Касаясь пустоты (джен)

Отпрянув от осыпающегося края, Дэвид сделал то единственное, чему его учил многолетний опыт: вернулся к исходной точке и принял весь вес на себя. Временная петля, наброшенная на древко ледоруба, была сугубо уловкой — попыткой освободить руки на пару секунд, чтобы направить фонарь в бурю. Но ледоруб, вбитый в рыхлый фирн, не был настоящей станцией.

Оставить на нём восемьдесят килограммов мертвого веса означало своими руками ускорить катастрофу: тонкий металл просто прорезал бы снег, как горячий нож масло.

Дэвид вщёлкнул верёвку обратно в страховочное устройство на своей обвязке, выбрал слабину и всем телом отвесил назад. Держать такой вес одними руками на морозе было физически невозможно — через три минуты занемевшие кисти просто выпрямились бы сами. Теперь вся нагрузка ушла напрямую на его поясницу, в страховую систему.

Снаряжение врезалось в тело с такой силой, что из груди выбило воздух. Веревка натянулась, как стальной трос. Натяжение было настолько колоссальным, что узел на страховочном устройстве мгновенно затянулся в глухой, неразнимаемый камень. Нейлон буквально расплющило в карабине. Отпустить её было нельзя, потому что она больше не была в его руках — она стала продолжением его собственного тела.

Единственное, что он успел сделать за последующие несколько минут, — это вырубить клювом ледоруба подобие опоры. Вгрызаясь в жесткий наст, выгребая комья прижатыми к груди локтями, он вырыл в склоне небольшое углубление — "снежное гнездо". Он развернулся, вжался спиной в эту сыпучую выемку и изо всех сил упёрся согнутыми ногами в наскоро выбитый ниже ступенчатый упор.

Это не была настоящая станция страховки. Вся его "система" состояла из его собственного тела, вжатого в снег, и двух ледорубов, забитых выше по склону для подстраховки от бокового срыва. А верёвка шла от его поясного карабина, перегибалась через острый, надломленный край снежного карниза и уходила вниз, в непроглядную, ревущую тьму.

Дэвид был заперт. Снять обвязку под таким весом было технически невозможно: согнутые под нагрузкой ремни на пояснице не поддались бы, а любая попытка ослабить пряжки просто сдёрнула бы его в пропасть. Перекрепить верёвку исключительно на ледорубы в таком фирна тоже было нельзя — они выскочили бы из склона за долю секунды. Он был прикован к человеку, висевшему где-то внизу.

— Марк! — крикнул он в пустоту.

Голос получился жалким, плоским. Штормовой ветер, ревевший на гребне, подхватил звук, разорвал его на части и швырнул обратно в лицо вместе со колючей снежной крупой. Ответа не было и не могло быть.

Дэвид закрыл глаза, пытаясь дышать ровно через замерзшую ткань балаклавы. Ледяной воздух обжигал легкие. Он попытался представить, что там, за карнизом. Если Марк сорвался, почему верёвка остановилась? Вариантов было немного, и ни один из них не приносил облегчения.

Первый: Марк упал на ледовый уступ или вклинился в трещину, но остался висеть на верёвке, потеряв сознание от удара.

Второй: он висит в абсолютной пустоте, над отвесной ледяной стеной, и у него сломана вторая нога, или руки, или он оглушен.

Третий... О третьем варианте Дэвид заставлял себя не думать, но мысль пробивалась сквозь гул ветра: Марк мертв. При падении он мог удариться головой о скальный выступ, сломать шейные позвонки и теперь просто висел немым, неподвижным грузом на глубине тридцати метров.

Но если он живой? Если он прямо сейчас висит там, в темноте, задыхаясь от пережавшей грудь обвязки, и ждет, что Дэвид вытащит его?

Дэвид попробовал подтянуть верёвку. Он обхватил струну затекшими, почти потерявшими чувствительность пальцами в верхонках, уперся пятками в снежную ступень так, что мышцы бедер задрожали от истощения, потянул на себя. Ничего. Верёвка даже не прогнулась. Натянуть её без полиспаста, без системы блоков, без второй точки опоры и в одиночку было физически невозможно. Человеческое тело не способно вытянуть восемьдесят килограммов мертвого веса снизу вверх по шершавому, ломающему трением краю карниза. Это была не проблема воли или мужества, а простая, беспощадная физика.

