Языковой барьер (гет)

Вечер второго дня катился к ночи, оставляя после себя гудящую усталость. Ира сидела в своей комнате за письменным столом, подперев голову кулаками. Перед ней лежал новый листок, который Герман Сергеевич вручил ей пару часов назад с каменным лицом. Видимо, утреннее происшествие окончательно выбило «Инквизитора» из колеи, и он решил отыграться на ней самым изощренным способом.

На этот раз список состоял сплошь из военной тематики: «garrison», «ammunition», «reconnaissance»...

— Ну и зачем мне это? — сонно пробормотала Ира, листая тяжелый словарь. — Я что, собираюсь штурмовать Выборгскую крепость? Сухарь ходячий.

Глаза слипались, буквы расплывались. Где-то на пятнадцатом слове, окончательно устав от бесконечных военных терминов, Ира от скуки потянула листок к себе и лениво перевернула его. По привычке многих преподавателей, Замескин никогда не тратил чистую бумагу зря — он забирал из университета старые, сданные студентами контрольные работы и использовал их пустую оборотную сторону для домашних черновиков.

На обороте действительно виднелись чьи-то убористые строчки ответов по грамматике, безжалостно перечеркнутые размашистой красной пастой Германа. Но на полях, прямо поверх скучного текста, беглым, летящим и очень живым женским почерком было нацарапано:

«Бука, ухожу в поход. Не скучай. Люблю! Твоя Валькирия».

И рядом — крошечный, смешной рисунок улыбающегося кошачьего силуэта.

Ира невольно улыбнулась, усталость на миг отступила. «Надо же, — подумала она, разглядывая аккуратные буквы. — Какие забавные и милые прозвища люди придумывают друг другу, когда влюблены... Бука. Интересно, а у меня когда-нибудь будет такое глупое, личное прозвище?».

Она вздохнула, перевернула листок обратно и, зевнув, продолжила выписывать перевод слова «artillery», даже не подозревая, чьей руки только что мысленно коснулась.

* * *

Следующее утро встретило Иру требовательным стуком. Балкон, примыкающий к кухне, теперь официально превратился в птичий лазарет. Пострадавшую чайку девушка назвала Асей — имя показалось ей мягким и уютным, полной противоположностью суровому хозяину дома.

Ася, судя по всему, от шока уже оправилась. Сидя в большой поломанной переноске, она деловито и очень громко постукивала крепким клювом по пластиковой решётке. Дно её временного жилища Ира щедро выстелила старыми университетскими черновиками, которые Герман разрешил пустить на подстилку. Птица уже успела превратить половину контрольных в мелкие, пушистые клочья.

Замескин сидел за кухонным столом, медленно потягивая чёрный кофе. На нём были строгие брюки, белоснежная рубашка и пиджак — он собирался на утренние лекции. «Козья морда» после бессонной ночи выглядела особенно монолитной.

Ира с тихим вздохом поставила на подоконник перед открытой балконной дверью миску с варёной пшёнкой. Ася лениво подошла, брезгливо заглянула в тарелку, крутанула головой и с обиженным клёкотом швырнула клювом несколько крупинок прямо на чистый пол. Пшёнку, к огромному огорчению девушки, капризная пациентка есть категорически отказалась.

Герман Сергеевич, не отрываясь от своей чашки, равнодушно скосился на этот птичий бунт.

— Селезнева, не переводи продукты, — сухо произнес он, поднимаясь из-за стола и поправляя манжеты. — Это морская птица. Хищник. Твоя каша ей глубоко безразлична. Чайку нужно кормить рыбой. Желательно мелкой и свежей. Займись этим после моей ухода.

Он подхватил свой кожаный портфель и направился к выходу, оставив Иру наедине с капризной Асей и рассыпанной по полу крупой.

Уже на пороге Замескин на секунду замер, поправляя воротник пиджака. Мысленно он раздражённо вздохнул, понимая, что бывшая студентка со своим мягким сердцем наверняка купит в ближайшем ларьке какую-нибудь костлявую ерунду. «Ладно, сам после кафедры заеду на рынок и куплю нормальной салаки», — угрюмо решил про себя Герман, защёлкивая замок входной двери.

Когда в квартире снова воцарилась тишина, Ира первым делом бросилась к ноутбуку. После конфуза с кашей верить на слово собственной интуиции больше не хотелось. Она вбила в поисковик: «как правильно ухаживать за чайкой в домашних условиях».

Информации оказалось пугающе много. Из статей на ветеринарных форумах выяснилось, что Замескин был абсолютно прав. Чайкам категорически нельзя давать хлеб, крупы и сладкое — от этого у них заболеет желудок. Зато им жизненно необходима нежирная речная или морская рыба, мясной фарш, а ещё — пресная вода в глубокой миске, чтобы птица могла не только пить, но и промывать свои ноздри от соли и грязи.

— Ну надо же, всё-то он знает, — пробормотала Ира, с уважением глядя на экран, а затем повернулась к балкону: — Слышишь, Ася? Будет тебе сегодня рыба. Твой главный спаситель пообещал.

* * *

Ровно в полдень тишину квартиры разорвал залихватский, ритмичный стук в дверь, совершенно не похожий на тяжёлые шаги хозяина дома. Ира, вытирая руки о фартук, поспешила в прихожую.

