Полет Ласточки (джен)

Туилиндэ открыла глаза и несколько мгновений неподвижно лежала, вглядываясь в серый свод потолка. Прохладный воздух кельи касался обнаженных плеч под белым саваном, заставляя кожу покрыться мурашками. Вокруг царила привычная тишина, нарушаемая лишь далеким рокотом уходящей в глубь пустыни недавно отгремевшей над ними бури. Она медленно поднялась, чувствуя, как тело отзывается тупой ломотой, а в висках все еще пульсирует остаточное напряжение пережитых событий. Скудная обстановка комнаты — грубая кровать, деревянный стол и одинокая свеча — больше не казалась ей убежищем, скорее походило на камеру смертника, который находился в неведомом ожидании своего приговора.

Мысли невольно вернулись к тем, кто остался на фрегате. Где они сейчас? Живы ли? Отчаяние, холодное и липкое, сжало сердце, когда она попыталась вызвать в памяти образы родных лиц. Каждое воспоминание теперь было окрашено горечью неопределенности, превращаясь в бесконечный цикл вопросов, на которые невозможно было найти ответ.

Она вспомнила тот день, когда всё началось. Спешка и странное, почти гипнотическое молчание совета. Им было сказано собираться быстро, брать только самое необходимое — буквально то, что можно было забрать и нести с собой. Никто не объяснял причин, никто не говорил правду. Только смутные слухи, о том, что настала пора идти дальше от земли, что впитала в себя кровь прошедших недавно войн с силами извечного Хаоса и борьбы наследников высшей силы.

Туилиндэ помнила, как бежала по причалу, сжимая в пальцах вещицы из своего дома, даже не взглянув назад. Она так и не успела посетить ставшие родными сады Эссины на прощание или сказать своим близким то, что годами хранила в тайне. Тот поспешный отход напоминал бегство затравленного зверя, которому не оставили выбора — либо подчиниться порывам ветров Судьбы, либо кануть в небытие на месте.

Теперь, сидя на краю кровати и глядя на свои дрожащие руки, эльфийка понимала: та неизвестность, если она осталась в Элдерии, была куда страшнее любого врага или бедствия. Страх перед будущим превратил их жизнь в бесконечное ожидание удара в спину. И этот удар уже был нанесен — здесь, на краю света в бесконечном океане песка под палящим солнцем, где тени стали плотнее и более осязаемыми.

Паника нахлынула внезапно, ледяной волной захлестывая разум. Эльфийка почувствовала, как горло сжимает спазм, а дыхание становится поверхностным и рваным. Ей хотелось сжаться в комок, спрятаться от этого оглушающего безмолвия, которое теперь казалось более зловещим, чем пережитые ужасы последних дней. Слезы обожгли глаза, готовые вот-вот пролиться, и на мгновение она едва не сдалась этому жалкому желанию зарыться лицом в ладони и всхлипывать, пока мир вокруг окончательно не сожмет смертельной хваткой вокруг её шее. Но где-то глубоко внутри, под слоями ужаса, теплилась глухая ярость — противник её собственного бессилия.

«Я не имею права сломаться и сдаться здесь, на краю мира... Никогда не сдаваться…», — повторила она про себя несколько раз, заставляя пальцы разжаться и перестать дрожать. Она знала, что впереди ее ждут дни, которые потребуют всей ее воли. Судьба уже приготовила свою чашу, и если она позволит панике победить сейчас, то никогда не сможет встретить то, что предстоит решить ей самой. Вытерев щеки тыльной стороной ладони, девушка встала, ощущая вновь как и прежде всю тяжесть ответственности за свою жизнь и жизни тех, кого она любила.

Она подошла ко столу и достала с него стопку одежды народа пустыни, бережно расправляя ткань. Это было платье из плотного льна горчичного цвета с длинными рукавами и аккуратным воротником, расшитым мелкими серыми нитями. Поверх него она накинула легкий полупрозрачный плащ из легкой, подобной шелку ткани, который должен был защищать кожу от палящего солнца и песка. Заверив пояс широким кожаным ремнем с медными пряжками и надев мягкие сапоги из к, Туилиндэ взглянула в зеркало: теперь она выглядела частью этого чужого мира, хотя внутри всё еще оставалась пленницей своих мыслей.

