами очков отразилось пламя костра. — Теперь я не знаю. Наверное, да. Наверное, ради некоторых людей... ради некоторых идей... я бы сделала так же.

Угги не нашёлся, что ответить. Да это и не требовалось.

-

Часть четвёртая: «Драконий Погост, или Когда кости оживают, а надежда умирает — но только на время»

-

Рассвет в Нордсколе был обманчив. Солнце поднималось над горизонтом медленно, неохотно, словно само сомневалось, стоит ли вообще появляться в этом проклятом месте. Его лучи не грели — они лишь окрашивали снег в бледно-розовые тона, отчего пейзаж становился ещё более зловещим. Казалось, что ты идёшь не по замёрзшей тундре, а по внутренностям какого-то гигантского существа, и розовый свет — это отсвет его плоти.

Отряд выступил затемно, когда звёзды ещё висели над головой, и к полудню достиг окраин Драконьего Погоста. Дорога была трудной: снег, ветер, скрытые под настом трещины, в которые то и дело проваливались неосторожные. Один раз Зин'джи ушёл в снег по пояс, и его вытаскивали втроём — Угги, Регар и орк-воин из отряда, имени которого Угги не запомнил. Клешня в это время сидел на краю трещины и давал ценные указания, пощёлкивая клешнёй. Тролль потом долго ворчал, что краб мог бы и помочь, на что Клешня отвечал серией щелчков, которые можно было перевести как «я — разведчик, а не спасатель».

Драконий Погост открылся им внезапно — только что вокруг были скалы, и вдруг они расступились, и взгляду предстала долина.

Это место было... величественным и ужасным одновременно. Угги замер на краю обрыва, не в силах отвести взгляд. Представьте себе огромную чашу, вырезанную в скалах, — не природную, а словно бы выгрызенную чьими-то исполинскими челюстями. Посреди этой чаши, насколько хватало взгляда, лежали кости. Не мелкие, не человеческие — гигантские. Рёбра, каждое размером с хорошее дерево, изгибались к небу, словно арки какого-то чудовищного собора. Черепа, в пасти которых мог бы поместиться всадник с конём, лежали на боку, уставившись пустыми глазницами в белое небо. Позвонки, каждый с хорошую бочку, были разбросаны по долине, как детские игрушки. Крылья, вернее, то, что от них осталось, — перепончатые остовы, обтянутые полуистлевшей кожей, которая шевелилась на ветру, словно всё ещё пыталась лететь.

Всё это было покрыто инеем, сверкающим в скупом северном солнце, и от этого зрелище казалось почти красивым. Почти. Что-то мешало назвать его красивым. Что-то неуловимое, висящее в воздухе, — ощущение, что это место не просто кладбище. Это место — ловушка.

— Смотрите в оба, — приказал командир отряда, угрюмый орк по имени Гром'таш. Он был ветераном, прошедшим не одну кампанию, и шрамы на его лице складывались в карту боевых действий. Голос его звучал хрипло — то ли от холода, то ли от привычки перекрикивать шум битвы. — Твари могут вылезти отовсюду. Из-под снега. Из-за костей. Из-под земли. Доверять здесь нельзя ничему. Даже собственным глазам.

И они вылезли.

Первая атака произошла внезапно, как это всегда бывает. Только что вокруг было тихо — только ветер завывал, да снег скрипел под ногами, — и вдруг из-под ближайшего сугроба, который казался абсолютно невинным, взметнулись костяные фигуры. Это были не целые драконы — Плеть, видимо, экономила материал, — а какие-то химеры, собранные из обломков и осколков, скреплённых тёмной магией. Одна тварь состояла из рёбер и позвоночника и напоминала гигантскую многоножку. У другой было два черепа вместо одного, и она двигалась рывками, словно две воли пытались управлять одним телом. Третья вообще не имела определённой формы — просто куча костей, которая катилась на отряд, перемалывая всё на своём пути. Их пустые глазницы горели синим пламенем — тем самым, которое Угги видел в кошмарах, — а из пастей вырывался не пар, а струи ледяного воздуха, от которых жухлая трава, пробивавшаяся кое-где из-под снега, мгновенно покрывалась коркой льда и рассыпалась в пыль.

— Рассыпаться! — заорал Гром'таш, выхватывая топор. — Лучники, на позиции! Шаманы, огонь! Живо!

Битва началась. Угги действовал на автопилоте, как учил Регар — месяцы тренировок сделали своё дело, и тело двигалось быстрее, чем мысль. Призвал Камнедробыча, который с готовностью вынырнул из мёрзлой земли, здесь это далось ему с трудом — земля сопротивлялась, не хотела отдавать свои недра и встал стеной перед одной из костяных многоножек. Та врезалась в него, как волна в утёс, и рассыпалась на куски, но тут же начала собираться заново — кости ползли друг к другу, движимые невидимой силой.

— Они восстанавливаются! — крикнул кто-то. — Нужно уничтожить источник магии!

Угги призвал Хлюппи — водяного элементаля, который в этом климате чувствовал себя не лучшим образом. Вода в нём то и дело замерзала, и элементаль двигался медленно, словно с неохотой. Но приказ есть приказ: Хлюппи принялся тушить синее пламя, вспыхивающее на земле там, где проходили костяные твари. Пламя не гасло — вода просто замерзала, не долетая до цели, — но хотя бы замедляло распространение.