Прошло, наверное, минут двадцать, когда он впервые почувствовал, как уступ под ногами едва заметно осел. Не обрушился — просто сдал на сантиметр, с сухим, почти неслышным за ветром шорохом. Дэвид сжал зубы и не пошевелился, надеясь, что это была случайность.

Двадцать минут. Или сорок. Он пытался считать секунды поначалу — считать, чтобы не терять контроль, чтобы у времени была хоть какая-то опора. Но здесь, в этой ревущей темноте, счёт быстро сбивался: то ли ветер выбивал цифры из головы, то ли сам холод стирал их, едва они успевали появиться. В горах время вообще идёт иначе, чем внизу — Дэвид знал это с первых восхождений, когда час на подходе мог пролететь незаметно, а несколько секунд свободного падения растягивались в вечность. Но то, что он чувствовал сейчас, было другим. Это была не иллюзия скорости, а её полное

её полное отсутствие: время не текло, не бежало — оно тянулось, вязкое и неподатливое, как смола, которая застывает, но так и не превращается в твёрдое, законченное состояние, а лишь становится гуще с каждой минутой.

Он мог измерять его только телом. Сначала — ровным, глухим гулом ветра в ушах, который стал такой же постоянной частью реальности, как собственное дыхание. Потом — тем, как немели пальцы, сначала на руках, потом на ногах, медленно, слой за слоем, будто кто-то методично выключал в теле одну лампу за другой. Потом — тем, как каждый новый порыв метели впивался в открытый участок кожи у виска чуть острее, чем предыдущий. И где-то посреди этого бесконечного отрезка ночи он поймал себя на том, что уже не помнит, сколько раз повторял себе «держись» — десять, двадцать, сто, — и каждый раз это слово значило чуть меньше, потому что тело всё хуже понимало, что именно ему держать и зачем.

Мороз тем временем пробирался под куртку методично, неотвратимо. Он не торопился — у него, в отличие от Дэвида, было сколько угодно времени.

Где-то в этой вязкой, безразмерной ночи снег просел ещё раз — уже ощутимее, чем в первый. Правая нога соскользнула с опоры, и он в панике вжал её обратно, чувствуя, как между лопаток пробегает холодный, липкий страх, не имеющий отношения к морозу. Он подтянул колени ближе к телу, пытаясь распределить вес иначе.

И вот в какой-то момент, который он так и не смог бы потом точно определить, снежный уступ под ним пошёл уже не отдельными просадками, а сплошным, неостановимым сползанием. Верёвка медленно, но неотвратимо подрезала снежный карниз, за который цеплялась. Дэвид понимал: как только карниз окончательно срежет весом Марка, трение, которое до сих пор гасило часть нагрузки, исчезнет. Весь вес придёт на его страховку напрямую. А его снежное гнездо этого уже не выдержит.

Он попытался в последний раз найти хоть какой-то другой выход. Но ничего из того, чему его учили за годы восхождений, не было рассчитано на подобную ситуацию. Он не мог его вытащить, не мог до него докричаться, не мог понять, жив ли Марк. Он не мог удерживать эту позицию бесконечно. Если он продержится ещё немного и в конце концов сорвётся вслед за Марком, погибнут оба. Если же он останется на месте, ничего не предпринимая, снег всё равно рано или поздно не выдержит, и результат будет тем же. Была только одна вещь, которую он ещё мог сделать. Нож лежал в боковом кармане обвязки — маленький, обычный нож с зазубренным лезвием для резки строп, который он брал в каждое восхождение просто по привычке, никогда не думая, что ему может понадобиться именно для этого.

Снежный уступ, в который упирались его растопыренные кошки, просел. Это был не резкий обвал, а медленный, жужжащий процесс: под постоянным давлением двух ног и постоянным весом, тянущим вниз, плотный наст начал крошиться. Сухие белые крупицы мелкими ручейками потекли вниз, уходя за перегиб. Упор под правой ногой исчез. Ступня провалилась в пустоту.