Стены из оранжевого камня давили своей массивностью, а низкие своды заставляли идти чуть ссутулившись. Единственным источником света были редкие окна-щели высоко под потолком, закрытые плотными тканями. Сквозь них просачивались узкие полоски пыльного дневного света, которая едва освещала дорогу перед ней. Выйдя в просторную галерею с высокими колоннами, Туилиндэ замерла. Впереди стояли воители пустынного народа: высокие, смуглые мужчины с непроницаемыми лицами под плотной тканью нисходящих с тюрбанов. Их руки покоились на рукоятях изогнутых клинков, а глаза внимательно следили за каждым движением эльфийки. Один из них сделал шаг вперед и холодным жестом пригласил ее следовать за ними.

С каждым шагом напряжение в душе Туилиндэ росло. Она чувствовала на себе их оценивающие взгляды и приглушенный шепот. Что они задумали? Была ли эта встреча случайностью или частью тщательно спланированного плана? Вокруг неё стены превращались в лабиринт из теней и камня: казалось, сами скалы шептали ей о скрытых угрозах и предательстве, которое могло ждать за следующим поворотом.

Тяжелые шаги сопровождали её мысли, пока воины вели эльфийку по бесконечным каменным коридорам. Наконец они вышли в просторный зал, напоминавший древний амфитеатр, грубо вырубленный прямо в скале. Высокий свод потолка венчала узкая щель, сквозь которую струился яркий дневной свет, освещая пространство теплым, несколько обжигающим сиянием. Вокруг, на каменных ступенях, молчаливо расположились люди — мужчины и женщины, чьи настороженные взгляды с любопытством и опасением провожали девушку. Туилиндэ грубо толкнули в спину, заставляя опуститься на колени перед возвышением. Перед ней, на пьедестале, стояли три фигуры. Слева находилась знакомая жрица-целительница; её лицо выражало глубокую печаль, но взгляд оставался бесстрастным. Посередине застыл человек в темных одеждах с массивным тюрбаном, украшенным редкими экзотическими перьями. В его руках покоился тяжелый скипетр в форме свернувшейся песчаной змеи. Третьим был старый воин с грубыми чертами лица и глубоким рваным шрамом, рассекавшим одну сторону щеки. Его взор был полон подозрения и некоторой хищной натуры к чужестранке.

Атмосфера в зале была густой и тревожной: молчание присутствующих давило сильнее любых слов, превращая судебное разбирательство в странный, лишенный ясности ритуал. Казалось, само время замерло здесь, в этом каменном мешке, ожидая решения тех, кто распоряжался её жизнью.

И вот… Мужчина в темном тюрбане жестом призвал всех к вниманию и гулким ударом основания скипетра об каменную плиту пьедестала, объявил:

— Милостью Вечного Солнца я, прелат Иохир, приветствую жителей Сокрытого Убежища на собрании старейшин. Сегодня единым голосом, подобно року судьбы, мы решим судьбу этой девушки, что была спасена одним из наших воителей вблизи просторов Ядовитых Вод… — произнес он с явным акцентом на всеобщем наречии, переводя взгляд на зал перед собой.

— Со слов наших Верных Воителей, что хранимы Его вечным сиянием, она сразила даэмона в равном бою и осталась жить. Сестра Наима исцелила её раны и дала шанс выжить в нашем укрытии, но многие считают что она одна из ведьм, и что убитый даэмон был её слугой. Не зря мы помним о Днях Мрака и то, какое зло привнесла колдовская порча на земли Кханда. Прежде чем я как судья и Ведающий-о-Воли-Его скажет вердикт, пускай каждый выскажется о ситуации и своих размышлениях. В защиту чужестранки может выступить любой, кто имеет право ступать по Великому Кханду с благодатью Солнца и всех четырех ветров.

Жрица Наима вышла вперед, выступив из тени тканевого навеса и ее голос, мелодичный и глубокий, разнесся по помещению, словно тихая песня. Жрица обвела взглядом собравшихся в зале людей, и ее слова, наполненные спокойствием и уверенностью, зазвучали над толпой:

— Посмотрите на это дитя, — произнесла она, и в ее интонациях слышался спокойный нрав. — Если Великое Солнце даровало ей силу пережить те испытания, что поджидали её у Ядовитых Вод, если оно позволило ей морока тьмы даэмона, значит, она отмечена Его милостью. Мы должны дать ей кров и защиту, ибо тот, кто прошел сквозь пламя и остался жив, имеет полное право идти своим путем дальше, когда она окрепнет. Мы должны стоять друг за друга и тех, кто идет супротив наших врагов. Враг нашего враг — наш друг.

