Пандаренское чаепитие (гет)

Часть I. Карта, которая всё испортила

Всё началось с карты.

Можно было бы сказать, что всему виной дождь, или неосторожное слово, или чьё-то неудачное стечение обстоятельств. Но нет. Виной была именно карта — старая, потрёпанная, с обтрёпанными краями, нарисованная от руки на куске выделанной бизоньей кожи. Гром хранил её в свёрнутом виде на дне своего заплечного мешка, вместе с огнивом, точильным камнем и крохотным мешочком сушёных степных трав. До поры до времени Мэйлин даже не подозревала о её существовании. Да и Гром, казалось, забыл о ней — увлёкся ремонтом, чайными церемониями и тем странным, уютным бытом, который незаметно обвил их обоих, как плющ обвивает старую пагоду.

Но в то утро всё изменилось. Мэйлин возилась в чулане, разбирая старые дедушкины записи. Ей понадобился свиток с рецептом «Чая Ясности» — того, что помогал от ша. Она помнила, что дедушка прятал его в лаковой шкатулке с перламутровой инкрустацией, и решила, что пора переписать рецепт на свежую бумагу. Шкатулка нашлась на самой верхней полке, под слоем пыли и засохших лепестков хризантемы. Мэйлин встала на цыпочки, потянулась — и неловко задела локтем стопку коробок. На пол посыпались старые кисти, пустые баночки, клубок шерстяных ниток и… карта. Та самая, из Громова мешка. Видимо, таурен переложил её в чулан, чтобы не мешалась, и благополучно забыл.

Мэйлин, ворча, принялась собирать рассыпавшееся. Карта привлекла её внимание не сразу. Но когда она взяла её, чтобы отложить в сторону, взгляд зацепился за знакомые очертания. Это была карта Пандарии — грубоватая, начертанная неумелой рукой, но вполне узнаваемая. Залив, Нефритовый лес, Храм Нефритовой Змеи. И маршрут. Пунктирная линия, проложенная от перевала к храму, а от храма — дальше, через Кунь-Лайские горы, к какому-то месту, обозначенному символом, похожим на рог. Надпись на тауренском, которую Мэйлин не понимала, но интуитивно чувствовала: это не просто рисунок. Это план. План паломничества.

Сердце Мэйлин пропустило удар. Потом ещё один. Она стояла посреди чулана, сжимая в лапе карту, и чувствовала, как внутри медленно, словно холодный кисель, разливается знакомое, почти забытое ощущение. Так уже было. Два года назад, когда Цзян разорвал приглашение на свадьбу. То же самое предательское замирание, та же дрожь в кончиках пальцев.

— Нет, — прошептала она. — Это просто карта. Старая. Он мог забыть о ней. Может, это вообще не его. Может, это дедушкина. Может…

— Ага, дедушка, конечно, рисовал карты на бизоньей коже с тауренскими рунами. Мэйлин, ты себя-то не обманывай, — отозвалась Саркастическая Мэй с такой ядовитой заботой, что Мэйлин захотелось треснуть чем-нибудь по собственной голове, чтобы та заткнулась.

Она выдохнула, аккуратно свернула карту и вышла из чулана, держа её двумя пальцами, словно ядовитую змею.

Гром сидел на своём обычном месте, у очага, и полировал тотем. Он поднял голову, едва Мэйлин переступила порог, и его уши дрогнули, уловив её состояние. Она ничего не сказала — просто положила карту на стол перед ним.

— Это твоё?

Гром посмотрел на карту. Потом на Мэйлин. И она увидела, как в его глазах что-то изменилось — словно захлопнулась внутренняя дверь, которую он так долго держал приоткрытой.

— Да, — тихо ответил он. — Моё.

— И что это? — голос Мэйлин звучал ровно, слишком ровно, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Я видела маршрут. Ты собираешься уйти. Верно?

Гром молчал. Его пальцы сжались на тотеме, а взгляд упал на стол.

