Связи (джен)

Ночью Минерва спала плохо. Короткий разговор с бог весть откуда взявшимся портретом Северуса Снейпа растревожил её даже сильнее неудачного визита в Гросвенор-холл. Не сказав ей больше ни слова, Снейп ушёл так же внезапно, как и появился, и на пустующем портрете Гвидо де Монтанора тёмный прямоугольник комнаты неожиданно показался Минерве опустевшей могилой. Всё в этом портрете виделось ей невероятным — внезапное появление, яркость красок, так не свойственная старым портретам, и такой до боли знакомый иронично-горьковатый тон. Что это, как ни призрачная иллюзия, неуместная фантазия её воображения, раздавленного постигшей её неудачей? Поддержка, столь необходимая ей в трудную минуту и выдуманная её собственным подсознанием? Ведь именно Снейп был директором Хогвартса в самый сложный для школы момент.

Наутро Минерва проснулась с чёткой уверенностью, что всё это — и излишняя живость портрета, и такие узнаваемые мимические черты, совершенно не свойственные картине, висевшей в её кабинете, — ей просто привиделись, и что усталость, отчаяние и чувство одиночества перед лицом неразрешимой проблемы сыграли с ней злую шутку. Зато теперь она точно знала, кому именно принадлежит пустующий портрет на террасе гостиницы, а значит, рано или поздно ей всё же придётся пойти вниз и с ним поговорить.

Однако, спустившись в холл, Минерва решила сначала расспросить о Снейпе портье, но вместо Перкинса за стойкой администратора обнаружился незнакомый ей рыжеволосый молодой человек.

— Портрет профессора Снейпа? — с лёгким удивлением в голосе переспросил он. — Тот, что висит на террасе? Я не уверен, но кажется, он появился здесь лет десять назад. Тогда я ещё здесь не работал. Его написала местная художница — Арни Гросвенор. Знаменитость... была когда-то, — торопливо поправился портье. — Ходят слухи, что она лишилась рассудка. Может, правда, а может, врут, кто его знает. Сам я с ней никогда не встречался, а местные жители в пабе любят порассказывать всякой ерунды.

Известие о болезни Арни Гросвенор и её таланте художницы заставили Минерву взглянуть на вчерашнее замечание Снейпа совершенно под иным углом. Может, и правда причина отказа кроется в личном?

Она поблагодарила портье и вышла на террасу с твёрдым намерением выяснить всё у самого Снейпа. Однако, на этот раз застав его на картине, она неожиданно растерялась. Каково это — спустя столько лет вновь встретить близкого друга, которого не чаял больше увидеть, того, с кем рассталась врагом, и кому не успела сказать так много важных вещей, которые непременно следовало сказать. Было странно смотреть на высокую худощавую фигуру в чёрной мантии, на бледное лицо Северуса с тёмными живыми глазами, на едва заметную усмешку, так раздражающе знакомо кривящую его губы. Где-то там, за спиной Минервы, сидя за уютными столиками, завтракали постояльцы, звякали чашки, шелестели салфетки, а она смотрела на портрет Снейпа и молчала.

— Вчера, говоря о лорде Арчибальде, ты сказал, что дело всегда в личном, — казалось, её губы и язык сами помимо её воли сложили эти слова, и Минерва тут же почувствовала укол резкого, болезненного разочарования. Она не смогла сказать самого главного, того, что хотела на самом деле. Просто струсила. Не сумела. — Ты говорил об Арни Гросвенор? — вместо этого спросила она.

Лицо Снейпа изменилось лишь на мгновение: что-то на нём промелькнуло, нет, не разочарование, нечто совсем иное, но что именно, Минерва так и не поняла.

— Арни Гросвенор — его дочь, — немного помедлив, произнёс Северус достаточно сдержанно, — и она тяжело больна. Арни была художницей, талантливой художницей. Именно она несколько лет назад написала мой портрет. Но просто быть талантливой ей всегда казалось недостаточным. Она грезила о славе великих мастеров, мечтала разгадать их секреты. Чтобы понять, о чём именно я говорю, вам стоит отыскать самые старые портреты, Минерва. Квинт, Маккой, Джигер, сам Фламель — они совсем другие, уникальные. Говорят, что, пытаясь повторить эту технику, Арни создала нечто сродни множеству крестражей — не для физического бессмертия, как сделал это Волдеморт, а для того чтобы вдохнуть в свои творения истинную жизнь. В результате она раздробила собственную душу на десятки мелких осколков, раздав её своим портретам. Поэтому и сошла с ума. Просто потеряла себя.

