Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

— Мэтью! — раздался знакомый, глубокий голос из сновидений.

Ворон открыл глаза и попытался расправить крылья, но клетка была слишком узкой для такой большой птицы, как он.

Во мраке душной комнаты, больше похожей на забитый до отказа старым хламом, театральным реквизитом и птичьими клетками сарай, соткался силуэт Морфея.

— Я звал тебя. Что ты здесь делаешь? — грозно спросил Король Снов.

Мэтью эта властная манера повелителя не на шутку злила, хотя он, разумеется, никогда не подавал виду.

— О, простите, господин! — с напускным почтением отозвался ворон. — Кажется, непредвиденные обстоятельства вынудили меня повторить ваш недавний подвиг с заточением, — птица хрипло и иронично застрекотала.

— Ты забываешься, Мэтью, — жёстко, но внешне абсолютно спокойно оборвал его Морфей.

Ворон тут же притих, поняв, что перегнул палку. И всё же надменность хозяина его задевала: Повелителю Снов, похоже, было совершенно не интересно узнать, как именно его верный спутник угодил в эту передрягу.

Морфей повелительно поднял руку, и железные прутья клетки вокруг птицы беззвучно рассыпались в серую пыль.

Мэтью не сразу решился сделать шаг вперёд. Он замер, чувствуя, как стремительно меняется воздух вокруг: из спёртого и пыльного он становился плотным, прохладным, словно за секунду до грозы. Мрачная тень Морфея, даже когда тот стоял неподвижно, жила своей жизнью — она пульсировала по стенам сарая, визуально раздвигая их до размеров бесконечного готического зала.

— Вы всегда так делаете, — ворон наконец уверенно расправил крылья, ощущая приятную, сильную тяжесть перьев. — Сначала разнесёте всё в щепки, а потом смотрите на меня так, будто я сам эту клетку на себя нацепил.

Психотерапевт медленно снял очки. Это был полноватый мужчина с густой, но аккуратно уложенной бородой.

— Что вы чувствуете, Леокадия? — задал он свой традиционный вопрос.

Леокадия так часто его слышала, что давно воспринимала как неотъемлемую часть неизбежного насилия над собственным измождённым разумом. Суть терапии, как ей казалось, и заключалась в этом регулярном окунании в ад собственного сознания. Пытка распознаванием эмоций, которые сложно даже уловить, не говоря уже о том, чтобы дать им имя.

— Не знаю, — искренне ответила она.

— А ощущения в теле что вам говорят? — не оставлял её в покое врач.

Леокадия лишь неопределённо пожала плечами. Ничего, кроме глухого предчувствия, что вот-вот должно произойти нечто непоправимое, в ней сейчас не возникало.

— Ваши сны стали пугающе яркими. Творческие и чувствительные люди иногда обладают удивительной способностью путать их с реальностью. Грезить наяву. Это похоже на синдром навязчивых грёз. Но скажите, раньше с вами подобного не случалось? Попробуйте вспомнить, — мягко попросил психотерапевт, откидываясь на спинку кресла, которое от этого движения тяжело и протяжно заскрипело.

Леокадия перевела взгляд на окно кабинета. Там, за чистым стеклом, по небу лениво плыли тяжелые, неестественно серые облака. Они казались слишком плотными, слишком осязаемыми для обычного субботнего дня.

— Раньше — нет, — ответила она, и её собственный голос показался ей чужим, словно доносившимся из глубокого колодца. — Сны всегда были... просто снами. Набором картинок, которые забываешь через пять минут после пробуждения. А теперь они как будто остаются на коже. Будто я просыпаюсь и физически чувствую запах пепла или холод чужой ночи прямо у себя в комнате.

Она замолчала, мучительно подбирая слова. В голове тут же всплыл образ того самого человека с её акварельных набросков — темноволосый, бледный, с глазами, в глубокой темноте которых мерцали далёкие звёзды.

— Вы сказали про синдром навязчивых грёз. Но это ведь не просто невинные фантазии, верно? Это когда сама реальность начинает...

— Нет, — доктор поторопился её перебить, не дав закончить мысль. — Я сказал «синдром», а это строго медицинский термин.