— Ответь мне, Камнеспин. — Мэйлин упёрла лапы в бока, и в её голосе зазвенели первые тревожные нотки. — Ты всё это время планировал свой уход? Чинил калитку, рисовал вывеску, целовал меня — а сам держал в кармане билет в один конец?

— Это не так… — начал он, но Мэйлин уже понесло:

— А как?! Объясни мне, как! Ты появляешься на моём пороге, полумёртвый, я выхаживаю тебя, как последняя дура, я пускаю тебя в свой дом, в свою жизнь, в свою… — она запнулась, но продолжила с ещё большим напором: — Я поверила тебе! А ты, оказывается, просто ждал удобного момента, чтобы свалить?

Саркастическая Мэй внутри неё ораторствовала с кафедры: «Давай, выдай ему по первое число! Он такой же, как Цзян! Они все одинаковые! Пусть знает, что нас нельзя бросать, как недопитый чай!»

Гром поднялся. Медленно, тяжело. Его лицо было бледным, шрам на щеке побелел, а в глазах плескалась такая мука, что Мэйлин на секунду сбавила напор. Но только на секунду.

— Мэйлин, послушай…

— Не хочу слушать! Я уже слышала всё это! «Прости, но мой путь зовёт меня», «ты не понимаешь, мне нужно идти», «я вернусь, обещаю, жди». Знаешь, чем кончилось в прошлый раз? Тем, что я два года чинила крышу в одиночку и заваривала чай, который некому пить!

Она почти кричала. Дедушка Пар испуганно зафыркал, выбросив струю пара. Пых на подоконнике втянул листья, словно хотел стать незаметным.

Гром стоял неподвижно, и только его грудь тяжело вздымалась. Потом он протянул лапу к карте, развернул её и глухо произнёс:

— Я не говорил тебе… потому что сам не знал, что делать. Это карта моего паломничества. Я начал его ещё до того, как пришёл сюда. Оно… не завершено. У Храма Нефритовой Змеи я должен оставить тотем. И испросить прощения у предков. Я поклялся. Если я не сделаю этого… я не смогу жить дальше.

— А здесь? — Мэйлин ткнула пальцем в карту. — Здесь ты что, не живёшь?! Ты живёшь уже несколько недель! Ты смеялся, ты целовал меня, ты чинил эту чёртову крышу! Этого мало для «жить дальше»?!

— Этого слишком много, — выдохнул Гром, и его голос дал трещину. — Пойми… каждую ночь, когда я засыпаю, я вижу их. Моих жену и сына. Они смотрят на меня и спрашивают: почему ты здесь, в тепле, а мы — там, в холоде? Почему ты счастлив, а нас уже нет?

Мэйлин опешила. Она ожидала чего угодно — оправданий, лжи, красивых слов, — но не этой простой, обнажённой боли.

— Я не могу строить новый дом, пока мой старый горит, — продолжил Гром, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Я должен погасить тот пожар. Иначе он сожжёт и этот дом. И тебя.

Наступила тишина. Где-то за окном ветер гнал по двору сухие листья, и они шуршали, как страницы невидимой книги. Мэйлин стояла, опустив руки, и чувствовала, как внутри неё борются два желания: броситься к нему и обнять — или вытолкать за дверь и закрыться на все засовы.

Саркастическая Мэй подала голос: «О, отлично. Он страдает. Ты страдаешь. Все страдают. Может, нам ещё оперу поставить? С хором ша и духами предков на бэк-вокале?»

— Ты замолчишь когда-нибудь? — процедила Мэйлин вслух, обращаясь к внутреннему голосу, но Гром принял эти слова на свой счёт. Он вздрогнул, словно от удара, и замолчал.

Мэйлин закрыла лицо лапами. Потом резко опустила их.

— Значит так, — сказала она ледяным тоном. — Ты хочешь уйти — уходи. Прямо сейчас. Зачем ждать? Собирай свои вещи, свою карту, свой тотем — и вперёд. К храму, к предкам, к своей великой миссии. Я тебя не держу.