— А что ты сам думаешь об этом? — спросила Минерва.

Снейп пожал плечами.

— Тех, кто писал великую музыку или великие картины, часто обвиняли в том, что в обмен на свой талант они продали душу дьяволу. Арни и правда была одержима мыслью оставить свой след в истории, стать той, кто возродит утраченное искусство. Совсем иная форма одержимости бессмертием, если подумать, но суть от этого не меняется, не правда ли, директор? Но дело даже не в этом. В чём бы ни была истинная причина сумасшествия Арни Гросвенор, медики Мунго не могут её вылечить. Лорд Арчибальд считает, что применяемые ими методы крайне консервативны. Не понимая сущности болезни, они не желают экспериментировать и пробовать нечто новое, боясь причинить ещё больший вред. Вот вам и ответ Минерва — дело всегда в личном.

Мрачный и лишённый жизни, накрытый огромным антиаппарационным барьером с запертыми каминами, без книг и картин — Гросвенор-холл внезапно предстал перед глазами Минервы совсем в ином свете. Всё в этом месте — и дом, и сам лорд Арчибальд — было подобно каменной стене, холодной, глухой, с навечно запертыми эмоциями. Оно и понятно: место, где живёт сумасшедшая волшебница, вряд ли может быть пронизано счастьем.

«Возможно, это не то, с чем стоит спешить», — вспомнились Минерве собственные слова. Неудивительно, что после них её практически вышвырнули.

Злость и бессилие, которые лорд Арчибальд копил годами, оказались той самой благодатной почвой, на которую идеально легли слова Кроули. На самом деле Арчибальд был зол не на школу, и даже не на неё, поняла Минерва, а на систему, которая год за годом отказывала его дочери в надежде. Мунго, Хогвартс, Министерство — всё это для него сейчас одна и та же консервативная машина, которая не даёт его дочери шанса. Кроули просто предложил ему способ эту машину сломать. Старый консерватор, который при прочих обстоятельствах наверняка был бы на их стороне, поддержал реформу. Не потому, что поверил Кроули. А потому, что увидел в этом единственно важное для него — пусть призрачный, но всё же шанс для дочери.

* * *

Разговор со Снейпом подействовал на Минерву успокаивающе. В чём-то Северус был бесспорно прав: это не по-гриффиндорски — так просто сдаваться. Нужно отыскать иной, лучший путь и достучаться до лорда Арчибальда. Последовав совету Снейпа, Минерва спустилась в винный погреб, где, по словам портье, висел портрет Финеаса Борна, побывавшего в Стратфорде примерно в те же годы, что и Фламель, и провела пятнадцать минут за интереснейшей беседой о зельях, винах и тайнах, окружавших знаменитую «Книгу Авраама-еврея». Вопреки её некоторым скептическим ожиданиям, Финеас действительно сохранил полноту рассудка, а не казался лишь бледной копией некогда великого человека.

Лефиц, Гарни, Лют — она посетила все портреты, о которых смог вспомнить рыжеволосый портье, имени которого она так и не спросила. Северус был прав: яркие, будто написанные только вчера, они напоминали ей портреты директоров Хогвартса. Они по-прежнему мыслили, спорили, интересовались наукой и политикой и ни капли не поглупели, став картинами. Зато более поздние портреты показались ей пустыми и плоскими. Ни сложных разговоров, ни живости ума, только заученные фразы и жесты — не лучше, чем сэр Кэдоган и его пони. Первый хозяин гостиницы, о котором в день приезда ей рассказал Перкинс, и правда обладал невероятным талантом.