— Огненный Шок! — Угги выбросил руку с тотемом, и струя пламени ударила в ближайшую тварь. Пламя вгрызалось в старые кости, и они трещали, рассыпались чёрной пылью. Но на место павших вставали новые — казалось, весь погост ожил, и каждая кость, каждый осколок стремился стать частью армии мёртвых.

— Их слишком много! — крикнул Зин'джи, выпуская стрелу за стрелой. Наконечники стрел были пропитаны особым составом, который Аларис приготовила накануне, — смесь святой воды, добытой у жрецов Альянса по сложной цепочке обмена и толчёного серебра. Попадая в кость, такая стрела вызывала взрыв, разбрасывающий осколки. Но даже это не помогало — осколки срастались обратно, и твари продолжали наступать.

Клешня Судьбы, не обращая внимания на опасность, бросился на одну из костяных химер и вцепился ей в фалангу пальца. Клешня сомкнулась на кости с такой силой, что та треснула, но тварь даже не заметила — просто отшвырнула краба ударом хвоста, собранного из десятка позвонков, и Клешня отлетел в сугроб. Из сугроба тут же показалась клешня, сжатая в кулак: жест, который на языке жестов краба означал «я в порядке, но вы мне за это заплатите».

— Держим строй! — Регар взмахнул молотом, и с неба — с этого бледного, равнодушного неба — ударила молния. Она была ослепительно белой, ревущей, и там, где она ударила, не осталось ничего, кроме оплавленного кратера. Одна из тварей исчезла целиком. Но на её место уже ползли новые. — Угги, слева!

Угги обернулся и увидел, как из-за огромного рёбра, которое изгибалось к небу, как мост в никуда, выходит ещё одна таарь — дракон. Этот был крупнее — гораздо крупнее, чем всё остальное. Его кости были не серыми и не белыми, а чёрными, словно обугленными, и на черепе громоздилась корона из рогов. Он двигался медленно, величаво, как подобает тому, кто не сомневается в своей силе. При каждом его шаге земля дрожала, и синее пламя в его глазницах горело ярче, чем у остальных. От него исходила такая мощь, что Угги физически ощущал её — как давление на плечи, как гул в ушах, как привкус меди на языке.

— Это костяной вожак! — крикнула Аларис, и в её голосе Угги услышал то, чего никогда раньше не слышал: страх. Эльфийка боялась. Но она не отступала. Её посох уже светился, готовый к атаке, а с пальцев срывались искры. — Без него остальные не продержатся! Он — источник! Он держит их всех!

— Я займусь им! — Угги бросился вперёд, не думая об опасности. Слова Регара об отступлении вылетели из головы — осталось только это: огромный чёрный скелет, бредущий к отряду, и понимание, что, если его не остановить сейчас, никто не выживет.

Дракон заметил его. Синие огни в глазницах вспыхнули ярче, и в их свете Угги увидел свою собственную тень, упавшую на снег. Дракон разинул пасть — и оттуда вырвался поток ледяного воздуха. Это было не просто холодное дыхание. Это была сама смерть, облечённая в форму ветра. Угги едва успел отпрыгнуть, упав в снег и перекатившись. Поток ударил в скалу позади, и скала покрылась коркой льда толщиной в ладонь. От скалы откололся кусок и рухнул вниз, разбившись на тысячу осколков.

— Давай, дух огня! — Угги сжал тотем, поднимаясь на ноги. Снег набился за шиворот, но он не чувствовал холода — только жар, идущий от тотема, и ярость, закипающую внутри. — Не подведи! Помнишь, как мы грелись у костра? Помнишь тепло? Тепло очага в Долине Испытаний? Запах каши, которую готовила Бабка Зула? Помнишь, как мы вместе смеялись над тем, что я поджёг знамя Тралла? А теперь представь, что этот дракон хочет отнять у нас всё это. Всё это тепло. Весь этот смех. Все эти воспоминания. Не дай ему! Пожалуйста! Давай повеселимся вместе!

Тотем в его руке раскалился добела. Он жёг ладонь даже сквозь перчатку, и Угги чувствовал, как по руке бегут волны жара. Из тотема вырвалась струя пламени — не обычного, оранжевого, а яркого, почти белого, как тогда, в Запределье, когда он впервые призвал Гнев бури. Только теперь это был не Гнев бури — это был Огненный Шок, усиленный до предела, до той грани, за которой магия перестаёт быть контролируемой и становится чистой стихией.

Струя ударила в грудь дракона. Чёрные кости задымились. От них пошёл пар — неестественный, зеленоватый, пахнущий гнилью. Дракон заревел — беззвучно, потому что у него не было голосовых связок, но Угги услышал этот рёв внутри себя, в самой глубине сознания, как слышал когда-то голос матери в видении у Колючего Холма.

— Получай! — он усилил напор, хотя каждый мускул в теле кричал от боли. — Получай, мёртвая тварь!

Пламя охватило дракона целиком. Чёрные кости раскалились, начали плавиться, течь, как воск. Синие огни в глазницах замерцали, замигали, как свечи на ветру, и... погасли. Дракон рухнул. Земля содрогнулась от удара. От него пошла волна — невидимая, но ощутимая, — которая прокатилась по всей долине. И в тот же момент остальные костяные твари, лишённые управления, начали рассыпаться. Не просто падать — рассыпаться в пыль, как будто время, которое они обманывали, настигло их разом.

Битва закончилась. Так же внезапно, как началась.