— Мэйлин…

— Я сказала: я тебя не держу! — крикнула она, и голос сорвался на фальцет. — Ты свободен! Как ветер, как птица, как все мужчины, которые однажды решают, что дом — это всего лишь перевалочный пункт!

Она схватила карту и сунула ему в лапы. Потом развернулась и вышла вон, хлопнув дверью так, что с полки свалился и разбился старый чайник. Тот, с отбитым краем. Мэйлин этого даже не заметила.

-

Часть II. Двор, полный ветра и пустоты

На улице её встретил пронизывающий ветер. Он прилетел с гор, принеся запах снега и далёких ледников, и трепал бамбук, словно пытался расчесать его спутанные пряди. Небо затягивало серой пеленой, обещая очередной дождь. Мэйлин, не разбирая дороги, добежала до старой сливы в углу сада и опустилась на корточки, прижавшись спиной к шершавому стволу.

Сердце колотилось, как сумасшедшее. В висках стучало. Она не плакала — пока. Только дышала часто и глубоко, пытаясь унять дрожь в лапах.

— Ну и зачем я это сделала? — прошептала она в пустоту. — Зачем?

— Потому что ты боишься, — ответила Саркастическая Мэй, на сей раз без ехидства, устало. — Ты боишься, что он уйдёт, и поэтому решила вытолкнуть его первой. Знакомая стратегия. Срабатывает безотказно. В смысле, безотказно оставляет тебя в одиночестве.

— Он сам сказал, что ему нужно идти. Я только… ускорила процесс.

— Ага. Очень умно. Теперь он точно никуда не денется. Потому что ты ему показала, как сильно ты в нём не нуждаешься. Браво, Лао. Ты превзошла саму себя.

Мэйлин зажмурилась. Перед глазами встало лицо Грома — то, каким оно было в последние дни: мягкое, с морщинками у глаз, с этой новой, робкой улыбкой. А теперь она снова увидела его таким, каким он был в первые дни: замкнутым, погасшим. И это она сделала. Своими лапами.

— Но ведь он правда хочет уйти, — прошептала она, словно защищаясь. — Я видела карту. У него есть путь. Я не могу его держать.

— А он тебя держит? Ты у него спрашивала?

— Я боюсь спрашивать. Боюсь услышать ответ.

— Значит, ты предпочла не слышать никакого ответа. Логично. Очень по-взрослому.

Мэйлин уткнулась носом в колени. Ветер трепал её шерсть, бросал в лицо мелкие лепестки сливы. Где-то далеко гремел гром — видимо, собиралась гроза. В такое время хорошо сидеть у очага с чашкой чая и смотреть, как капли барабанят по стеклу. В такое время хорошо быть не одной.

Она не знала, сколько просидела так — может, полчаса, может, час. Потом за спиной послышались шаги. Тяжёлые, размеренные. Она не обернулась, но и так знала, кто это.

— Мэйлин, — раздался хриплый голос Грома. — Я… могу я сесть рядом?

— Это твой сад, — буркнула она. — Ты его починил. Можешь сидеть, где хочешь.

Гром опустился на корточки рядом с ней. Не близко, но и не далеко — на расстоянии вытянутой лапы. Некоторое время они молчали. Ветер выводил заунывные рулады в кронах бамбука.

— Я не хочу уходить, — сказал наконец Гром. — Но я должен.

— Почему? — Мэйлин по-прежнему не смотрела на него. — Почему именно сейчас? Мы только… только начали. Почему нельзя отложить? Подождать?

— Потому что я боюсь, что если я отложу, то никогда не решусь. И тогда мой долг перед ними останется неоплаченным. А я не смогу смотреть тебе в глаза, зная, что я трус.

— Ты не трус, — тихо сказала Мэйлин. — Ты просто… всё ещё там. В своей степи. Со своими погибшими. А я здесь. И я не могу до тебя докричаться.

Гром протянул лапу и осторожно накрыл её ладонь. Его пальцы были тёплыми и дрожали.