Дверь резко распахнулась, и в коридор буквально ворвался парень. Он был высок, плечист, лет двадцати пяти, с взъерошенными светлыми волосами и ослепительной улыбкой. От него веяло дорогим парфюмом, лёгкостью и безумной энергией, этакий рубаха-парень. Гость бесцеремонно шагнул через порог.

— Привет! А где Бука? — громогласно и весело спросил парень, небрежно бросая на тумбочку солнцезащитные очки. Он маслянисто улыбнулся Ире и картинно прижал руку к груди: — Оу, прошу пардона! Забыл представиться. Я Коля, брат нашего домашнего Инквизитора. А ты, стало быть, его новая помощница?

— Я — Ирина, домработница Германа Сергеевича, — вежливо ответила девушка, слегка опешив от такого напора.

— Очень приятно, Ирина! — Коля задорно подмигнул ей. — Уф, ну и жара на улице! Слушай, очаровательное создание, а покорми меня, а? С утра маковой росинки во рту не было.

— Гренки будешь, Коля? — мягко улыбнулась Ира, ничуть не удивлённая его аппетиту после общения с вечно голодным Толиком.

— О, греночки! Жизнь моя спасена! — он воодушевлённо закивал, и девушка сделала приглашающий жест в сторону коридора.

Они прошли на кухню. Гость без лишних церемоний по-хозяйски уселся на стул, а Ира, у которой детдомовская привычка не лезть на рожон сработала быстрее возмущения, мгновенно сориентировалась. Она достала хлеб, сыр и через несколько минут уже подавала ему горячее, аппетитно тянущиеся угощение и чашку крепкого чая.

Коля уплетал гренки за обе щеки, смешно жмурясь от удовольствия.

— М-м-м, божественно! Слушай, а ты отлично готовишь. Как тебя Гурман-то наш не уволил еще? Он же у нас Бука первостатейный.

Ира, собиравшая со стола посуду, замерла. Внутри у нее что-то странно екнуло, а перед глазами мгновенно всплыла ночная записка на обороте контрольной.

— Бука? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Вы его так называете?

— Да не, это не я придумал, — беззаботно отмахнулся Коля, прожевывая кусок. — Это его так звала невеста. Валькирия его сумасшедшая. Только она могла этого робота до белого каления довести.

Ира почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок. Сердце застучало чуть быстрее.

— Невеста? — тихо переспросила она, внимательно глядя на парня. — А... а где она сейчас?

— Сбежала, наверное, — Коля картинно вздохнул и потянулся за чаем, его голос звучал пугающе легкомысленно. — От Геры же даже тараканы сбежали. Характер — кремень, зануда страшный. Вот девка и не выдержала, помахала ручкой.

Договорить Коля не успел. В прихожей сухо щелкнул замок — Герман Сергеевич вернулся из университета раньше обычного. Шаги старшего брата были тяжелыми, размеренными и пугающе тихими.

Когда Замескин появился в дверях кухни, атмосфера в помещении мгновенно сгустилась до состояния грозового фронта. Его взгляд, упавший на Колю, доедающего гренки, стал ледяным и свинцовым. Желваки на бледном лице заходили с бешеной силой.

— Ирина, — впервые за все время негромко, но до дрожи веско произнес Герман, назвав ее полным именем. — Выйди из кухни. Займись своей комнатой.

Ира не стала спорить. Напряжение между братьями было таким осязаемым, что казалось, чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух. Она быстро кивнула и почти бегом скрылась в своей крайней комнате, плотно прикрыв деревянную дверь.

Прижавшись спиной к косяку, девушка затаила дыхание. Квартира была большой, но в установившейся тишине голоса из кухни доносились отчетливо.

Голос Германа прозвучал первым — обвиняющий, глухой, вибрирующий от сдерживаемой годами ярости. Он говорил жестко, чеканя слова, словно выносил смертный приговор. Николай сначала защищался, его веселый тон мгновенно исчез, сменившись раздраженным, виноватым бубнежом. Но затем Коля, видимо, потеряв терпение от напора старшего брата, сорвался. Из кухни долетел его резкий, выкрикнутый в лицо Герману ответ, полный злой обиды, после чего в коридоре грохотом отозвались быстрые шаги.

Входная дверь захлопнулась с таким оглушительным стуком, что задрожали стекла в прихожей. Коля ушел.

В квартире воцарилась мертвая, звенящая тишина.

Ира подождала несколько минут, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и тихонько приоткрыла дверь своей комнаты. Она медленно прошла по коридору и заглянула на кухню.

Герман Сергеевич всё еще сидел за столом. Его фигура казалась каменной, плечи были напряжены, а огромные кулаки были сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел в одну точку перед собой, и в этом взгляде было столько глухой, невыносимой боли, что Ире на секунду захотелось подойти и коснуться его плеча.

Но стоило ей сделать шаг, как Замескин, не поворачивая головы, ледяным, режущим шепотом произнес:

— Уйди, Селезнева. Оставь меня.

Ира молча отступила. Мужчина тяжело поднялся, проигнорировав ее, и размашистым шагом ушел в глубь квартиры, заперевшись в своем рабочем кабинете. Война в его душе продолжалась.