Угги стоял, тяжело дыша, посреди дымящихся останков. Пар поднимался от его тела — пот испарялся на морозе. Тотем в его руке остывал, и от него шёл лёгкий дымок. Пальцы дрожали от напряжения, и он с трудом разжал их, позволив тотему упасть на грудь, где он повис на шнурке вместе с остальными амулетами.

— Ты в порядке? — подбежала Аларис. Её лицо было бледным, очки сбились набок, но она улыбалась. — Ты... ты это видел? Ты его просто испарил!

— В порядке, — выдохнул Угги, хотя это было не совсем правдой. Внутри него что-то дрожало. Не мышцы — что-то другое. Как будто струна, натянутая до предела, и теперь она звенит, затихая. — Только... я что-то почувствовал. Когда дракон упал. Как будто... как будто кто-то смотрел на меня.

— Кто? — Аларис нахмурилась, поправляя очки.

— Не знаю. Но это был не дракон. Это было... — он запнулся, подбирая слово. Слово не подбиралось. — Это было ... знакомо. Как будто я знаю этого... того, кто смотрел. Как будто он звал меня.

Регар, подошедший к ним, его молот всё ещё дымился, а на плече красовалась царапина от костяного осколка, нахмурился.

— Ты уверен? — спросил он.

— Да. Словно кто-то, кого я знаю. Или знал когда-то. Очень давно.

Шаман долго молчал, глядя на останки костяного вожака. Чёрные кости уже остывали, покрываясь инеем. Ветер разносил по долине пепел — всё, что осталось от армии Плети.

— В Ледяной Короне Король-лич держит души самых сильных воинов, — тихо произнёс он. — Тех, кого он убил лично. Тех, кого он счёл достойными стать его рыцарями. Это не просто слуги — это коллекция. Трофеи. Он гордится ими. И если среди этих душ есть кто-то, связанный с тобой... — он не закончил. Да это и не требовалось.

Угги посмотрел на север, где на горизонте возвышались ледяные шпили Цитадели. Они были далеко, но даже отсюда он чувствовал их холод. И что-то ещё. Что-то, что звало его.

-

Часть пятая: «Путь к Цитадели, или Как не замёрзнуть, не погибнуть и не сойти с ума в компании тролля-оптимиста»

-

Путь к Цитадели Ледяной Короны занял неделю. Неделю в ледяном аду. Неделю холода, голода и постоянного страха. Они шли через замёрзшие пустоши, где снег был твёрдым, как камень, и каждый шаг отдавался в позвоночнике. Пробирались мимо патрулей Плети — блуждающих групп скелетов и зомби, которые бесцельно шатались по тундре в поисках живых. Прятались в пещерах от снежных бурь, которые налетали внезапно и длились часами. В одной такой пещере они провели целые сутки, и за это время Зин'джи успел рассказать историю своей жизни — всю, начиная с рождения, он утверждал, что помнит его и заканчивая последней битвой в Запределье. К концу рассказа даже Клешня, который слышал эту историю, вероятно, сотни раз, впал в кататонию.

Еда была на исходе. Последние сухари разделили ещё позавчера. Вяленое мясо кончилось. Оставалась только рыба для Клешни, но краб, проявив неожиданное благородство, поделился ею с группой, хотя и всем своим видом показывал, что этот альтруизм — временное явление и будет учтён при первой же возможности. Воду добывали из снега — растапливали его в котелке над магическим огнём, который Аларис поддерживала почти без перерыва. Вода получалась безвкусной, отдающей металлом, но это было лучше, чем ничего.

Холод был постоянным спутником. Он не уходил ни днём, ни ночью. Он проникал под одежду, в кости, в мысли. Угги ловил себя на том, что начинает забывать, каково это — чувствовать тепло. Ему снились сны о том, как он сидит у очага в Долине Испытаний, а Бабка Зула ворчит что-то про нерадивых учеников. Он просыпался от холода — и понимал, что очаг был всего лишь сном.

Но с каждым шагом, с каждой милей, преодолённой сквозь ветер и снег, они приближались к цели.

И вот наконец она предстала перед ними.

Цитадель Ледяной Короны была... чудовищна. Никакие описания не могли передать её масштаба. Угги стоял на краю обрыва и смотрел, не в силах отвести взгляд, хотя ветер хлестал его по лицу, а слёзы, выступившие от холода, замерзали на щеках. Огромная, сложенная из чёрного льда и металла, она вонзалась в небо своими шпилями, похожими на когти мёртвого бога. Её стены были отвесными, гладкими, без единого выступа — словно их отполировали специально, чтобы никто не мог взобраться. Вокруг неё бушевала вечная метель, и ветер выл на сотни голосов, словно души тех, кто был замурован в этих стенах. И на вершине, на самом высоком шпиле, горел холодный, синий огонь — такой же, какой Угги видел в глазницах костяного дракона.

— Мы не сможем войти внутрь, — сказал Регар. Его голос звучал глухо, почти благоговейно. Даже он, повидавший на своём веку немало ужасов, был впечатлён. — По крайней мере, не сейчас. Эта крепость неприступна. Никакая армия не возьмёт её штурмом. По крайней мере, не с ходу. Нужна осада. Нужны осадные орудия. Нужны месяцы подготовки. Но здесь, в предгорьях, есть место... я слышал о нём от разведчиков. Его называют Зал Отражений. Говорят, там можно встретить тени прошлого.