— Ты докричалась, — прошептал он. — Я слышу тебя. Но я должен погасить тот пожар. Иначе он сожжёт и нас.

Мэйлин, наконец, повернула голову и посмотрела ему в глаза. В них стояла та же мука, что и в её душе. И она вдруг поняла: они оба — две разбитые чашки, которые хотят склеиться, но у каждого не хватает своего кусочка.

— Ладно, — выдохнула она. — Иди. Завтра. Или послезавтра. Я не буду тебя держать.

Гром открыл рот, чтобы что-то сказать, но она приложила палец к его губам:

— Только пообещай мне одну вещь.

— Что?

— Что ты вернёшься. Не «возможно», не «я постараюсь». Просто — вернёшься.

Гром долго смотрел на неё. Потом кивнул:

— Вернусь.

— Точно?

— Точно.

Мэйлин вздохнула и позволила себе привалиться к его плечу. Гроза приближалась, но здесь, под старой сливой, пока было тихо.

-

Часть III. Ночь, свадебный наряд и тени прошлого

Но обещания обещаниями, а страх страхом. Когда наступила ночь, и Гром, усталый, забылся тревожным сном в своей постели у очага, Мэйлин не могла уснуть. Она ворочалась, сбивая одеяло, прислушивалась к завываниям ветра и ругала себя последними словами. «Отпустила? Молодец. Сильная? Как же. Ты просто боишься, что он не вернётся, и пытаешься убедить себя, что тебе всё равно».

В конце концов, она встала, накинула халат и прокралась в чулан. Там, в старом сундуке, обитом медными уголками, лежало то, к чему она не прикасалась два года.

Свадебный наряд.

Она не знала, зачем достаёт его сейчас. Может, чтобы ещё раз убедиться, что всё это было — и прошло. Может, чтобы оплакать наконец ту дурочку, которая верила в красивые слова и нефритовые запонки. А может, просто чтобы занять чем-то руки, потому что внутри всё дрожало.

Наряд был прекрасен. Настоящий пандаренский свадебный халат из тяжёлого красного шёлка, расшитый золотыми драконами и фениксами. Дедушка заказал его у лучшей мастерицы долины, когда Мэйлин объявила о помолвке. Она помнила, как примеряла его и кружилась перед зеркалом, а дедушка украдкой смахивал слезу. Тогда ей казалось, что счастье — это вот так: стоять в красном шёлке под руку с красивым женихом и знать, что вся жизнь впереди.

А потом жених ушёл к шадо-панам.

Мэйлин достала халат, встряхнула его. Запах сандала и старых лепестков ударил в нос, и к горлу подкатил ком. Она села на пол, расстелив наряд на коленях, и вдруг, сама того не ожидая, зарыдала. Не тихо, не сдержанно, а в голос, как не плакала с того самого дня, когда осталась одна. Слёзы капали на шёлк, и золотые драконы расплывались, как отражения в воде.

— Ну-ну, поплачь, — мягко сказала Саркастическая Мэй. — Два года держалась, а тут из-за какого-то рогатого паломника расклеилась. Хотя, знаешь… это, наверное, прогресс.

— Я не хочу, чтобы он уходил, — всхлипывала Мэйлин. — Я не хочу снова быть брошенной. Я не хочу сидеть тут одной и ждать. Я не хочу быть сильной. Я хочу, чтобы кто-то просто был рядом. Просто был.

— Так иди и скажи ему это. Прямо сейчас. Встань и скажи.

— Не могу. Он должен сам. Понимаешь? Сам. Если я попрошу его остаться, он останется, но будет терзаться. И в конце концов возненавидит меня за это.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Так уже было. Я не удерживала Цзяна, но если бы удерживала — было бы то же самое. Только ненависть не к себе, а ко мне.

Саркастическая Мэй замолчала. А настоящая Мэйлин сидела на холодном полу, обнимая свадебный халат, и тихо выла, пока за окном бушевала гроза и первые капли дождя стучали по крыше — той самой, которую починил Гром.

