Мерил Дурсль круче всех (джен)

Вы, толстые и сытые,

Колбасами набитые,

Такой вы и сякой народ.

Вы, жирные, пузатые,

Тупые, дубоватые,

Глядите же на нас, разинув рот!

— Песня бродячих гимнастов из мультфильма «Разлучённые» (1980 г.)

Мы встречали Рождество и новый 2017 год третьего января. На выбор даты было две причины.

Первая причина заключается в том, что в сами праздничные дни папа и мама работали: папа объезжал город на снегоуборочной машине и расчищал лопатой тротуары, а мама взяла на себя смены в кафе. Почему так? Ну, во-первых, в праздники больше платят, а во-вторых, все папины и мамины сотрудники знают, что у нас, Дурслей, всё равно нет семейной традиции собираться именно 25 декабря и 1 января, вот и скидывают на них праздничные смены со спокойной совестью. По этому поводу бабушка Петуния папе по телефону сюсюкала: «Дадличек, да как же они могли! Ах, как они с тобой обращаются!» А папа ей: «Мама, успокойся! Это мой долг.» А она ему… эх. Каждый год одно и то же.

А что до второй причины, то мы здесь вообще ни при чём! Это всё моя бабушка — не бабушка Петуния, а двоюродная бабушка Мардж. Она приезжает в Литтл-Уингинг издалека, на поезде. А в праздничные даты поезда ходят реже, и к тому же они так переполнены, что она боится, как бы не раздавили её и её пёсика. (Ага, конечно. Да бабушка Мардж с её бульдогом Марсом сами кого хотят раздавят. Затопчут, раздерут, проглотят и косточки выплюнут.)

Одним словом, третьего января уже с утра была не в духе. Знаешь это чувство, когда прямо сейчас всё хорошо, но настроение уже заранее испорчено? Вот у меня было такое чувство. Строю с Дэном, Герой и Германом снежную крепость, смотрю, как снег блестит на солнышке и хочу радоваться — а не могу. Перед глазами гостиная на Тисовой, обои эти бежевые… Аж больно.

Забегаю наскоро пообедать. Папа уже проснулся после ночной смены, пьёт на кухне молоко (он кофе никогда не пьёт — вредно!) и говорит: «Мерил, ты ведь помнишь, что сегодня в полпятого мы идём в гости к дедушке с бабушкой?». Спасибо, что напомнил, пап. А не то недостаточно плохое у меня было настроение.

Выхожу. Достраиваем крепость. Приходит Анита, начинает украшать её палочками… вот ведь выдумщица. Лучше бы снег помогала таскать. Говорит — «Здесь электрички ходят, пусть пассажиры видят в окно что-то красивое.» А ведь действительно, ничего такой узорчик получается!

Достроили наконец! Играем в снежки. Хорошо, что ещё не время идти и что я на игру попала! Мы даже устать успели. Герман говорит: «Давайте в цель бросать.» Я со второго раза попала в букву «О» в слове «ВХОД» на табличке «ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН» на заборе строительного склада! На меня даже Дэн посмотрел с уважением. Хотя сам попал с первого.

Но вот начало темнеть. Ещё и облака набежали. Наши домой засобирались.

— Вам, — говорю, — хорошо, вы будете дома кто чем хочет заниматься. А мне тащиться в гости на Тисовую.

— Круто, — говорит Дэн, — это ж четыре километра. Пять раз туда-сюда — уже марафон.

Дурак. Стану я ходить пять раз на Тисовую. Хотя, признаюсь, мне стало чуть-чуть весело.

А Анита сказала:

— Ты, Мерил, напрасно злишься на своих дедушку и бабушек. Злость — это твой недостаток. Ты должна быть благодарна своим родственникам, что они в тебе его выявляют.

— Что мне теперь, прийти и сказать им: «Спасибо, что вы меня злите»?

— Нет… над злостью надо работать.

«Работать». А сама крепость украшала вместо того, чтобы снег таскать.

А мама мне кричит из форточки:

— Мерил, иди домой! Нам пора собираться.

Чтобы не идти с пустыми руками, мы с мамой нарезали в четыре руки винегрет из сваренных утром овощей. Винегрет — это удобно: все продукты дешёвые, а получается вкусно. Мама много таких хитростей знает, потому что до переезда в Англию росла в эпоху дефицита. Я ей завидую.

Потом заставили меня принять душ. Спасибо, что не сказали мыть голову. Я два дня назад мыла, мама сказала, что она пока достаточно чистая. Тем более что мы на мороз собирались — с мокрыми волосами можно простудиться.

