Город на границе (гет)

В лазарете установилась та тяжелая, вязкая тишина, которая бывает только в эпицентре свирепого ночного бурана. Печь в углу гудела ровно и глухо, отбрасывая на бревенчатые стены красноватые отсветы. В воздухе стойко держался густой замес из запахов карболки и эфира.

Мари вышла из-за ширмы всего однажды за этот час — тихо, неслышно, в накинутой на плечи шали. Она подошла к столу, приложила пальцы к запястью незнакомца, считая частивший пульс, и проверила, не проступила ли кровь сквозь повязку.

— Дышит ровнее, — тихо сказала она, встречаясь взглядом с мужчинами. — Лихорадки нет. До утра он вряд ли придет в себя. Если что-то изменится — заметите сразу, я оставила лампу поближе к нему. Разбудите меня, если понадобится.

— Идите отдохните, Мари, — тихо сказал Клайв. — Мы с Джеком здесь, никуда не денемся.

Мари благодарно кивнула и вернулась за ширму. Мужчины какое-то время сидели молча, прислушиваясь лишь к потрескиванию дров в печи да редким порывам ветра за стенами.

Шляпа маршала так и осталась лежать на краю аптекарского столика, рядом с кожаным тубусом, а сам Креддок с привычной собранностью пересчитывал патроны — сухие, короткие щелчки металла прорезали гул печи. Клайв сидел напротив, на низком табурете у бокового окна, чуть приоткрыв ставню — ровно настолько, чтобы видеть узкую полосу двора. На коленях у него лежал короткий винчестер-карабин. Капрал методично отжимал затвор, проверяя подачу патронов.

— Двенадцать в магазине, и два десятка в кармане, — негромко произнес Беннетт, не отрывая взгляда от окна.

Джек убрал револьвер обратно в кобуру, не застегивая хлястик:

— Если те, кто пустил парню пулю в бок, дошли за ним до города, патронов нам может и не хватить, — мрачно отозвался Джек. — Нам нужны ещё стволы и люди, Беннетт. — Он помолчал, что-то обдумывая. — Может, стоит сейчас попробовать добраться до салуна? Поднять пару проверенных парней, поставить дозор у лазарета.

Клайв медленно повернул голову.

— Выйдешь за порог — через десять ярдов не увидишь своего сапога. А если те, кто идет по следу этого парня, уже в городе и следят за лазаретом — они только и ждут, чтобы кто-то из нас высунулся наружу. Подстрелят тебя в сугробе как мишень, а мне тогда придется в одиночку прикрывать и Мари, и раненого.

Джек тяжело вздохнул, оперевшись плечом о косяк.

— Мысль здравая. Разделяться сейчас — глупость.

— Или они еще не в городе, — добавил Клайв, не сводя глаз с темноты за стеклом, — или уже здесь и просто ждут, пока утихнет метель. Так или иначе, до рассвета мы все равно ничего не узнаем и никуда не дойдем. Остается только стеречь эту дверь.

Мужчины замолчали. Напряжение в комнате не спадало — но это была не паника, а суровая, выверенная готовность двух людей, для которых пограничье давно стало домом с одним неписаным законом: побеждает тот, у кого крепче нервы и суше порох.

— Отдохни, — тихо сказал Клайв, чуть приподнимая винтовку. — Я постою у окна.

— Не сплю я в такие ночи, Беннетт, — так же тихо отозвался Джек.

Но все же присел на край стола, привалился спиной к бревенчатой стене и прикрыл глаза — не по-настоящему, а вполглаза, как умеют только те, кто провел на границе не один десяток таких ночей. Рука его так и осталась лежать на рукояти Кольта.

Клайв коротко покосился на него, ничего не сказав. За годы совместной службы оба давно научились понимать друг друга без лишних слов — и в этом молчании было больше доверия, чем в любом разговоре.

Они делили опасность этой ночи на двоих — тихо, без лишних слов, вслушиваясь в каждый шорох за стенами. А за окнами дикий вой ветра постепенно переходил в редкое, тоскливое подвывание, и на востоке небо едва заметно наливалось тяжелым, свинцовым светом.

* * *

В салуне "Снежный пик" на американской стороне Бордертауна стоял густой, тяжелый угар. Сюда, спасаясь от свирепого бурана, набилась добрая половина местной перекати-поля: промерзшие старатели, лесорубы, извозчики и заезжие перекупщики скота. В воздухе висел сизый дым от дешевого табака, пахло пролитым виски, мокрой шерстью и жареной солениной.