А за дверью, в зале, Гром не спал. Он лежал, глядя в потолок, и слушал её плач. Каждое всхлипывание отдавалось в его груди тупой болью. Он хотел войти, обнять, сказать, что никуда не уйдёт, — но не мог. Потому что это было бы ложью. Или не совсем правдой. Он и сам не знал, что правда.

Он достал из-под подушки фенечку сына и прижал к губам. Перед глазами встало лицо жены — не искажённое пламенем, а живое, каким оно было в день, когда они прощались. Она верила в него. Верила, что он защитит. А он не смог. И теперь этот долг давил на плечи, как каменная глыба. Пока он не завершит паломничество, пока не испросит прощения у духов, он не имеет права быть счастливым. Не имеет права строить новый дом, пока старый лежит в руинах.

Но Мэйлин… Мэйлин плакала там, за стеной. И от её слёз его сердце разрывалось на части.

-

Часть IV. Прощание в степи

Гром закрыл глаза и позволил памяти унести себя на много лун назад, в те дни, когда он ещё был шаманом племени Камнеспинов, а не бездомным паломником с разбитым тотемом.

…Степь пахла полынью и дымом. Не тем горьким дымом пожаров, который придёт позже, а мирным дымом костров, на которых женщины готовили похлёбку. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в густой оранжевый, и ветер колыхал траву, превращая равнину в золотое море. Гром стоял у входа в шатёр, поправляя ремни доспеха. Он был молод и полон сил, и духи предков ещё отвечали ему.

Жена вышла из шатра, держа на руках их сына. Мальчику было три зимы, он сжимал в кулачке ту самую фенечку, которую сплёл из трёх нитей, и смотрел на отца огромными, серьёзными глазами.

— Ты уходишь? — спросила жена. Она всегда задавала этот вопрос перед каждой его отлучкой, и в её голосе не было упрёка — только тихая грусть.

— Надо, — ответил Гром. — Духи говорят, что впереди опасность. Мы должны встретить врага до того, как он достигнет лагеря. Я поведу воинов.

— А если духи ошибаются?

— Духи не ошибаются.

Она покачала головой, но не стала спорить. Вместо этого она взяла его за руку и прижала к своей щеке:

— Ты вернёшься?

— Конечно. Я всегда возвращаюсь.

— Пообещай.

— Обещаю.

Сын потянулся к нему, и Гром принял его из рук жены. Маленькое тельце было тёплым и пахло молоком. Мальчик обвил его шею руками и прошептал:

— Папа, я сделал тебе оберег. Носи его, и духи тебя защитят.

Гром надел фенечку на шею — ту, с выцветшей бусиной в форме рога — и улыбнулся:

— Спасибо, маленький воин. Я буду носить его всегда.

— Всегда-всегда?

— Всегда.

Он поцеловал жену, в последний раз взглянул на сына и вышел из шатра. Впереди ждала битва. Он не знал, что она станет последней для его племени. Не знал, что духи молчали не просто так — они уже отвернулись от него. Не знал, что к утру от стойбища останется только пепел.

Когда он вернулся, всё уже кончилось. Пламя ещё лизало остатки шатров, дым застилал небо, и в этом дыму метались тени — не ша, а обычные мародёры. Гром не помнил, как дрался с ними. Помнил только, как нашёл жену и сына у обрушившейся пещеры, где они пытались укрыться. Жена ещё держала сына на руках. Оба были уже холодными.

В ту ночь Гром кричал. Он кричал так долго и так страшно, что сорвал голос. Духи не отвечали. Тотем, который он сжимал в руке, треснул. И с тех пор он перестал быть шаманом. Стал просто скитальцем. И поклялся дойти до Храма Нефритовой Змеи, чтобы вернуть то, что потерял. Или хотя бы попрощаться.

…Гром открыл глаза. В «Тихой Пиале» было темно и тихо. Только дождь стучал по крыше. Он сжал фенечку в кулаке и прошептал:

— Я вернусь. Я должен. Прости.