Но что не менее удивительно: самые поздние портреты, судя по датам на рамах, что ей удалось отыскать на разных этажах гостиницы, тоже оказались невероятно живыми. Можно было бы просто приписать это выдающемуся таланту молодой художницы, который иногда так ярко повторяется через несколько поколений, если бы не одно «но». Портреты, даже такие особенные, как портреты директоров Хогвартса, знают только то, что вложили в них обучавшие их директора. Порой они способны узнавать новости из газет, слушать чужие разговоры и анализировать полученную информацию, но они не могут знать того, что знает директор, если он им об этом не расскажет.

Северус Снейп говорил с ней сегодня о крестражах. Гарри рассказал ей о них сразу после войны — это была тайна, которую он доверил только ей. Никто в магическом мире, кроме двух его друзей, Слизнорта и Северуса Снейпа, умершего в Визжащей хижине, не знал, что Волан-де-Морт создал крестражи. Но этот портрет знает, несмотря на то, что был нарисован задолго до того, как сам Снейп узнал правду от Дамблдора. Позже Снейп не мог обучить портрет этому знанию, потому что умер. А дальше в своих рассуждениях Минерва вступала на почву, где каждое новое предположение было фантастичнее предыдущего. Либо Снейп всё ещё жив и сам обучил свой портрет после войны (ведь тело Снейпа так и не нашли), либо портрет по неизвестной причине способен на нечто большее, чем могло бы быть заложено в него при помощи таланта и обычной магии.

Как бы ей ни хотелось верить в обратное, она не думала, что Северус выжил, и даже будь это так, едва ли бы он вернулся в Стратфорд спустя столько лет просто для того, чтобы рассказать своему портрету о крестражах.

Нет, между этим портретом и настоящим Северусом Снейпом существовала какая-то иная, немыслимая, мистическая связь, объединявшая их даже на расстоянии. Минерва могла поклясться, что этот портрет знал, как именно они расстались с настоящим Северусом Снейпом, помнил о том, что она поверила в его предательство, о том, как она швыряла в него проклятия, когда он лишь защищался. Знал, помнил и всё ещё не простил — она прочитала это сегодня в его взгляде, когда ей так и не хватило мужества перед ним извиниться.

За все свои семьдесят с лишним лет Минерва никогда не слышала о такой магии. И всё же ей хватило прозорливости понять, что Фламель, ангел, философский камень, талант к живописи, проснувшийся внезапно у первого хозяина гостиницы, и не менее потрясающий дар Арни Гросвенор, а также её внезапное сумасшествие — всё это звенья одной цепи. И все они ведут к книге.

Оставшуюся часть дня Минерва посвятила тому, чтобы узнать как можно больше о книге. Но первые же её шаги принесли лишь разочарование. Никто — ни в городе, ни в гостинице, ни в местной библиотеке — не знал ничего, кроме старой легенды. Никто не слышал, чтобы хоть кому-то из тех, кто приезжал в монастырь в последние годы, таинственная книга открыла нечто важное. Впрочем, возможно, они просто старались держать это в тайне? После обеда Минерва связалась по каминной сети с Флитвиком, но и он не смог отыскать для неё ничего интересного.

— Не думаю, что ты права, Минерва, — сообщил он ей вечером, когда, устав от бесконечных расспросов и поисков, Минерва со стаканом шотландского виски расположилась в своём номере и вновь связалась с Филиусом через камин. — Я прочитал всё, что нашёл об этой книге в Хогвартской библиотеке. Если она кому-то и открывала свои тайны, то всё это было связано исключительно с зельеварением. Выдержки, которые всё же удалось сделать переписчикам, содержат лишь алхимические таблицы, там нет ничего о необычных связях, портретах или чём-то подобном. Думаю, это ложный путь, и он приведёт тебя в никуда.

На этом они и расстались. Куда и как ей двигаться дальше, Минерва не понимала. Может, она и правда выбрала неверный путь? Однако второй стакан виски придал ей решимости испытать удачу во второй раз. Ей нужен был тот, кто видел книгу своими глазами, но вновь говорить со Снейпом в присутствии посторонних она была не готова.

— Мастер Гвидо, — обратилась она к висевшему на стене портрету, — не могли бы вы пригласить сюда Северуса Снейпа?

Гвидо неохотно оторвал взгляд от книги, которую всё время читал, задумался на мгновение и тут же исчез за краем рамы.