В дальнем, самом темном углу за дубовым столиком сидели двое. В тяжелых волчьих тулупах и засаленных шляпах, надвинутых на самые глаза, они не привлекали к себе лишнего внимания. Третий из их компании вошел в салун минут на двадцать позже и намеренно отсел к стойке бармена, изображая одинокого, хмурого прохожего, греющего руки о кружку с подгоревшим кофе.

Спустя четверть часа, когда владелец салуна в очередной раз проходил мимо, протирая стакан, третий окликнул его — просто, буднично, ничем не выдавая интереса:

— Слышь, приятель... Ищу тут одного — с виду молодой, высокий, темное пальто, шел через город аккурат перед тем, как завьюжило. Не заходил случаем? Друг мой, задолжал мне, вот, переживаю, не околел ли где в этой метели.

Хозяин пожал плечами, не отрываясь от стакана:

— Народу вчера набилось — не сосчитать. Молодых полно было. А что, потерялся твой дружок?

— Да как сказать... — третий невесело усмехнулся, отхлебнув кофе. — Он выпить любит, думал, сюда заглянет, да так и не появился.

Хозяин заведения обвел взглядом помещение

— Вон, видишь сколько народу. Не приметил такого, врать не буду. — Он смахнул тряпкой пролитую каплю виски со стойки. — Если заходил, я и не заметил бы, народищу — не протолкнуться.

— Ясно... — третий немного помолчал, будто раздумывая, затем бросил на стойку монету и поднялся — с виду просто утомленный постоялец, который допил свое и отправился досыпать.

Он неспешно вышел на улицу, свернул за угол салуна и только там, оказавшись вне чужих глаз, зашагал быстрее — туда, где его уже ждали двое, под нависающим козырьком крыши, где хоть немного стихал ветер. Все трое сбились плотнее, привалившись спинами к промерзшим бревнам, — здесь, в этом закутке, метель почти не доставала, и слова можно было различить, не срываясь на крик.

— Никто его не видел, — тихо сказал третий, обхватив себя руками от холода. — Расспросил бармена аккуратно, как о старом дружке. Народу вчера набилось битком, никто ничего толком не упомнит.

— Конь его сдох у самой окраины, — так же тихо отозвался мужчина со шрамом.— Я сам смотрел утром — уже занесло по холку, но седло видать. Значит, дальше он пошел пешком. А с дыркой в боку да в такую метель далеко на своих двоих не уйдешь.

— Значит, в городе, — уверенно кивнул второй. — Вопрос только — где отлеживается.

— А если сдох где-то между сараями? — засомневался третий. — Замело — и хрен сыщешь до самой весны.

— Не сдох, — отрезал человек со шрамом. — Такие, как он, крепкие, живучие. И соображает он, что почем — если совсем плохо стало, куда потащится?

— К законникам? — предположил третий. — Сдаться?

Его собеседник качнул головой:

— С его-то прошлым? Да и с тубусом за пазухой в придачу — нет, не пойдет. Заявится к шерифу или к канадскому полицаю — а те первым делом спросят, что за сверток такой ценный он с собой таскает, да откуда у беглого при розыскном листе документ на серебряную жилу. Он не дурак, сам к законникам не сунется.

— Тогда где-то отсиделся бы, переждал, — пожал плечами второй. — Была бы у него нора, забился бы в нее и не высовывался

—Верно, была бы нора — да, отсиделся бы, — согласился человек со шрамом. — Но у него в боку дырка, а не царапина. Хочешь жить — крутиться некогда, надо, чтобы кровь остановили. А это только в одном месте в городе умеют.

— В лазарете, — тихо закончил второй.

— Я мимо проходил под утро, когда снег уже утихать начал — огонек в окне так и горел, всю ночь, ровный такой, не мигал.

Все трое переглянулись, и в этом коротком взгляде читалось одно и то же — молчаливое, твердое согласие.

— В лазарете, — повторил мужчина со шрамом уже тише, будто ставя точку. — Больше ему деваться было некуда.

Небо на востоке уже наливалось скупым, серым светом занимающегося утра, но метель, хоть и слабее прежнего, все еще мела по опустевшим улицам.