— Зачем нам туда? — спросил Зин'джи, у которого зуб на зуб не попадал от холода. Он прыгал на месте, пытаясь согреться, и Клешня, сидящий у него на плече, подпрыгивал вместе с ним, издавая недовольные щелчки.

— Потому что там мы можем найти ответы, — сказал Угги, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Я чувствую. То, что я ощутил на Погосте — оно тянется сюда. Как нить. Как зов. Кто-то ждёт меня. Кто-то, кого я должен встретить.

Зал Отражений оказался пещерой, вход в которую был скрыт за ледяным водопадом. Водопад этот был необычным — вода в нём не текла, а как бы ползла, медленно, словно замёрзшее время, и под ней угадывался тёмный провал. Чтобы войти, пришлось пробираться сквозь ледяную завесу, и Угги на несколько секунд оказался в абсолютной темноте и холоде — таком холоде, который, казалось, останавливал сердце.

А потом темнота расступилась.

Внутри пещеры было тихо. Так тихо, что Угги слышал биение собственного сердца. И чувствовалось тепло — не как у костра, а как в доме, который долго простоял закрытым и вдруг распахнул двери. Стены пещеры были покрыты льдом, но этот лёд был необычным — он светился изнутри мягким голубым светом, и в его глубине, если присмотреться, двигались тени. Словно кто-то заточил в лёд воспоминания. Или души.

— Идите, — сказал Регар, останавливаясь у входа. — Это твой путь, Угги. Я не могу пройти его за тебя. Никто не может. Только ты.

— Я с тобой, — сказала Аларис, делая шаг вперёд. Её лицо было бледным, но решительным. — Мы — команда. Помнишь?

— И я! — добавил Зин'джи, хотя его голос дрожал. — Я, конечно, не герой, и вообще я замерзаю, и Клешня тоже замерзает, и нам бы всем по кружке грога, но... но я с тобой. Куда ты — туда и я.

— Нет, — Угги покачал головой, и это решение далось ему тяжелее, чем любая битва. — Я должен идти один. Я не знаю почему, но так нужно. Так правильно. — Он посмотрел на них — на Регара, сурового наставника, заменившего ему отца. На Аларис, чьи глаза за стёклами очков выражали тревогу. На Зин'джи, который нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в руке лук. На Клешню, который сидел на плече тролля и смотрел на Угги своими стебельчатыми глазами. — Я вернусь. Обещаю.

— Смотри, — Аларис поправила очки, — если не вернёшься, я тебя сама воскрешу. И тогда ты у меня попляшешь.

— Я знаю, — Угги улыбнулся. — Именно поэтому я вернусь.

Он повернулся и шагнул вглубь пещеры. Лёд под ногами звенел, словно хрусталь. С каждым шагом тени в стенах становились ярче, отчётливей — они метались, сталкивались, сливались и снова разделялись. И наконец одна из них отделилась от стены и обрела форму.

Это был рыцарь.

Высокий, закованный в чёрные доспехи, покрытые инеем. Доспехи эти были не такими, как у орков или людей, — более тяжёлыми, более угловатыми, с рунами, которые слабо светились синим. Его лицо было скрыто шлемом, но глаза горели синим пламенем — знакомым, пугающим. В руках он держал меч, с которого стекали капли ледяной воды, и каждая капля, падая на пол, звенела, как колокольчик.

— Кто ты? — спросил Угги, хотя сердце его уже знало ответ. Знал его с того момента, как почувствовал взгляд на Погосте. Знал, но не хотел верить.

Рыцарь поднял забрало.

Лицо под шлемом было орчьим. Изрезанное шрамами, с тяжёлой челюстью, сломанным носом, сросшимся неправильно — Бабка Зула говорила, что такой перелом бывает, если нос ломали в детстве, а потом не вправили и чёрными, как уголь, глазами. Глазами, которые Угги видел в своих снах. Глазами, которые он представлял себе каждый раз, когда думал об отце. Только теперь в этих глазах горел синий огонь — холодный, безжалостный.

— Ург'аш, — произнёс рыцарь, и голос его был подобен скрежету льда. — Мой сын.

— Отец?.. — Угги попятился, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мир вокруг закачался. — Но как... ты же погиб! У Колючего Холма! Мама запечатала демона, а ты... ты погиб вместе с ней!

— Я погиб, — подтвердил рыцарь, и в его голосе прозвучала такая боль, что Угги физически ощутил её — как удар под дых. — Но Король-лич не оставил меня в покое. Он искал души сильных воинов, чтобы пополнить свою армию. И моя душа... она оказалась достаточно сильной. Он забрал её из чертогов духов, куда она попала после смерти, и заточил в этом теле. Я — рыцарь смерти. Слуга Плети. Я убивал. Много убивал. Я не хотел, но не мог остановиться. Моя воля... она не моя. Она принадлежит ему. — Он помолчал, и синее пламя в его глазах на мгновение потускнело. — Но часть меня всё ещё помнит. Помнит тебя. Младенца, которого я держал на руках всего один раз — перед тем, как уйти в последний бой. Помнит твою мать — как она смеялась, как заплетала волосы, как смотрела на закат. Помнит солнце над Награндом. Запах травы после дождя. Вкус свежего мяса с костра. Всё это где-то там, внутри. Подо льдом. Под болью. Но я не могу дотянуться до этого сам. Не могу.