Почему-то Минерва была почти уверена, что Снейп не придёт. Но он всё-таки пришёл, сел в высокое кресло Гвидо де Монтанора, сцепил руки перед собой.

— Итак, вы всё ещё здесь, Минерва, — сказал он негромко, с едва заметной усмешкой. — А значит, ваше гриффиндорское упрямство всё-таки возобладало. Почему-то я не удивлён.

— Северус, что ты знаешь об этих портретах? — спросила его Минерва. — Как Арни удалось сделать их такими живыми? В чём секрет? И как ей удалось нарисовать тебя?

— Возможно, никакого секрета нет, — без всякого выражения ответил Снейп. — Возможно, у неё действительно был талант.

— А как же книга?

— Книга — это всего лишь легенда, Минерва. Дамблдор говорил, что никакие ангелы не помогали Фламелю в его работе, а только ум, долгий труд и капля везения.

— И всё же легенда существует столько веков?

— Людям свойственно верить в сказки, — всё тем же тоном ответил Северус.

— Тогда зачем ты сам приезжал сюда?

— Из чистого любопытства.

— И что же ты увидел?

— Набор цифр, слов, схем — бессмысленных и бесполезных.

Он что-то знал, но не хотел говорить. Минерва на секунду прикрыла глаза, со страхом осознавая, что стены сжимают её со всех сторон, ещё немного — и этот каменный мешок её раздавит. Она не может бороться с этим одна.

— Северус, — сказала она, вложив в его имя всё своё отчаяние, — я не знаю, как решить эту загадку. И я не знаю, как спасти Хогвартс!

Снейп поднялся, посмотрел на неё какое-то время со старого, потемневшего от времени полотна, и негромко сказал:

— Вам не стоит пить в одиночестве, директор.

А затем скрылся за рамой портрета, и Минерва решила, что больше не увидит его сегодня, но он появился вновь спустя всего пару минут с початой бутылкой виски и ещё одним стаканом, которые, по-видимому, позаимствовал у дремавшего в коридоре зельевара.

— Несмотря на слова Дамблдора, — сказал он, вновь усаживаясь в кресло и наполняя свой стакан, — и несмотря на то, что сам я так и не смог прочитать книгу, я не верю в такое странное стечение обстоятельств, Минерва. Слишком многое сошлось в одном месте: необычные портреты, одержимость Арни и древняя книга с легендой о небывалых открытиях. Арни всегда была одержима идеей и стремлением к славе. Её волновали средства, но никогда — последствия. Она всегда считала, что Стонион Вуд, первый хозяин гостиницы, получил свой уникальный талант от книги. А значит, она не могла не попробовать. Возможно, я ничего не увидел в книге, потому что не желал там ничего найти. Желания и страсти Арни могло хватить на десятерых. Вам стоит отправиться в монастырь, Минерва, и самой взглянуть на книгу.

Они ещё какое-то время проговорили о Хогвартсе, об учениках, о том, как выглядит Косой переулок после войны, и голос его теперь звучал сдержанно и спокойно, и постепенно Минерва почувствовала, как сковывающее её напряжение рассеивается и отступает, будто не было всех этих лет, будто он снова в её кабинете и рассказывает ей о гриффиндорцах, нарушавших правила.

— Знаешь, — сказала Минерва, — в чём-то, конечно, Кроули действительно прав, большинству моих преподавателей за шестьдесят, я снова не могу найти учителя защиты от Тёмных искусств, а молодые учителя не желают к нам устраиваться, потому что работа в Хогвартсе не кажется им перспективной. Я смертельно устала и мне давно пора на пенсию. И школе нужен молодой энергичный директор, который будет чтить традиции, соблюдать осторожность, но при этом не будет бояться смотреть в будущее.

Почему-то только сказав это, она наконец поняла, что будет даже рада таким переменам.

Бутылка виски почти опустела, и вечер закончился.

Уже собираясь уходить, Снейп на мгновение остановился и, не глядя на неё, негромко спросил:

— Какой он, мой портрет в Хогвартсе?

Минерва молчала слишком долго, и когда ей самой уже начало казаться, что она так и не ответит, тихо сказала:

— Совершенно пустой. Потому что в нём нет ничего от тебя.