Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Я толкнул дверь допросной. Петли скрипнули ржаво, тоскливо. Воздух тут был спертым, нагретым докрасна жаровней, но тепла она почти не давала — только сушила горло. На единственном стуле сидел человек. Дорогой бархат его камзола сейчас выглядел жалким рубищем, залитый подсохшей кровью из разбитого носа. Графский сын, пойманный на продаже спор в трущобах. Один из Садовников.

Он поднял голову.

Внутри меня всё сжалось от привычного разочарования. Я ожидал увидеть страх. Животный, липкий ужас перед казематами Канцелярии. Мой дар должен был уже выжигать ему легкие фантомным пеплом Роттенбургов. Но серебряная нить души этого человека светилась ровным, безмятежным белым светом. Ни паники. Ни боли. Только абсолютное, звенящее спокойствие. Покой мертвеца, который уже знает дату собственных похорон и рад ей.

— Добрый вечер, виконт, — мой голос под маской звучал глухо, лишенный эха этой комнаты. — Вижу, мои люди были немного настойчивы при задержании. Приношу извинения за ваши ребра.

Его губы дрогнули. Это была не усмешка победителя и не гримаса боли. Просто расслабление лицевых мышц. Он смотрел сквозь мою маску, словно я был просто пятном на стекле.

— Вы зря тратите слова, — произнес он. Голос был чистым, мелодичным, совсем не сорванным пытками. — Боль — это лишь иллюзия разделенности. Когда Мать примет вас, вы поймете. Не будет ни страха, ни злости. Только Единство.

Я обошел стол. Мне захотелось ударить его. Разбить эту идеальную фарфоровую челюсть прикладом алебарды, чтобы посмотреть, потечет ли из него черная слизь вместо крови. Но это бесполезно. Физическая боль для них — как щекотка. Они ее чувствуют, фиксируют, но она не имеет над ними власти.

— Единство, — повторил я, доставая из поясного кошеля тяжелый медный шарик размером с голубиное яйцо. По его поверхности шли глубокие спиральные бороздки. Усилитель. — Как поэтично. А скажи мне, скрипач... что чувствует ребенок, когда мать перерезает ему горло во сне? Тоже единство?

Он моргнул. Медленно. Его глаза оставались ясными.

— Она никогда не причиняет вреда своим детям. Мы сами просим об исцелении. Вы заперты в клетке своей кожи, Глава. Вы слышите крики чужих душ и думаете, что это симфония. Мать же предлагает тишину.

Этого было достаточно. Театр одного актера окончен. Фанатиков нельзя переубедить логикой, их можно только сломать физически. Или акустически.

Я кивнул Иону, стоявшему в тени у двери. Лейтенант шагнул вперед, разжимая губы пленника силой. Тот даже не дернулся, покорно позволяя вставить себе между зубов кожаный клин.

Я вложил теплый медный шарик ему в рот, протолкнув глубже, в глотку. Скрипач рефлекторно сглотнул. Металл пошел вниз.

Ион закрепил на груди зараженного свинцовую пластину — тяжелую, холодную, покрытую сложной гравировкой контуров. Провода от нее тянулись к массивному фонографу в углу. Я крутанул рукоять. Механизм внутри издал тихий щелчок, взводя пружину.

— Посмотрим, насколько глубока твоя вера, когда Мать отвернется, — прошептал я.

Пластина прижалась к обнаженной коже ключицы. Ион опустил иглу.

Комната наполнилась звуком. Это не была музыка. Это был инфразвук. Низкочастотная вибрация, записанная нами полгода назад в катакомбах под Вейльгардом — тот самый звук, который издает древний механизм, разрушающий астральные связи.

Медь шара в пищеводе начала резонировать. Звук усилился десятикратно, пройдя через кости черепа напрямую в мозг.

Тело на стуле выгнулось дугой. Идеальная осанка сломалась. Глаза закатились так, что остались видны только белки. Челюсти свело судорогой вокруг клина, по подбородку потекла пена, смешанная с кровью из прикушенного языка.

Рой пытался удержать контроль, латая «серебряную нить», но физика тела оказалась сильнее магии покоя. Вибрация рвала симбиотическую сеть на части.