Он продолжил мерно раскачиваться в своём скрипучем кресле. Леокадия наморщила лоб и отвернулась к окну. Там, прямо на старую толстую ветку, тяжело приземлился огромный чёрный ворон. Его густые перья отливали глубокой синевой в скудных лучах солнца, с трудом пробивающихся сквозь плотные, налитые свинцом облака. Девушка раздражённо подумала, что доктор ведет себя не слишком тактично, пытаясь завуалированно намекнуть, будто у неё якобы едет крыша.

Врач на секунду замолчал, заметив, что её взгляд намертво прикован к чему-то за стеклом, но быстро вернул внимание к своему блокноту. Его перьевая ручка со скрипом прошлась по бумаге.

— Я вовсе не имею в виду, что вы галлюцинируете, Леокадия. Мы здесь собрались не для того, чтобы вешать ярлыки, — мягко добавил он. — Я говорю лишь о том, как именно ваша психика адаптируется к... определённым жизненным изменениям.

Он отложил ручку в сторону и плавно сложил пухлые руки в замок, внимательно глядя на пациентку поверх сползших на кончик носа очков.

— Когда внутренние ресурсы на исходе, сознание часто начинает искать опору вовне. Иногда — в вымышленных образах. Красивых, ярких, порой пугающих. И это абсолютно нормально до тех пор, пока вы четко понимаете, где заканчивается ночной сон и начинается дневная реальность. Но если вы постепенно перестаёте осознавать эту разницу...

— Как продвигается ведение дневника? — спросил он чуть более дружелюбным тоном, искренне стараясь вернуть уплывающий интерес девушки к их разговору.

— Выполняю поставленные задачи исправно, — ровно ответила Леокадия.

— Вы внесли туда планируемую поездку на фестиваль? — поинтересовался доктор.

— Да, — Леокадия на секунду замялась, а затем тихо добавила: — Хотя я до сих пор сильно сомневаюсь, что вообще хочу туда ехать.

Стоило ей закрыть глаза, как она тут же отчётливо представила огромные толпы незнакомых людей, удушающую суету и пронзительный шум — всё то, что она обычно выносила лишь через силу, расплачиваясь потом днями полнейшего опустошения.

Доктор понимающе кивнул, делая быструю пометку в своём кожаном блокноте.

— Поездка на этот фестиваль — отличный терапевтический шаг. Тот самый необходимый выход из зоны комфорта и прямой контакт с внешней средой. Даже если сейчас это решение вызывает у вас подсознательное сопротивление.

Он ненадолго замолчал, внимательно изучая её лицо. Леокадия физически чувствовала на себе этот профессиональный взгляд — холодный, почти рентгеновский.

— Скажите, Леокадия, когда вы думаете о предстоящей поездке... возникает ли у вас глухое чувство тревоги? Или, быть может, наоборот — предвкушение чего-то совершенно необычного?

В этот самый момент огромный чёрный ворон за окном внезапно яростно взмахнул крыльями и сорвался с ветки. Он пролетел в считаных сантиметрах от стекла, едва не задев его крылом. Его резкий, пронзительный крик заставил доктора ощутимо вздрогнуть и на секунду полностью потерять нить разговора.

Нарушая наступившую тишину, на столе психотерапевта электронно запищал будильник. Мужчина торопливо потянулся к телефону и выключил звук.

— Ох, я и не заметил, как наше время вышло, — произнёс он, мгновенно натягивая дежурно-вежливую улыбку. — И всё же я настоятельно советую вам отправиться в эту поездку. А на нашей следующей сессии вы подробно расскажете мне, как она прошла. До свидания, Леокадия!

Леокадия вышла из кабинета, и прохладный воздух коридора тут же ударил ей в лицо. В ушах всё ещё стоял тот странный, резкий крик ворона за окном. Она слегка тряхнула головой, отчаянно пытаясь прогнать наваждение.

— Просто птица, — едва слышно прошептала она себе под нос, крепче сжимая кожаную лямку сумки. — Обычная городская птица.

Выйдя на крыльцо клиники, она сразу достала из кармана телефон и наткнулась на новое сообщение от Кошки: «В 5 у касс. Не вздумай забиться в свою нору и рисовать этих своих призраков! Я жду».

Леокадия тяжело вздохнула и убрала гаджет обратно. До назначенного времени оставалось ещё пара часов — вполне достаточно, чтобы принять окончательное решение: поддаться уговорам подруги или остаться дома.