Но кому это было адресовано — жене, сыну или Мэйлин, — он и сам не знал.

-

Часть V. Сон Мэйлин и дедушкин вопрос

Мэйлин не заметила, как уснула. Она так и сидела на полу в чулане, привалившись к сундуку и обнимая свадебный халат. Слёзы высохли, оставив на щеках белёсые дорожки, и дыхание выровнялось. И во сне к ней пришёл дедушка.

Это был не тот дедушка, которого она помнила — усталый, сгорбленный, с трясущимися лапами. Во сне он стоял перед ней молодой, каким она видела его только на старых портретах. В руках он держал чайник, и от него исходил аромат свежезаваренного улуна.

— Внучка, — сказал дедушка, и голос его звучал, как перезвон колокольчиков на пагоде. — Ты опять сидишь в чулане и обнимаешь старые тряпки. Сколько можно?

— Деда, — прошептала Мэйлин, и слёзы снова навернулись на глаза, — он уходит. Как Цзян. Всегда все уходят.

— А ты пробовала не отпускать? — дедушка приподнял бровь.

— Не могу. Он должен. У него долг.

— У всех есть долг. У тебя тоже. Долг перед собой. Долг быть счастливой. Ты о нём помнишь?

Мэйлин молчала.

— Я задам тебе один вопрос, — продолжил дедушка, и его глаза стали серьёзными. — Ты боишься, что он уйдёт, или что он останется, а ты не сможешь сделать его счастливым?

— Обоих, — честно ответила Мэйлин. — Но второе, наверное… сильнее. Если он останется ради меня и будет несчастен, я себе этого не прощу.

— А если он уйдёт и будет несчастен там, без тебя?

— Это его выбор.

— Его ли? — дедушка хитро прищурился. — Может, ты просто не даёшь ему возможности выбрать тебя? Может, ты уже всё за него решила, как когда-то Цзян решил за тебя?

Мэйлин вздрогнула. А ведь правда. Она ведь даже не дала Грому договорить. Она сразу закричала, выставила за дверь, обвинила во всех грехах. А он… он просто сказал, что ему нужно завершить паломничество. Не «я ухожу навсегда», не «прощай», а «мне нужно идти, но я хочу остаться». Это ведь не одно и то же ...

— Я дура, да? — горько усмехнулась она.

— Ты просто пандаренка. Не бойся своей любви, Мэйлин. И не бойся его любви. Даже если он уйдёт, это не значит, что он тебя не любит. Любовь — это не всегда «всегда быть вместе». Иногда это «я уйду, но вернусь, потому что ты — мой дом».

Дедушка поставил чайник на пол и растворился в тумане, который наползал откуда-то снизу. Мэйлин проснулась оттого, что её разбудил Пых — чайный куст, который каким-то образом выбрался из горшка, подполз к чулану и тыкался ветками ей в лицо, издавая тихое встревоженное урчание.

— Пых? — прошептала Мэйлин. — Ты что тут делаешь?

Куст, поняв, что хозяйка проснулась, с достоинством отодвинулся и засеменил обратно к подоконнику, оставляя за собой дорожку из земли. Мэйлин потёрла глаза и поняла, что за окном уже светает. Дождь кончился, и мир окутывал густой, как молоко, туман — такой плотный, что из окна не было видно даже калитки.

-

Часть VI. Туманное утро и решение, которое не решает ничего

Утро после грозы всегда пахнет свежестью, мокрой землёй и какой-то особенной, пронзительной чистотой. Туман, пришедший с гор, был таким густым, что стирал все границы между домом, садом и небом. Мэйлин стояла на веранде, кутаясь в старую шаль, и не видела ничего дальше собственной вытянутой лапы. Мир сузился до крохотного островка, и это было странно утешительно.

В доме было тихо. Гром, видимо, ещё спал — или делал вид, что спит. Мэйлин не хотела его тревожить. После ночных рыданий и дедушкиного сна в душе поселилась странная пустота — не горькая, как раньше, а скорее выжидательная. Словно старый колодец, из которого вычерпали всю воду, и теперь оставалось только ждать, когда он снова наполнится.