— Где... она... — я наклонился к самому уху пленника, перекрикивая гул аппарата. — Что является корнем? Алтарь? Книга? Человек?

Скрипач содрогался в конвульсиях, но его губы продолжали шевелиться в такт ритму пытки. Слова выходили пузырями:

— ...здесь...

— ...совсем близко...

— ...мать защищает...

— ...она греет...

Она здесь. Во дворце.

Если это не бред умирающего фанатика — а они обычно молчат или зовут своих богов, этот говорит о географии — то вывод один. Ретранслятор находится в стенах Вейльгарда. Прямо сейчас, пока мы стоим в этих казематах, пульс улья проходит сквозь камень фундамента прямо под нашими ногами.

Но что именно? Артефакт Роттенбургов? Древний гриб, проросший сквозь фундамент? Первый носитель, замурованный заживо столетия назад?

— Выключай, — бросил я Иону.

Игла соскочила с бороздки. Вибрация оборвалась резко, оставив в ушах болезненный звон.

Тело скрипача рухнуло на спинку стула, обвиснув на ремнях. Обмякло. Дыхание стало поверхностным, хриплым.

А затем его глаза открылись.

Радужка больше не была черной бездной. Она стала обычного карего цвета. Блеклого, человеческого. Взгляд метнулся по комнате, фокусируясь на моей маске. В нем плеснулся животный ужас осознавшего себя человека. Он вспомнил, где находится. Вспомнил свои собственные слова. Вспомнил предательство.

Связь восстановилась. Тело перезагрузило интерфейс роя, сбрасывая поврежденную сессию сознания. Теперь он снова счастлив. Снова готов идти на костер ради улыбки Матери.

Бесполезно.

Я развернулся на каблуках. Черный плаш взметнулся за спиной, подняв легкий сквозняк.

— Ион, поднимай людей. Перекрыть все старые акведуки под фундаментом замка. Всех трубочистов, крысоловов и смотрителей катакомб — досматривать лично. Если там прячется матка, я хочу, чтобы она подавилась собственным мхом, когда мы отрезаем ей кислород.

Тяжелая дверь допросной закрылась за моей спиной, отсекая монотонный гул фонографа и запах озона. Вот так незаметно прошел час. Ровно шестьдесят минут на то, чтобы сломать человеку кости, душу и веру, не получив взамен ничего, кроме двух слов: «Она здесь».

Мои шаги по каменным коридорам были тяжелыми. Медная усталость заливала мышцы свинцом. Обычно после таких сеансов в казематах голова проясняется — чужая агония смывает мою собственную апатию, оставляя лишь холодный расчет. Но сейчас внутри была только пустота. Слова скрипача крутились в черепе, как осколки стекла.

«Совсем близко». «Она греет».

Если это координаты, то они бесполезны. Весь замок должен греться от ее присутствия. Если это метафора... Нет. Зараженные теряют способность к абстракции. Для них нет разницы между чувством и фактом. Мать физически находится в радиусе поражения. В Вейльгарде. Мы искали артефакты, замурованные склепы, аномалии серебряных нитей у фундамента. И нашли ноль. Значит, мы ищем не там. Или не то.

Я поднялся из подземелий официальными лестницами Канцелярии. Стражники отдавали честь, не глядя мне в глаза — мой глухой черный силуэт вызывал у живых инстинктивное желание слиться со стеной. Я миновал свои истинные покои — аскетичные комнаты без окон, где пахнет пылью пергамента и ртутью, — направляясь дальше, в лабиринт для дураков.

Фиктивные апартаменты Шута встретили меня запахом прогорклого масла и кислого вина. Настоящий свинарник, который я поддерживаю специально — разбросанные карты Таро, перевернутые чернильницы, шелковые чулки, висящие на канделябре. Никто не ищет заговорщика в комнате человека, который мочится под себя во сне.

На ручке двери, ведущей в спальню, висел небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечевкой. От него исходил тонкий, успокаивающий аромат сухих трав, ромашки и чего-то горького — полыни или коры хины. Элара.

Я оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. Представляю заголовки утренних сплетен: «Глава Тайной канцелярии ворует любовные зелья у королевского шута». Это было бы даже забавно, если бы не грозило плахой за дискредитацию власти.