— Отец, — Угги шагнул вперёд, забыв об опасности, забыв, что перед ним — рыцарь смерти, способный убить его одним ударом. — Я могу помочь тебе! Я — шаман, как ты! Я могу освободить тебя! Призвать духов, как тогда, с мамой...

— Нет, — рыцарь покачал головой, и жест этот был таким человеческим, таким орчьим, что у Угги перехватило горло. — Ты можешь только убить меня. И ты должен это сделать.

— Что?! Нет! — Угги закричал, и эхо его крика заметалось под сводами пещеры. — Я не могу! Я не буду! Ты же мой отец! Я пятнадцать лет мечтал встретить тебя! И теперь, когда я тебя нашёл, я должен... должен убить?! Это неправильно! Это жестоко! Это...

— Я был твоим отцом, — перебил его рыцарь, и в его голосе прозвучала такая усталость, такая бесконечная, вселенская усталость, что у Угги слёзы выступили на глазах. — Теперь я — оружие. Король-лич скоро призовёт меня на битву. Уже скоро. Я чувствую его зов — он становится громче с каждым часом. И когда он призовёт меня, я не смогу ослушаться. Я пойду и буду убивать. Твоих друзей. Твоих братьев. Твоих наставников. Я буду убивать, пока кто-нибудь не остановит меня. И каждая смерть будет моей смертью. Каждая жизнь, которую я отниму, будет ещё одной каплей боли в моей душе. Ты думаешь, я хочу этого? Нет. Я хочу покоя. Я заслужил покой. Я пятнадцать лет служил ему. Пятнадцать лет!

Рыцарь шагнул ближе, и теперь Угги видел — сквозь синее пламя, сквозь лёд, сквозь смерть — проблеск того, кем был его отец. Увидел его глаза. Настоящие. За синим огнём.

— Ты — шаман, — сказал рыцарь, и в его голосе зазвучала гордость. — Я чувствую это. Ты умеешь слушать духов. Ты умеешь договариваться. Ты должен знать: есть вещи хуже смерти. Одна из них — быть рабом. Когда ты не можешь контролировать своё тело. Когда ты смотришь, как твои руки убивают, и не можешь их остановить. Когда каждое утро ты просыпаешься, если это можно назвать сном и молишься, чтобы кто-нибудь пришёл и убил тебя. Пожалуйста. Ург'аш. Сын. Освободи меня.

Угги стоял, не в силах пошевелиться. Всё внутри него кричало: нет, нет, нет. Это его отец. Его папа, которого он никогда не знал, но о котором столько слышал. Как он может поднять на него руку? Как он может убить свою собственную кровь?

Но другая часть его — та, которую он развил в себе за эти месяцы тренировок, — понимала. Понимала, что отец прав. Что это не убийство. Это освобождение. Что настоящий отец умер пятнадцать лет назад, а то, что стоит перед ним сейчас, — это клетка, в которую заперли его душу.

— Я не могу приказать духам убить тебя, — прошептал он. — Даже если бы мог — не стал бы.

— Тогда что? — спросил рыцарь. — Что ты можешь?

И тут Угги вспомнил слова Регара. Вспомнил слова Тралла. Вспомнил всё, чему его учили: «Духи — не слуги. Они — друзья. А друзьям не приказывают. Друзей благодарят. Друзей просят».

Он не мог приказать духам убить своего отца. Но он мог попросить их освободить его.

— Духи предков, — прошептал он, закрывая глаза и сжимая амулет матери. Амулет был горячим. Горячее, чем когда-либо. — Духи огня, воды, земли и воздуха. Вы слышали меня в битвах. Вы помогали мне в беде. Вы давали мне силу, когда я был слаб, и тепло, когда я замерзал. Сейчас я прошу вас о самом трудном. О том, чего я не просил никогда. Помогите мне освободить моего отца. Не убить — освободить. Не уничтожить — отпустить. Пожалуйста.

Он открыл глаза. Амулет на его груди вспыхнул. Из него вырвался луч света — не яркий, не слепящий, а мягкий, тёплый, как солнечный зайчик, как свет костра в ночи, как улыбка матери, которую он видел в видении. Он коснулся рыцаря смерти, и тот застыл.

Синее пламя в его глазах задрожало, замерцало, как свеча на ветру. Оно сопротивлялось — Угги чувствовал это сопротивление, чувствовал, как тёмная воля Короля-лича пытается удержать свою жертву. Но свет был сильнее. Свет был везде. Свет заполнял пещеру, проникал в лёд, в камень, в саму ткань реальности. И на место синему пламени пришёл другой свет — золотистый, живой, знакомый.

— Спасибо, — прошептал рыцарь. Его лицо, искажённое болью и вековой усталостью, разгладилось. На губах появилась улыбка — та самая, о которой рассказывал Регар. Открытая, широкая. — Спасибо, сын. Я знал. Знал, что ты придёшь. Твоя мать видела это. И я ждал. Пятнадцать лет ждал. И вот ты здесь. Ты вырос. Ты стал сильным. Ты стал тем, кем мы мечтали тебя видеть.

— Папа, — прошептал Угги, и слёзы потекли по его щекам, не замерзая — в этой пещере, наполненной светом, было тепло. — Папа, я так хотел тебя увидеть. Так хотел...

— Я знаю, — рыцарь поднял руку — закованную в латную перчатку, — и коснулся щеки сына. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра. — Я всегда был рядом. Всегда смотрел на тебя. Через сны. Через духов. Через твою мать. Я горжусь тобой. Я так горжусь тобой, сын.