Впрочем, зимой можно и с сухими волосами простудиться. Поэтому одевалась я в гости соответственно: под джинсы — шерстяные рейтузы, под блузку — шерстяную жилетку. (Рейтузы и жилетку другая бабушка вязала, по маминой линии.) Под шерстяную шапку бандану — чтобы ветер не продул уши. Вместо кроссовок сапоги. А для тепла сверху джинсов ещё и тёплую юбку.

Юбка, я тебе скажу, лучше всяких штанов тепло сохраняет. Я эту свою юбку сшила из протёртых папиных брюк. Шью я не очень, да и талия у меня поменьше, чем папина, поэтому она висит на мне кое-как, на верёвочке держится. Зато греет.

Папа с мамой тоже тепло оделись. Стоим у двери — жарко. Папа говорит:

— Э-э-э… девочки. Давайте постараемся, чтобы на этот раз всё было цилив… циниль…

— Цивильно, — подсказывает мама. Она у нас интеллигентка.

— Вот, — говорит папа. — А не как в прошлый раз.

— А может, вовсе не пойдём? — предлагаю я, хотя знаю, что ничего из этого не выйдет.

— Пойдём, — говорит мама. — Зря, что ли, одевались? Я этот свитер с прошлого года не надевала. А он мне очень идёт.

— Тебе действительно очень идёт этот свитер, — говорит папа маме.

И мы выходим на улицу.

* * *

Бабушку Мардж мы встретили раньше, чем планировалось: ещё на станции. Её поезд как раз подошёл, и мы ждали у перехода. Их с бульдогом Марсом забирал дедушка Вернон. Завидев нас, он крикнул:

— Вас подвезти?

— Ещё чего, — сразу крикнула я в ответ.

— Мы уж сами как-нибудь дойдём, — махнула ему мама. — Приятно бывает прогуляться зимним вечерком.

— И к тому же для фигуры полезно, — добавила я.

Ну а что. Дедушке Вернону и бабушке Мардж не мешало бы скинуть по тридцать-сорок кило. И Марсу тоже.

Мой папа так и скидывал. Он тогда объявил свою независимость от родителей и стал всюду ходить пешком. Это лучше, чем бегать или качаться, от этого есть не так сильно хочется. Ну и ещё работа у него тогда была подвижная: автомойщик. В общем, был толстым, как бочка, а стал вполне себе мужик.

Почему папа независимость объявил? О, это долгая история.

Короче. Дедушка Вернон — директор большой фирмы по продаже дрелей. И он хотел, чтобы папа был его преемником. И когда папа закончил школу — а учился он, откровенно говоря, так себе — дедушка пристроил его в вуз.

Только папа не знал, что дедушка его пристроил, думал, что сам поступил. А потом, на втором курсе, шёл мимо кабинета декана и слышал, как дедушка предлагал декану взятку, чтобы его не выгоняли. Разом всё понял. И в тот же день отчислился.

Папа думал сразу же съехать, да только денег у него не было. И он решил по-другому стать независимым: устроиться на работу и платить дедушке с бабушкой аренду за свою комнату. И продукты тоже сам решил покупать. Взяли его автомойщиком, у нас же, в Литтл-Уингинге.

Дедушка Вернон с бабушкой Петунией сначала за сердце похватались: их Дадличек, да трёт мыльной губкой машины! Потом успокоились. Сказали себе: сынок ищет себя. Через год-другой одумается, доучится, станет директором фирмы, как планировалось. Ну, папа искал себя, искал, а потом женился на маме. И вместе с ней переехал за железку, снимать у миссис Стейси две комнаты. (Миссис Стейси — она хорошая. Денег с нас не много берёт.)

Дедушка с бабушкой очень были недовольны. Дедушка — из-за фирмы, а бабушка — из-за мамы. Она папе другую невесту сыскала, дочку одного из дедушкиных деловых партнёров. А я считаю, что папа очень правильно сделал, что на маме женился, а не на той задаваке, которая небось и чайник поставить не умеет. Мама-то у меня хозяйка на все руки! В кафе, где она работает, говорят, что Зое Дурсль цены нет. У неё всегда самые вкусные бутерброды и пирожки получаются.

Ну, дедушка Вернон с бабушкой Мардж на машине поехали на Тисовую, а мы пешком пошли, как нормальные люди. Поднялся ветер, снег в лицо! Папа сказал:

— В такую погоду очень опасно ехать на машине. Хорошо, что мы идём пешком.

И мы с мамой с ним согласились.

* * *

Когда мы пришли, то сначала долго стояли на крыльце и отряхивались от налипшего снега. Бабушка Петуния приоткрыла дверь:

— Заходите, заходите! Зачем на улице стоять?