Она заварила себе чаю — простого, зелёного, без изысков — и села на ступеньки, глядя в туман. Мысли текли медленно, как патока. Ей нужно было принять решение. Или не принять, а просто позволить случиться тому, что должно случиться. Но это оказалось самым трудным.

— Ну что, великая стратегиня? — подала голос Саркастическая Мэй. — Какие планы на сегодня? Будем дальше страдать? Или, может, сходим к нему и скажем: «Эй, рогатый, я передумала. Давай поговорим как взрослые люди»?

— Я не знаю, что сказать, — призналась Мэйлин. — Я запуталась.

— Тогда просто послушай, что скажет он. Ты вчера орала, как потерпевшая, а он стоял и слушал. Дай ему шанс высказаться. Без крика, без обвинений.

— А если он всё равно уйдёт?

— Тогда ты хотя бы будешь знать, что не вытолкала его сама. И что он уходит, зная, что ты его ждёшь. А это, знаешь ли, большая разница. Цзян ушёл и не знал, ждёшь ты или нет. И ему было всё равно. А Гром… ему не всё равно. Это видно.

Мэйлин допила чай и решилась. Она встала и вошла в дом.

Гром сидел у очага и смотрел на огонь. Его тотем лежал на коленях, и таурен водил по трещине пальцем, словно пытался исцелить её прикосновением. Услышав шаги, он поднял голову, и Мэйлин увидела, что у него красные глаза. Похоже, он не спал всю ночь.

— Можно? — спросила она, кивая на место рядом.

— Это твой дом.

— Хватит уже. Я вчера наговорила глупостей. Дом — это не только стены. Ты сам говорил. Дом — это тот, кто ждёт. А я… я вчера не ждала. Я выгоняла. Прости.

Гром тяжело вздохнул:

— Ты имела право. Я не был до конца честен.

— Ты был честен. Просто я не хотела слышать. — Она села рядом, обхватив колени лапами. — Расскажи мне про свой путь. Куда ты должен идти? Зачем?

И он рассказал. Медленно, трудно, с долгими паузами, но рассказал всё. Про храм, про духов, про то, что надеется обрести покой и, возможно, вернуть голос тотему. Про то, что это паломничество — последняя нить, связывающая его с прошлой жизнью, и он не может её оборвать, пока не завершит начатое. Но также он рассказал, что никогда не думал, что встретит кого-то на этом пути. Что Мэйлин стала для него чем-то большим, чем приют. Что он хочет вернуться. Хочет остаться. Но боится, что не имеет права просить её ждать.

— Ты не просишь, — сказала Мэйлин. — Я сама решу, ждать или нет.

— И что ты решишь?

— Пока не знаю. Но я не буду тебя держать. Иди. Заверши свой путь. А когда закончишь… возвращайся. Если захочешь.

— Захочу, — тихо, но твёрдо сказал Гром. — Обязательно захочу.

Они помолчали. За окном туман начал медленно рассеиваться, и сквозь его белую пелену пробивались первые солнечные лучи. На душе у Мэйлин всё ещё было муторно, но это была уже не та рваная боль, что вчера. Скорее, тихая грусть — как послевкусие хорошего чая, в котором есть и горечь, и сладость.

— Когда ты уходишь? — спросила она.

— Через два дня. Мне нужно собраться и… попрощаться. Если ты позволишь.

— Позволю. Только не прощайся навсегда. Я этого не вынесу.

— Не навсегда. — Он взял её за лапу, и она не отняла. — Я оставлю тебе кое-что.

— Что?

— Пока секрет.

Мэйлин шмыгнула носом и улыбнулась — слабо, дрожащими губами, но улыбнулась.

— Ладно, загадочный ты наш. А пока иди-ка умойся и поешь. У меня там лапша осталась. Холодная, но всё равно вкусная.

— Ты удивительная, — сказал Гром.