Легкий гул шепота обсуждений воцарился в зале, но вскоре ее прервал резкий, надтреснутый голос. Старый воин выступил вперед: его лицо, изборожденное глубокими морщинами, исказилось от гнева. Слова посыпались из его уст сухо и жестко, подобно раскаленному пустынному ветру:

— При всем почтении, сестра, Вы забываете, что даэмоны чуют колдовство за многие мили окрест от исходящего источника. Приютив её здесь, мы подставляем всех нас под удар. Ни один из вас не смог бы в одиночку противостоять тем чарам, на что способны эти порождения Долгого Мрака. Эта девушка — искра, которая может превратить наше убежище в костер!

Стиснув зубы, эльфийка опустила голову и молчала, позволяя спору бушевать вокруг неё. Она понимала — любое слово сейчас может стать лишним аргументом против неё самой. Здесь она была чужой, случайной гостьей, чье присутствие зависело лишь от милости тех, кто сейчас в большинстве смотрел на нее с подозрением и страхом.

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие узкие окна, дробились о пылинки, танцующие в воздухе, и ложились на пол вокруг да около.

— Ты забываешься, Хасиф, — голос Наимы был подобен шелесту сухого пергамента, но в нем звенела сталь. — Твои слова граничат с ересью. Солнце — наш щит, наша единственная истинная защита.

Старый воитель Хасиф, чье лицо напоминало потрескавшуюся землю пустыни, коротко хохотнул. Он стоял, скрестив руки на груди, облаченный в потертый кожаный доспех, который видел больше сражений, чем большинство молодых рекрутов видели снов. Его седые волосы были стянуты кожаным шнурком, а в глубоких морщинах вокруг глаз плясали искры высокомерия.

— Щит, который пропускает песок, рано или поздно пропустит и змею, — отрезал он, глядя прямо в глаза жрице. — Я провел в песках сорок лет, Наима. Я видел, как солнце выжигает плоть до костей и как миражи сводят с ума даже самых стойких. Пустыня не знает жалости и уж точно не знает греха или святости. Тени с Той-Стороны будут ждать нашей слабости и неготовности к жестким мерам.

Наима сделала шаг вперед, ее длинные одежды из белого шелка зашуршали по каменным плитам.

— Ты охраняешь стены этого убежища, Хасиф, как и твои сыновья! — воскликнула она, и в ее голосе вспыхнул гнев, — Но сейчас я вижу, что ты не уверен в них. Если страж начинает сомневаться в крепости своего дома, значит, дом уже обречен. Ты хочешь сказать, что мы допустили ошибку, впустив ее? Что мы подвергли всех нас риску ради одной случайной души?

— Пустыня не знает сожалений, сестра, и если мы начнем проявлять излишнюю мягкость там, где нужна твердость руки… — тяжело и как отрезав ответил старик, клацнув своими зубами.

Старейшины спорили между собой и за своей спиной наблюдавшая за этим Туилиндэ ощущала как голоса жителей за спиной спорили насчет неё: кто-то поддерживал Хасифа в большинстве голосов, как того кто носил при себе коготь даэмона и действительно сражался с бедствием Кханда. Другие уповали на мудрость целительницы, но тех было меньшинство. Прелат Иохир тем временем беспристрастно смотрел на зал собрания. Он был судьей и имел полное безразличие к судьбе остроухой. Эльфийка чувствовала на себе десятки взглядов: осуждающих, любопытных, испуганных. Это давило безумным грузом на её плечи.

Вдруг она почувствовала за своей спиной чье-то присутствие. Тяжелые, уверенные шаги заставили ее остановиться от лицезрения споров и ругани перед собой. Она обернулась и увидела мужчину.

Высокий, широкоплечий, с кожей цвета темного обсидиана, который казался почти черным в тени зала. Его глаза были необычайного янтарного цвета с золотистыми искрами — в них читалась глубокая задумчивость и какая-то странная печаль, не имевшая ничего общего c гневом или утратой.

Плотная куртка из кожи ящера-песчаника, обмотки вокруг голеней и широкий пояс с множеством кожаных карманов и креплений для оружия, изогнутая сабля на поясе, готовая в любой момент покинуть ножны и встретится с плотью врага. Волосы были короткими и жесткими, такими же темными как и у большинства живших тут. Осанка выдавала человека, привыкшего быть один на один с безмолвием мира. Он казался частью этого места и одновременно абсолютно чужим ему.

Идрис, так его звали, встал по правое плечо от эльфийки, бросив на неё короткий взгляд. В этом взгляде не было ни жалости, ни торжества — лишь спокойное признание факта ее существования здесь и сейчас. Далее он почтительно преклонит колено перед судьей и советниками, и с их дозволительного жеста рукой, встанет, обращаясь к окружающим.