— Подожди, мам… Зоя, у тебя ещё на капюшоне, вот здесь.

— Что же вы не заходите? Дадли! Мать родную морозишь!

Бабушка действительно выглянула из дома в одной шёлковой кофточке. Даже пальто не накинула.

Я уже очистилась от снега, а потому смело шагнула внутрь, протиснувшись мимо бабушки, и решительно захлопнула дверь:

— Бабушка, — говорю, — снег с одежды надо отряхивать, конечно, на улице. Ведь дома он сразу растает. И тогда вещи будут мокрыми, а нам ещё идти обратно…

— Вернон может вас подвезти —

— Идти обратно! — настояла я; я не кончила, что она лезет? — И потом, от того, что с вещей капает на пол вода, портится ламинат.

— У нас паркет, милая. И потом, мне совсем не трудно вытереть —

— Ну конечно, тебе не трудно, — вздохнула я, снимая куртку и передавая её бабушке повесить. — Ты же домохозяйка, тебе же делать целый день нечего, только вытирать… Ты зачем на улицу сунулась?

— Я соскучилась, Мерил. По Дадлику, по тебе, по…

— Дверь мы бы и сами открыли! Ещё дом выхолаживать. Батареям придётся больше работать. Потом вам за газ счёт вкатят — будь здоров.

Я ещё хотела сказать, что газ — это ограниченный природный ресурс, который мы все должны беречь, и ещё про глобальное потепление. Но тут бабушка, разместив на вешалке мои куртку и шапку, а на батарее — варежки и шарф, обратила внимание на мой внешний вид.

— Мерил! — сдавленно вскрикнула она, поперхнувшись воздухом. — Откуда ты достала эти вещи?

Я спокойно объяснила:

— Блузку мне Гера подарила, потому что ей она мала. Джинсы — с библиотечной барахолки.

А, да, ты ведь ещё не знаешь, что такое библиотечная барахолка. Это такое мероприятие по сбору средств, которое каждый год устраивает наша литтл-уингинговская библиотека. Они начали с того, что собирали у населения старые ненужные книги и недорого продавали, а потом сообразили, что кроме ненужных книг у местных буржуев есть в шкафах куча ненужной одежды. Мы, зажелезные, всегда обзаводимся там секонд-хендом! Розовая Герина кофта как раз оттуда. И у Дэна кепка с логотипом спортивной команды тоже с барахолки.

Я думала, бабушка начнёт как всегда придираться насчёт барахолки. Они с дедушкой никогда на барахолке ничего не покупают и даже не сдают. Всю старую одежду выкидывают в мусор! Это ж ни в какие ворота. Ни себе, ни другим.

Но бабушка на барахолку не обратила внимания:

— А юбка-то, юбка! Здесь собрана, здесь висит… И ты в таком виде ходишь на людях! Из какой помойки ты её вытащила?

— Я её сама сшила, из папиных зимних брюк.

— Из брюк!.. Но она ведь тебе совсем не по фигуре. Нужно было хотя бы сделать вытачки, уменьшить пояс… Ты зачем её снимаешь?! С ума сошла?

Я в самом деле развязала пояс и расстегнула ширинку: из-за метели у юбки облепился мокрым снегом подол. К тому же у бабушки было очень жарко: они с дедушкой совсем не экономят на отоплении.

— Бабушка, ну что ты опять кричишь. Юбка — это верхняя одежда. Ты ведь не ждёшь, что я сяду за стол в куртке и варежках, например.

— Что ты говоришь! Юбка ни при каких обстоятельствах не может считаться верхней одеждой… Мерил, это, в конце концов, неприлично!

Но тут наконец вошли папа с мамой. Бабушка переключилась на них, и я повесила юбку на свободный крючок.

* * *

В столовой уже было накрыто: тарелки, вилки, ножи, еда.

— А мы тоже вот принесли к столу, — сказала мама, вынимая из сумки пластиковый контейнер с винегретом.

— Сыр? Зоя, зачем вы принесли сыр?

Это мы винегрет положили в коробочку, которая осталась из-под солёного сыра. Коробочка большая была — мы этот сыр вчетвером с миссис Стейси целую неделю ели! — поэтому потом мы её отмыли и складывали туда продукты. Винегрет, например.

— А-а, винегрет… Давайте я переложу его в салатник.

Ей, видите ли, охота потом мыть этот салатник. Она ж домохозяйка, ей же делать нечего. А коробочку из-под сыра она чуть в мусор не выбросила — хорошо, что мама её вовремя остановила. Это ещё одна черта буржуев, кроме траты денег: они так и норовят положить хорошую вещь в мусор.