Сняв мешочек с медного кольца, я взвесил его в ладони. Бумага чуть хрустнула. Девочка снова пыталась спасти того, кого спасти невозможно. Она знает, что завтра будет охота, что Ренар жаждет моей крови, и несет мне мази от синяков, которые сама же потом и вылечит своим прикосновением. Какая чудовищная трата дара на такую грязь, как я. Нужно оставить ей в библиотеке пару редких трактатов о целительстве. Пусть порадуется. У нее так мало поводов для искренней улыбки.

Я толкнул дверь спальни ногой. Заперто изнутри — иллюзия безопасности для придворного клоуна. Внутри пришлось задействовать скрытый механизм стенной панели. Раздался тихий щелчок шестеренок, и дубовая обшивка отъехала в сторону, открывая проход в настоящий кабинет.

Первым делом — избавиться от маски. Дерево влажно чмокнуло, отходя от разгоряченной кожи. Лицевые мышцы ныли от многочасового напряжения — держать идиотскую ухмылку, когда хочется перегрызть глотку, сложнее, чем удерживать равновесие на краю крыши. Маска заняла свое место на бархатной подушке в сейфе.

Движения стали механическими ритуалами выживания:

Расстегнуть пряжки тяжелого плаща Теней. Ткань упала на пол бесформенной грудой.

Сорвать тугую повязку с волос. Медные пряди упали на плечи, влажные от пота. Я провел ладонями по лицу, чувствуя, как щетина царапает кожу. Умывальник. Ледяная вода обожгла запястья, приводя сосуды в чувство.

Сбросить остатки шутовского камзола. Завтра он понадобится мне свежим.

В углу уже стоял готовый дорожный кофр. Выездной костюм Шута: штаны из плотной ткани с кожаными вставками (чтобы падать с лошади было не так больно), свободная рубаха цвета запекшейся земли, короткий жилет без лишних бубенцов — практичный наряд убийцы, маскирующийся под одежду егеря. На дне кофра ждали своего часа смазанные арбалеты, удавки из конского волоса и набор тонких игл. На всякий случай.

Я переоделся в простую льняную сорочку. Кожа наконец смогла дышать.

Тело требовало горизонтального положения. Мозг отказывался обрабатывать данные. Я лег на жесткую кровать, закинув руки за голову и глядя в темноту потолка.

Завтра выезд. Северные Пустоши. Лагерь охоты. Там соберутся все: ленивая Аристократия, воняющий железом Ренар, скользкие торговцы солью. А вместе с ними поедут их «пажи», «оруженосцы» и «сокольничьи» — и мои люди. Десятки глаз Теневой Канцелярии будут сканировать каждый куст, каждую фляжку с вином. Любой, кто проявит ту самую пугающую нечувствительность к холоду или насекомым, отправится в лагерь Иона еще до рассвета.

Сам Ион останется здесь. Пока двор будет пить кровь оленей в лесах, лейтенант проверит катакомбы. Старые этажи. Мы прочесывали их трижды, но Матка могла спрятаться глубже. В дренажных трубах акведука. За алтарем Единого Огня, куда гвардейцам входа нет. Мысль о том, что источник заразы может спать прямо под тронным залом, вызывала зудящее раздражение под кожей.

И Ренар. Огромная, тупая, пьяная заноза. Мне придется ехать рядом с ним, слушать его похабные шутки, терпеть запах изо рта и ждать удара в спину. Почему именно я? Почему Вильгельм считает, что лучший способ контролировать самого опасного зверя при дворе — это посадить его в одну клетку с самым жирным?

Глухое раздражение смешалось с ватной усталостью. Ресницы начали тяжелеть. Перед глазами плыло лицо Элары — бледное, с тенями под глазами, прижимающее платок к губам. «Совсем близко». «Она греет».

Может быть, мать действительно просто грелка? Какой-нибудь древний термальный источник под фундаментом, питающий грибницу теплом...

Мысль оборвалась, рассыпавшись песком. Уставшая голова отказалась строить теории.

Сон накрыл резко, словно набросили плотное шерстяное одеяло. Последнее, что зафиксировало угасающее сознание — тяжелый холщовый мешочек с лекарствами Элары, лежащий на прикроватном столике. Горький запах полыни. Иллюзия жизни посреди царства мертвых.