Дэвид дернулся, судорожно вжал левую пятку глубже в фирновый слой и выровнял положение, но напряжение в мышцах стало нечеловеческим. Снежная ниша за его спиной тоже начала разрушаться. Стенки выемки, разогретые теплом его штормовой куртки, подтаивали, а затем леденели, превращаясь в скользкий желоб.

Каждые несколько минут натяжение верёвки подтаскивало его вперед. На один сантиметр. На два.

Верёвка медленно, но неотвратимо подрезала снежный карниз, за который цеплялась. Кромка снега разрушалась. Как только карниз окончательно срежет весом Марка, угол перегиба исчезнет. Трение пропадет. И тогда все восемьдесят килограммов нагрузки придут на обвязку Дэвида напрямую, без единого процента гашения.

Когда это произойдет — а это произойдет через десять, максимум пятнадцать минут — его "снежное гнездо" не выдержит. Его вырвет из выемки, протянет по ледяному склону, ледорубы вылетят из фирна, и он улетит вслед за Марком в ту же самую темноту. Они упадут вместе.

— Марк! — снова закричал он, уже не пытаясь сдерживать отчаяние. — Марк, подай знак! Подергай верёвку! Хоть что-нибудь!

В ответ — только свист ветра, бьющего в капюшон, и глухой гул урагана. Никакой радиосвязи у них не было. Они сознательно облегчали рюкзаки перед выходом на штурм, оставив рацию в базовом лагере. Но даже если бы рация лежала в его кармане — никто не пришел бы. Ни одна спасательная группа в мире не поднимется на шесть тысяч метров в Перуанских Андах ночью, в эпицентр высокогорного шторма. Никто во всей этой ледяной пустыне не знал, где именно они находятся. Помощи ждать не приходилось. Не было второго шанса, варианта чудесного спасения. Была только эта снежная яма, стремительно разрушающийся уступ под ногами и ревущая бездна в метре впереди.

Дэвид попытался мыслить логически, отсекая подступающую панику, но логика приводила к одному и тому же тупику. Если он останется в этой нише, ничего не предпринимая, через десять минут снег под ним рухнет. Они погибнут оба. Не будет ни выживших, ни того, кто расскажет, как это произошло. Если он попытается выбраться — он не сможет выбраться, потому что прикован к Марку.

Мысль о ноже отравляла сознание постепенно, выплывая из самой глубины животного инстинкта самосохранения, и Дэвид сначала отгонял её, как нечто святотатственное, немыслимое. Он не сможет... Верёвка — это единственная нить жизни, связывающая двух людей. Разрезать её — значит совершить убийство.

Дэвид почувствовал, как правая нога снова соскользнула. Снежная ступень разрушалась всё быстрее. Тазобедренный сустав левой ноги скрутила адская судорога от непрерывного напряжения. Спина сползла по ледяному желобу еще на пять сантиметров ближе к обрыву.

До края оставалось полметра.

Он не мог встать, пошевелиться. Он не мог расстегнуть пряжки. Он не мог даже обернуться, чтобы посмотреть, держат ли еще верхние ледорубы. Он был полностью иммобилизован весом человека, которого, возможно, уже не было в живых.

Рука в толстой рукавице, будто действуя отдельно от его разума, медленно потянулась к боковому карману обвязки. Пальцы нащупали холодный пластиковый корпус ножа.

Дэвид замер. Внутри всё заледенело сильнее, чем от высокогорного ветра. Он сидел в кромешной тьме, на высоте нескольких тысяч метров, слушая, как под ним телом крошится последний оплот плотного снега. Он ещё не знал, хватит ли ему сил довести эту мысль до конца. Знал только одно: время на то, чтобы решить, у него почти не осталось.

Где-то на краю сознания, помимо холода, помимо страха, помимо всего остального, мелькнула ещё одна мысль — короткая, ясная, лишённая всякого пафоса: что бы он ни сделал в следующую минуту, он будет помнить её всегда. Не как историю, которую потом расскажет кому-то. А просто — помнить, как помнят вещи, которые невозможно забыть, даже если очень хочешь.