— Я знаю, — ответила Мэйлин, вставая. — И поэтому не смей умирать в своём паломничестве. А то я тебя воскрешу и убью снова. У меня, между прочим, сковорода тяжёлая.

Гром слабо хмыкнул, и это было лучшим звуком, который она слышала за последние сутки.

-

Часть VII. Два дня до прощания

Последние два дня перед уходом Грома были наполнены особой, щемящей нежностью, какой раньше между ними не было. Они не говорили о будущем, не строили планов, не давали обещаний — просто жили. Завтракали вместе, пили чай на веранде, ходили за грибами, готовили лапшу. Гром закончил ремонт ограды и подлатал рассохшуюся дверь сарая. Мэйлин собрала ему в дорогу припасы: рисовые лепёшки, сушёные ягоды, маленький мешочек чая «Ясность», на случай, если ша снова встретятся и, конечно, новый кожаный ремешок для тотема — старый совсем истрепался.

Вечером второго дня они сидели на веранде и смотрели на закат. Солнце медленно опускалось за горы, и небо было расцвечено в оттенки абрикоса и лаванды. Пахло вечерней магнолией и дымом очага. Гром достал из мешка что-то завёрнутое в тряпицу и протянул Мэйлин:

— Вот. Я обещал подарок.

Она развернула тряпицу и ахнула. Внутри была маленькая деревянная фигурка — пандаренка с чайником в лапах. Она была вырезана грубовато, но с огромной любовью: каждая складочка на халате, каждый пальчик на лапке, даже крохотный фартук. А на дне фигурки была надпись на тауренском.

— Что там? — прошептала Мэйлин.

— «Той, кто зажгла очаг», — перевёл Гром. — Я вырезал её по ночам. Думал о тебе.

Мэйлин прижала фигурку к груди и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. На этот раз — не горькие.

— Спасибо, — выдавила она. — Я поставлю её на полку. Рядом с Пыхом. Он будет её охранять.

— Пых сам кого хочешь охранит, — усмехнулся Гром. — Я видел, как он гонял мышей в саду.

— Да ладно?!

— Честное слово.

Они рассмеялись, и смех этот был лёгким, почти беззаботным, несмотря на предстоящую разлуку. Саркастическая Мэй внутри Мэйлин томно вздохнула: «Ну вот, теперь у нас ещё и любовное прощание с деревянными фигурками. Какая прелесть. Я, кажется, сейчас расплачусь от умиления».

— Молчи уж, — буркнула Мэйлин, но без злости.

На следующее утро Гром ушёл. Встал на рассвете, пока туман ещё клубился над долиной, и собрал свои немудрёные пожитки. Мэйлин тоже не спала — стояла на пороге, кутаясь в шаль, и смотрела, как он проверяет ремни заплечного мешка.

— Дорогу помнишь? — спросила она.

— Помню. Через Нефритовый лес, к храму. Потом — в горы.

— Если передумаешь, возвращайся. Я буду здесь.

— Знаю. — Он подошёл к ней и взял за лапы. — Мэйлин… я не умею говорить красивые слова. Но я хочу, чтобы ты знала: ты — лучшее, что случилось со мной за долгое время. Если я вернусь, я хотел бы… остаться. Насовсем. Если ты позволишь.

— Я позволю, — прошептала она. — Обещаю.

Он поцеловал её — нежно, долго, словно пытался запомнить вкус её губ. Потом отпустил, развернулся и зашагал по тропе, ведущей в лес. Мэйлин стояла на пороге и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в тумане. Саркастическая Мэй на удивление молчала. А Пых на подоконнике тихо, едва слышно заурчал — словно пытался утешить.

Когда туман окончательно скрыл Грома из виду, Мэйлин глубоко вздохнула и сказала вслух:

— Ну и пусть. Я сильная независимая пандаренка. У меня чай, лапша и вредный куст. Мне никто не нужен.

Но в кармане фартука она сжимала деревянную фигурку, и от этого было чуточку легче. Совсем чуть-чуть.