Сели, наконец. Тётя разрезала какой-то пирог с мясной начинкой, положила каждому по куску и ещё соусом полила. Я потыкала свою порцию вилкой, попробовала. Всё какое-то мягкое, с металлическим привкусом.

— Бабушка, это вообще что такое?

— Пудинг со стейком и почками. Кушай, Мерил. Я его сегодня шесть часов готовила.

— И зачем? Всё равно же невкусно!

Тут уже бабушка Мардж подключилась:

— Девочка! Как ты ведёшь себя за столом? — И маме: — Зоя, ты совсем не занимаешься воспитанием дочери. Дети — они ведь как собаки! Если их не дрессировать, они становятся дикими и кидаются на собственных хозяев.

Не, ну какое её собачье дело? Я же на неё не кидаюсь.

Положила побольше винегрета и стала кое-как потреблять эту буржуйскую гадость. Халява, как-никак. Надо есть.

Бабушка Петуния принесла чай. Ну, нам-то чай, а дедушке Вернону с бабушкой Мардж — тем кое-что покрепче. Предлагали папе.

— Я не пью, — говорит папа.

— Ты ведь не за рулём даже, — говорит дедушка. — Это тебе Зоя не даёт?

— Это я папе не даю, — говорю. — Нам в школе говорили, что спиртное вредно для организма.

Начали великосветскую беседу. Бабушка Мардж спрашивает:

— Как учишься, Мерил?

Когда взрослые не знают, какой задать вопрос, они всегда спрашивают про учёбу.

— Пока не выгнали, — пожимаю я плечами. Этот ответ я у Геры переняла.

Бабушка Мардж повернулась к папе:

— Мне решительно не нравится твоя дочь, Дадли. Брешет как дворняга. А сама тощая, как скелет. Хотя что уж тут… Женился на ком попало — вот и результат.

— Это вы, тётя Мардж, напрасно, — говорит папа. — Я Зою люблю.

— «Люблю»… тьфу! От таких вот «люблю» портится родословная. Я специалист, я знаю. Пять поколений с образцовым экстерьером, а потом одна связь с беспородным псом — и всё, не щенки, а недоразумение. Осенью пришлось утопить весь помёт моей Артемиды!

Ну не смешно ли! Говорить про меня как про беспородного щенка. Я бы даже завыла шутки ради, но рот был набит винегретом.

Папе история про Артемидиных щенков совсем не понравилась, он даже привстал:

— Это вы, тётя, на что намекаете?

Но мама накрыла его руку своей и весело сказала, размешивая чай:

— Мардж, вы очень, очень интересно рассказываете. Для меня большая честь сидеть за одним столом с таким экспертом в области кинологии. Уверена, что ваши псы занимают на выставках первые места!

Бабушка Мардж смотрела на маму снисходительно. Давала понять, что для неё мама — такой человек, от которого даже похвалу выслушивать недостойно.

— Но вот, видите ли, в чём загвоздка. От щенков, если они не породистые, можно избавиться. А детей, которых вы сравниваете с щенками, топить в речке нельзя. Полиция, знаете ли, возражает.

— Ты что, — сощурилась Мардж, — вздумала навешивать на меня обвинения, что я, мол, призываю…

— Ну что вы! Я просто хочу узнать, что людям-то делать в такой ситуации с испорченной навеки родословной. Вы, может, знаете — вы ведь меня старше, и к тому же такой специалист! Наверняка ведь есть какие-то подходящие методы в педагогике. Или в дрессировке.

Мардж окончательно рассвирепела.

— Да как ты смеешь надо мной издеваться! — она встала, оперлась на стол; стол заскрипел, а её стакан упал на пол и разбился. — Сама необразованная, а ведь лезешь! Приблуда эмигрантская! Ты думаешь, я не знаю? А я знаю, как ты окрутила моего племянника, как прибрала его замуж, чтобы тебя из Англии обратно в твою деревню не попёрли!

А это ни разу не правда. Да, маме брак с папой помог остаться в стране, но поженились они не поэтому, а по любви. И если бабушка Мардж этого не понимает, то сама она дура необразованная! Собаковод недоделанный…

— А ты, Дадли! И куда ты только смотрел. Тебе Петуния нашла прекрасную невесту. Тебе стоило жениться на ней и перенять фирму у Вернона.

— Да зачем мне это! В офисе штаны протирать… — хмыкнул папа.