И он исчез. Растаял, как лёд под весенним солнцем, оставив после себя только облачко золотистой пыли и... амулет. Точно такой же, какой носила мать, только с другим символом — не волк, а орёл. Орёл, расправивший крылья. Символ свободы.

Угги упал на колени. Слёзы текли по его щекам — горячие, солёные, живые. Он поднял амулет, прижал к груди, к тому месту, где уже висели материнский оберег и волчий тотем, и зарыдал. Не как воин. Не как шаман. Как сын, который только что потерял отца — и одновременно обрёл его. Навсегда.

Сколько времени он просидел так, он не знал. Минуту? Час? Вечность? В этой пещере, где лёд хранил воспоминания, а свет — души, время, кажется, не имело значения.

Чья-то рука легла на его плечо. Лёгкая, но уверенная.

— Я не хотела мешать, — тихо сказала Аларис, присаживаясь рядом на корточки. Её очки запотели, и она сняла их, протирая рукавом. — Но ты так долго не выходил... Мы волновались.

— Ты видела? — спросил Угги, не поднимая головы.

— Да, — она кивнула. — Мы все видели. Свет было видно даже снаружи. Он был... — она запнулась, подбирая слово. — Он был прекрасен.

— Это был мой отец, — сказал Угги. — Точнее, его душа. Король-лич держал её здесь. А теперь она свободна.

— Ты освободил его, — Аларис положила ладонь поверх его руки. — Ты сделал то, чего не смог бы сделать никто другой. Даже Регар. Даже Тралл. Потому что ты — его сын. И потому что ты умеешь не приказывать, а просить.

— Я просто попросил, — прошептал Угги. — Я просто попросил духов. И они ответили.

— Конечно, ответили, — в голосе эльфийки послышалась её обычная ирония, но на этот раз она была мягкой, почти нежной. — Ты же у нас ключ. А ключи, они всегда открывают двери. Даже те, которые кажутся запертыми навечно.

-

Часть шестая: «После бури, или Удивительное искусство находить утешение в тавернах на краю света»

-

Обратный путь в лагерь прошёл как в тумане. Угги молчал, и никто не нарушал его молчания. Даже Зин'джи, который обычно не мог продержаться без болтовни больше пяти минут, шёл тихо, лишь изредка поглядывая на друга с беспокойством. Клешня, сидящий на плече тролля, тоже молчал — только иногда легонько постукивал клешнёй по наплечнику хозяина, что на его языке означало «всё будет хорошо».

В лагере их уже ждали новости. Отряд разведчиков обнаружил передвижения Плети у восточных перевалов. Готовилось крупное наступление. Гром'таш, командир отряда, уже распределял силы, и в лагере царила та особая, напряжённая суета, которая всегда предшествует большой битве. Но Угги почти не замечал этого.

— Мы должны быть готовы, — сказала Сильвана, когда они доложили ей о произошедшем на Погосте и в Зале Отражений. Она выслушала рассказ молча, не перебивая, и только в конце, когда Угги упомянул об освобождении души отца, её алые глаза на мгновение дрогнули.

Выслушав, она долго молчала, глядя на карту, но явно не видя её. Потом сказала:

— Ты сильный шаман, Ург'аш. Не многие способны сделать то, что сделал ты. Освободить душу, не уничтожив её. — Она помолчала, и в тишине было слышно, как потрескивает масляная лампа. — Мне знакомо это чувство. Чувство, когда кто-то, кого ты любишь, становится рабом. Когда ты смотришь на него — и не узнаёшь. Когда ты знаешь, что где-то внутри, под этой бронёй, под этой магией, под этой тьмой, всё ещё есть он. Настоящий. Но ты не можешь до него дотянуться. — Она не назвала имени, но все поняли, о ком речь. Об Артасе. О Короле-личе. О том, кто когда-то был её командиром. А может быть — кем-то большим. — У меня не хватило сил освободить его. Я пыталась. Я преследовала его через половину мира. Я думала: если я убью его, то освобожу. Но теперь я знаю: убийство — это не освобождение. Это просто убийство. А то, что сделал ты... — она посмотрела на Угги, и в её алых глазах мелькнуло что-то, чего он никогда раньше не видел. Уважение. — Ты дал своему отцу то, чего я не смогла дать своему... своему врагу. Покой. Настоящий покой.

Она отвернулась к карте, давая понять, что разговор окончен. Но Угги показалось, что в её голосе, когда она произносила эти слова, прозвучала не только горечь. Но и надежда.

Они вышли из шатра. Вечерело. Ветер, как всегда, выл, но теперь в его вое Угги слышал что-то новое. Не угрозу. Скорее, обещание. Или, может быть, голос — далёкий, едва различимый, но знакомый.

— Знаешь, что нам нужно? — внезапно сказал Зин'джи, нарушая тишину. Его голос звучал нарочито бодро — тролль явно пытался разрядить обстановку. — Таверна.

— Здесь нет таверн, — возразила Аларис, но без обычной резкости. — Здесь вообще ничего нет, кроме снега, льда и нежити.

— Есть! — тролль торжествующе указал на небольшое строение у стены лагеря, над которым вилась струйка дыма. Дым был густым, чёрным — явно топили не дровами, а каким-то горючим маслом. — Я разузнал, пока вы были заняты своими героическими страданиями. Называется «Мёрзлый Гном». Говорят, там подают горячий грог, сушёную рыбу и... и всё.