— Право любого живого существа, пребывающего под сенью Солнца — священно, — твердо произнес Идрис, делая шаг вперед. — Согласно нашим законам, жизнь имеет ценность, пока она сражается. Эта женщина билась с исчадиями Тьмы, чтобы продолжить свой путь, уготованный Судьбой. Она не склонилась перед лживыми речами даэмона. Как хазиид, как воин пустыни, я не имел права лишить ее жизни или оставить на растерзание даэмонам. Оставить ее там означало бы предать всё, чему нас учили.

Наима медленно склонила голову, в ее взгляде мелькнуло одобрение.

— Благородство мысли — это щит души, — тихо подтвердила она, глядя на скитальца пустыни.

Хасиф помрачнел. Его голос стал хриплым от сдерживаемого раздражения:

— Благородство не залатает брешь в стене, когда в город хлынет скверна! Ты забыл, сколько людей пали из-за подобных порывов? Твой отец погиб, пытаясь найти ответы в песках и из-за связей с колдунами. Эта огневласая дева слишком слаба, чтобы сразить даэмона один на один!

— Я помню цену нашей общей крови, наставник Хасиф. Именно поэтому я готов взять всю ответственность на себя. Она не представляет угрозы, и я клянусь перед вами и всей общиной: эта женщина останется под моей защитой. Если она причинит вред Убежищу, моя голова упадет первой.

Прелат Иохир ударил скипетром об каменные плиты, поднимая следом обе руки, — Ты даешь клятву, юноша и помни, что лишь кровь твоя станет той печатью, после которой тень слова твоего станет над тобой покровом. Готов ли ты на это?

В зале повисла тишина. Многие знали Идриса как сына бывшего мастера меча Адиля, что погиб в песках в попытках найти лекарства у пустынных заклинателей. Но он так и не вернулся, а вскоре и власть местного халифа, против которого идут извечной борьбой вольные пустынные народы, напрочь запретила всякие магические практики и артефакты под страхом смертной казни.

Без лишних слов Идрис достал из-за пояса извитой ритуальный крис. Лезвие блеснуло в лучах света, когда молодой воин одним уверенным движением рассек кожу на ладони. По пальцам потекла густая красная струя; он сжал кулак и сделал шаг к алтарю, принимая тяжелый взгляд старейшин с абсолютным спокойствием и достоинством воина пустыни.

— Того требует Кровь, — ответит он достаточно громко, разжимая ладонь перед троицей.

— Тогда отныне ты являешься ее защитником и поручителем. Ее жизнь — твоя ответственность. Её грехи — твое бремя. И да будет сияние Его благосклонно к тебе Идрис, сын Адиля.

Хасиф раздраженно выдохнул через нос, скрестив руки на груди и отводя взгляд в сторону. Несмотря на явное недовольство, старый воитель едва заметно кивнул, принимая клятву внутри себя — воинский обычай был для него священен не смотря на все подозрение к чужестранке.

Собрание было окончено. Все начали расходится и Наима бережно подошла к эльфийке, помогая той встать с пола.

— Идем, дитя. Тебе нужно отдохнуть и привести себя в порядок.

Эльфийка шла рядом с жрицей, чувствуя, как ноги становятся ватными от внезапного облегчения. Она бросит взгляд изумрудных глаз назад и узреет фигуру её заступника в этих стенах, что перевязывал свою ладонь куском льняной ткани. Она была благодарна искринне тому, что он её спас и защитил как в пустыне, так и перед лицом совета. Но Идрис смотрел иначе на девушку... Словно в тени его образа он решил использовать эльфийку для каких-то своих помыслов.

Прошло несколько дней. Солнце стояло в зените, заливая светлую мастерскую Наимы мягким теплом. Внутри на холщовой веревке висели различные травы и амулеты неясного толка, а свет солнца светил через старинные пестрые витражи, что стояли тут же многие века после ухода истинных владельцев этих залов. Туилиндэ сидела за низким деревянным столом, сосредоточенно перебирая пучки сушеной мяты и лепестки редкого пустынного мака. Вместе со жрицей они готовились к заготовке лекарств на предстоящий месяц: корни раскладывались по чашам, сок лепестков и стеблей разливались по мутным флаконам, а сушенные растения превращались в однородный порошок в ступках. В прошлом она была целительницей, и теперь те же движения возвращали ей ощущение прежней себя. Магия, которой она когда-то владела, еще не вернулась полностью — руки иногда дрожали от усталости, а мысли путались, не сумев найти ощущение магических потоков этого мира. Здесь, в тишине мастерской под присмотром доброй женщины, Туилиндэ впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.