— Ты жил бы сейчас в хорошем доме, а летом ездил бы на Майорку. Твои дети — уж куда лучшие дети, чем Мерил — росли бы в нормальном окружении! Ты думал о том, чему могут научить твою дочь в этой трущобе? Эти попрошайки, эти малолетние преступники…

Ну, тут меня словно передёрнуло. И так было жарко, а в тот момент аж по́том всё тело прошибло: зажелезные — и преступники!

Я проглотила комком остатки винегрета во рту, кашлянула и как скажу ей:

— Да наши во сто крат лучше ваших будут! Вы вот сидите в своих офисах и на майорках, пьёте бренди и строите из себя важных куриц. А я сегодня со второго раза снежком в цель попала, а Дэн — с первого! Вы разводите породистых собак и топите в речке дворняг, потому что вы даже собак — живых собак! — считаете мусором. А наша Анита взяла осенью кота из приюта, и всё потому, что у неё есть сердце!

Нет, ну действительно! Аниту назвала преступницей, а сама…

Дедушке Вернону и бабушке Петунии пришлось вдвоём ухватить Мардж, чтобы она не прыгнула на меня прямо через стол. Бульдог Марс, который всё сидел у ног Мардж, поднялся на четыре лапы и недобро зарычал.

— Уж я за… — Мардж задыхалась, грозила мне пальцем, пыталась вырваться, — уж я за тебя сейчас возьмусь, девочка!

И тут мне вдруг ни с того, ни с сего стало весело. Ну в самом деле, что мне сделает эта толстая тётка, мне-то, зажелезной, умной и ловкой!

Я встала из-за стола, оставив чистую тарелку, и собиралась пойти восвояси. Но путь вокруг стола мне преградили: с одной стороны — отбросившая назад дедушку и бабушку Мардж, а с другой стороны её бульдог, который уже нёсся на меня на всех парах.

И я прыгнула на подоконник. Я была изящна, грациозна, собрана! Марс только успел цапнуть штанину. У меня потом ушло два часа, чтобы заштопать джинсы и поднять на рейтузах петли.

Бабушка Петуния вскрикнула! Она, верно, боялась, как бы я не опрокинула горшки с её комнатными растениями. А я как-то так прыгнула, что их и не задела даже!

— Во! — говорю им. — Вы так небось не сумеете. И вообще, надоело мне тут с вами. Пойду, подышу воздухом.

— Ты что! Опасно!

— Порвёшь москитную сетку!

Ха! Очень мне нужно их имущество портить. У них эта самая сетка вставная. Я вытащила крепления, аккуратно прислонила сетку ко второй створке — а не то если на пол поставить, её Марс бы разодрал. Повернула ручку…

— А-а-а! Там клумба! Гортензии!!!

В январе особенно.

Я аккуратно свесила ноги и прыгнула в снег.

* * *

Метель уже перестала, но всё-таки было холодно. И мне пришлось вернуться в дом, чтобы взять из прихожей куртку, юбку и всё остальное.

Одевшись на крыльце, я снова подошла к окну. Думала, там после моего ухода скандал будет, послушаю хоть. Смотрю — а они окно закрыли и чай пьют.

Хотя правильно закрыли. Отопление — оно не бесплатное.

Я какое-то время бродила по двору, думая, как я их всех! Но скоро стало скучно. Пробовала лепить снежки, но снег после метели был не тот.

И тут я наткнулась на лопату. То, что нужно! Теперь я знаю, как ещё им всем насолить!

Я стала расчищать заметённую дорожку. Они чай пьют, а я полезным делом занимаюсь! Да мы все, зажелезные, такие! Эти буржуи думают, будто у папы, видите ли, недостойная работа. А без его снегоуборочной техники после снегопада ни одна машина не проедет! И скорая помощь не доберётся, если что вдруг. А мама — она и вовсе делает двадцать шесть бутербродов в час, а не убивает шесть часов на один невкусный пудинг.

Я успела расчистить дорожку и метров двести тротуара, когда папа с мамой вышли из гостей. Папа вздохнул.

— Если тебе было так неприятно там находиться, мы могли бы раньше уйти, — сказала папе мама. — Сразу после Мерил.

— Но, Зоя, я ведь не мог не съесть кусочек маминого бисквитного торта!

— Папа, — подошла к ним я, — ты ведь сам говорил, что тебе сладкое вредно.

— Да я ведь только иногда, — оправдался папа. Помолчал и снова вздохнул: — Эх, не получилось у нас на этот раз цилив… циниль…

— Цивильно, — сказала мама. Она у нас интеллигентка. Круто она бабушку Мардж срезала, а? — Ну, может, на следующий год получится.

Но это вряд ли.