— Грог? — эльфийка приподняла бровь. — В ледяной пустыне? Откуда?

— Гоблины привозят. Контрабандой. Дорого, но оно того стоит. Я узнавал цену. Она ужасна. Но я решил, что после всего, что мы пережили, мы заслужили право на ужасные цены.

«Мёрзлый Гном» оказался тесной, прокопчённой комнатушкой, в которой помещалось от силы человек десять. Стены были обиты шкурами неизвестных животных, судя по характерному синему отливу, что-то местное, возможно, даже разумное — но Угги решил не задавать лишних вопросов, а в очаге горел огонь, распространяя тепло и запах горелого жира. За стойкой стоял трактирщик — пожилой орк с деревянной ногой, настоящее дерево, тёмное, отполированное до блеска и повязкой на глазу. Второй глаз, уцелевший, смотрел на мир с выражением глубочайшего скепсиса.

— Чего изволите? — проскрипел он голосом, похожим на звук открываемой двери.

— Грога, — сказал Зин'джи, выкладывая на стойку горсть монет. Монеты были разного достоинства и разной степени потёртости — видимо, тролль собирал их по сусекам. — Четыре кружки. И сушёной рыбы для краба. Много сушёной рыбы. Он заслужил.

Клешня Судьбы, сидящий на плече тролля, издал одобрительный щелчок и потянулся клешнёй к стойке. Трактирщик посмотрел на краба, на тролля, на монеты, и, видимо, решил, что в Нордсколе случаются вещи и постраннее.

Через несколько минут они сидели за шатким столом в углу, сжимая в руках кружки с горячим, пряным напитком. Грог был крепким — намного крепче, чем то, что подавали в «Сломанном Клыке» в Оргриммаре. Угги сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу, прогоняя холод и усталость. Вкус был сложным: имбирь, мёд, что-то цитрусовое, откуда в Нордсколе цитрусы? и алкоголь, который обжигал горло и согревал желудок.

— За твоего отца, — сказала Аларис, поднимая кружку. В тусклом свете масляной лампы её лицо казалось вырезанным из слоновой кости. — За Ург'аша Старшего. Который был героем. Который пятнадцать лет ждал. Который теперь свободен.

— За отца, — эхом откликнулся Зин'джи, поднимая свою кружку. — За всех отцов. За тех, кто сражается. За тех, кто ждёт. За тех, кто возвращается и за тех кто остаются.

— За отца, — прошептал Угги, поднимая кружку. Амулет с орлом, висящий на его груди, был тёплым. Как будто отец всё ещё был рядом.

Они выпили. Грог обжигал горло, но это было приятно.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Аларис, глядя в свою кружку и помешивая напиток пальцем, от пальца шёл лёгкий пар — она машинально подогревала грог магией, — я никогда не понимала, зачем люди... то есть орки, тролли, все... зачем они рискуют жизнью ради других. Это же нелогично. Эволюционно невыгодно. Особь, которая жертвует собой ради другой особи, снижает свои шансы на выживание. С точки зрения чистого разума, это ошибка. Но теперь... — она посмотрела на Угги, и в её глазах за стёклами очков отразилось пламя очага. — Кажется, я начинаю понимать.

— И что же ты поняла? — спросил он.

— Что есть вещи важнее логики. Важнее выгоды. Важнее даже жизни. — Она помолчала, подбирая слова. — Твой отец пожертвовал собой, чтобы остановить зло. Твоя мать отдала жизнь, чтобы запечатать его. Ты рисковал всем, чтобы освободить его душу. Это... — она запнулась, и Угги увидел, как она борется с собой, пытаясь сформулировать то, что чувствует, — ...цепь. Непрерывная цепь. И каждое звено в ней важно. Каждое звено держит другие. Если вырвать одно — остальные рассыплются. Но если каждое звено будет держаться — цепь выдержит всё. Даже смерть. Даже время. Даже холод Нордскола.

— Красиво сказано, — заметил Зин'джи, который за время этой речи успел выпить полкружки. — Для того, кто ещё недавно хотел меня заморозить. И превратить в жабу. И скормить дракону. И...

— Ты всё ещё можешь быть заморожен, — отрезала Аларис, но без прежней язвительности. Скорее, по привычке.

— Вот видишь! — тролль расплылся в улыбке. — Она меня уже почти любит. Ещё пара недель — и она свяжет мне шарф. Как Клешне.

Краб, доедавший свою рыбу, он разложил её на столе и поедал методично, отрывая клешнёй маленькие кусочки, поднял голову и издал щелчок, который можно было перевести как «не обольщайся, она связала мне шарф из жалости».

Угги улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Знаешь, — сказал он, глядя на Аларис, — когда я был маленьким, Бабка Зула рассказывала мне легенду о том, как духи создали мир. Она говорила, что каждый орк, каждый тролль, каждая эльфийка, каждое живое существо — это часть великого узора. И даже самая маленькая ниточка важна. Если вырвать одну — весь узор может распасться. — Он помолчал, вспоминая. — Я тогда не понимал. Думал: какая разница, есть я или нет? Мир огромный, а я — маленький. Но теперь... теперь я понимаю. Каждый важен. Каждый, кто держит свою нить. Зин'джи — важный. Ты — важная. Регар — важный. Даже Клешня — важный. Потому что если кого-то не станет, узор изменится. И может порваться.

— Мудрая женщина, — сказала Аларис. — Твоя Бабка Зула.

— Она бы тебе понравилась, — Угги сделал глоток грога. — Она тоже любит замораживать нерадивых учеников.

— Я бы с ней поладила. У нас общие методы.

— Это меня и пугает, — пробормотал Зин'джи, но так, чтобы его не услышали.

Они помолчали. Грог кончался. В очаге потрескивал огонь, и Угги чувствовал, как дух огня, живущий в этом очаге, тянется к нему — не с просьбой, не с требованием, а просто так. Как старый друг, который рад видеть тебя живым.

За стенами таверны выл ветер. Где-то вдалеке слышались крики часовых и лязг оружия — лагерь готовился к завтрашнему наступлению. Но здесь, внутри, было тепло и почти уютно.

— Что теперь? — спросил Зин'джи, допивая свою кружку.

— Теперь — битва, — ответил Угги. — Король-лич всё ещё там. Он всё ещё держит тысячи душ в своей Цитадели. Тысячи отцов. Тысячи матерей. Тысячи сыновей и дочерей. И пока он жив, никто из нас не будет в безопасности. Никто не будет свободен.

— Я с тобой, — сказала Аларис. Просто. Без пафоса. Как будто это было само собой разумеющимся.

— И я, — добавил тролль. — Куда ты — туда и я. Даже если это Ледяная Корона. Даже если это ад. Даже если там нет таверн.

Клешня Судьбы, доевший свою рыбу, поднял клешню и щёлкнул: «А я вообще никуда не уходил. И свою рыбу я доел. Так что ведите меня в бой».

— Тогда решено, — Угги поднялся, и стул под ним жалобно скрипнул. — Завтра выступаем. А сегодня... сегодня мы просто посидим. И выпьем ещё по одной.

— За это я и люблю шаманов, — сказал Зин'джи, пододвигая свою кружку к краю стола. — Они всегда предлагают разумные вещи.

-

Эпилог четвёртой главы: «Сон в ледяной пустыне, или То, что приходит с северным ветром»

-

В ту ночь Угги снова видел сон.

Он стоял на вершине Ледяной Короны, и вокруг него бушевала метель — но не обычная, а магическая: снежинки в ней были не белыми, а чёрными, и ветер пах не холодом, а тлением. Перед ним возвышался Ледяной Трон — массивное сооружение из чёрного льда, покрытое рунами, которые пульсировали зловещим синим светом. На троне сидел он — Король-лич. Огромный, в чёрных доспехах, которые, казалось, были частью его тела, с короной, излучающей холод, и мечом — тем самым, легендарным Ледяным Скорбью, — который впитывал сам свет. За его спиной, на шпилях Цитадели, сидели костяные драконы — десятки, сотни, — и их пустые глазницы смотрели на Угги.

— Ты освободил своего отца, — произнёс Король-лич, и голос его был подобен треску льда. — Это впечатляет. Немногие смертные способны на такое. Ты силён, юный шаман. Сильнее, чем я думал.

— Я освободил его, — ответил Угги, и его голос, обычно тихий и неуверенный, прозвучал твёрдо. — И я освобожу остальных.

— В моём царстве томятся тысячи душ, — Король-лич склонил голову набок, и в его пустых глазах — точнее, в том синем пламени, которое заменяло ему глаза, — мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Тысячи отцов, матерей, сыновей и дочерей. Тысячи воинов, которые думали, что они сильны. Тысячи героев, которые надеялись победить меня. Ты не сможешь освободить их всех. Это невозможно. Ты сломаешься раньше.

— Смогу, — ответил Угги, и в этом слове прозвучала такая уверенность, какой он сам от себя не ожидал. — Шаг за шагом. Битва за битвой. Душа за душой.

Король-лич рассмеялся, и смех этот был страшнее любого крика. Он эхом прокатился по ледяным залам, отразился от стен, умножился, и на мгновение Угги показалось, что весь мир смеётся над ним.

— Тогда иди, юный шаман! — проревел Король-лич. — Иди и сражайся! Веди свои армии к моим стенам! Я буду ждать тебя здесь, на вершине мира! И когда ты придёшь — ты узнаешь, что такое истинное отчаяние! Ты узнаешь, что все твои победы — ничто! Что все твои освобождённые души — лишь капля в море! И ты станешь моим! Самым верным! Самым сильным! Моим рыцарем!

Видение исчезло. Угги проснулся в холодном поту, но в груди его горел огонь. Не страх. Решимость. И ещё — надежда. Потому что он знал: Король-лич не угрожал бы ему, если бы не боялся.

Он поднялся, подошёл к выходу из шатра и выглянул наружу. Над Нордсколом занимался рассвет — холодный, бледный, но всё же рассвет. Ветер гнал по снегу позёмку. Где-то вдалеке, над шпилями Цитадели, синее пламя горело всё так же ярко.

Угги сжал в руке амулеты — материнский, отцовский, свой собственный тотем. Три источника силы. Три напоминания о том, за что он сражается.

— Я иду, — прошептал он в пустоту. — Держись, отец. Держитесь, все, кто ещё там. Я иду.

И ветер, воющий над ледяной пустыней, подхватил его слова и унёс к далёким шпилям Цитадели. И, может быть, это был просто ветер. А может быть — голос. Голос, который ответил ему.

«Мы ждём».