Мелькора (джен)

Трактир «У Трех Колес» стоял у самой городской стены, и колеса на его вывеске действительно были три: одно настоящее, второе нарисованное, а третье давно потерялось вместе с частью доски. Внутри пахло кислым пивом, жареным луком и дорожной грязью. Мелькора вошла туда под вечер, когда за окнами Монтбеля уже горели фонари, а за дальним столом трое мужчин спорили о том, чей конь умнее хозяина.

Она сразу увидела отряд. Не потому, что у них на плащах были одинаковые знаки или потому, что кто-то назвал их по имени. Просто они сидели так, как сидят люди, привыкшие оставлять друг для друга место. За столом хватило бы места пятерым, но вещи у четверых лежали не кучей, а в понятном порядке: на спинке скамьи — два лука, под столом — свернутые одеяла, у стены — длинная сумка с чем-то тяжелым. И никто не тянулся к кружке соседа, хотя все явно пили из одной последней бутылки.

Мужчина во главе стола был широкоплечим, седина уже прорезала его темные волосы, а ладони казались слишком большими даже для кружки. Перед тем как заговорить, он вытирал нож о салфетку — не потому, что собирался кого-то резать, а потому, что не любил оставлять металл грязным. Напротив сидела девушка с коротко стриженными волосами и луком за плечом. Она смеялась громко и без стеснения, но глаза у нее при этом оставались внимательными. Рядом с ней устроился мрачный крепкий мужчина в кожаной куртке, весь покрытый пылью от старого камня. Последней была женщина в темно-сером плаще. Ее пальцы медленно перебирали тонкую светящуюся нить, и нить исчезала в ладони, словно никогда там не была.

Мелькора подошла к столу.

— Мне сказали, вы ищете мага огня.

Широкоплечий мужчина посмотрел на нее, потом на ее дорожный мешок, потом на посох, который она сжимала так, будто еще не решила, нужен ли он ей для опоры или защиты.

— Сказали верно. А ты ищешь работу или повод уйти от нее?

— Работу.

— Хороший ответ. Не обязательно правдивый, но хороший. Я Харрен Кольт.

Девушка с луком приподняла кружку.

— Лиска. Не верь Харрену, когда он говорит, что у него хороший вопрос. Обычно за ним приходит плохой день.

— Бронн, — буркнул мрачный мужчина. — Если будешь держать кирку, держи ее правильно. Даже если думаешь, что она для красоты.

— Саэль, — представилась женщина в сером. — Лечу раны. Плохо, дорого и с объяснениями, почему ты сам виноват.

— Мелькора.

— Какой огонь? — спросил Харрен.

— Темный.

Лиска перестала улыбаться.

— Это слово люди любят говорить так, будто оно уже означает беду.

— Иногда означает, — сказала Мелькора.

Саэль подняла на нее взгляд. Он был спокойным, но слишком прямым.

— А иногда означает, что человек видел беду и не сделал вид, будто ее не было.

Харрен вытер нож еще раз и убрал его в ножны.

— Завтра на рассвете ведем торговую повозку до Седого брода. Ничего героического: дорога, два ящика ткани, один слишком нервный купец. Посмотришь, как мы работаем. Мы посмотрим, как работаешь ты. Плата половина обычной. Если не устроит, разойдемся без обид.

— А если устроит?

— Тогда на следующей работе будет полная. Не обольщайся, это самое близкое к ласке, что я умею.

Первый день действительно оказался скучным. Купец нервничал по привычке и каждые четверть часа спрашивал, далеко ли до брода. Лиска отвечала, что далеко ровно настолько, насколько он будет спрашивать. Бронн проверял колеса и ворчал на Эрика, которого Мелькора уже знала по дороге в Монтбель: тот снова был уверен, что лошади уважают его больше овса. Саэль ехала в повозке и читала тонкую книжку, делая на полях пометки красными чернилами. Харрен шел рядом с передним колесом, будто караван был не грузом, а большой неповоротливой собакой, которую нужно привести домой целой.

Мелькоре досталась простая задача: поддерживать огонь в походной жаровне, когда дождь подмочил дрова. Она справилась. Потом Лиска велела ей смотреть не на пламя, а на обочины.

— Зачем?

— Потому что пламя ты уже умеешь видеть. А дорогу — нет.

— Я умею читать карту.

— Карта не стреляет из кустов.

К вечеру они остановились у старого сарая без одной стены. Харрен раздал задания так быстро, что Мелькора едва успела запомнить: Лиска — на холм, Бронн — колеса и привязь, Саэль — ужин и аптечку, Мелькора — огонь и вода. Она хотела возразить, что умеет больше, чем носить ведра. Но потом вспомнила слова Эрона: сначала заметить, чего не понимаешь.

Когда под навесом закипел котел, Харрен сел рядом с ней на бревно.

— Почему ушла из школы? — спросил он.

Мелькора сжала ладони.

— Мама заболела.

— Мне жаль.

— Она умерла.

Харрен кивнул. Не стал говорить, что понимает. За это Мелькора была ему благодарна.

— А потом?

— Потом я осталась одна.

— Так бывает.

— Это все, что вы скажете?

— Нет. Еще скажу, что одиночество плохо делает выбор за человека. Кажется, будто если идти куда угодно, это уже свобода. Но это не свобода. Это просто дорога без спутника.

Мелькора посмотрела на остальных. Лиска спускалась с холма, мягко ступая по мокрой траве. Бронн ругался на узел, который сам же только что завязал. Саэль подбрасывала в котел травы, и над похлебкой поднимался аромат, от которого даже купец перестал жаловаться.

— У вас всегда так? — спросила она.

— Хуже, — ответил Харрен. — Но мы стараемся возвращаться все.

На третье утро на караван вышли не разбойники, а трое испуганных мальчишек с деревянными ножами. Старшему было, наверное, четырнадцать. Он потребовал деньги за проход и сам испугался своего голоса. Лиска могла снять у него шапку стрелой, не задев головы. Бронн мог одним шагом разогнать всех троих. Харрен только спросил, когда они в последний раз ели.

Мальчики молчали. Купец велел отдать их стражникам. Харрен ответил, что до стражи еще день пути, а хлеб у них есть сейчас. Он дал каждому по куску и велел идти домой, пока деревянные ножи не стали настоящими.

— Они вернутся, — сказал купец.

— Возможно, — согласился Харрен. — Но сегодня не будут голодными.

В тот вечер Мелькора поняла, почему эти люди не похожи на тех, кого она видела в трактире. Они не были добрыми в сказочном смысле. Бронн ругался, Лиска могла обмануть в кости человека, который ей не нравился, Саэль брала деньги за каждую зашитую рану. Но у них были правила, и правила не менялись только потому, что стало неудобно.

Через неделю Харрен взял ее на следующую работу. Потом еще на одну. Сначала были склады, подземные погреба, потерявшиеся в лесу дети, охрана купцов, которым всюду мерещились грабители. Мелькора училась ставить костер так, чтобы дым не выдавал стоянку, отличать след от намеренно оставленного следа, проверять, сколько воды осталось до рассвета. Бронн заставлял ее таскать веревки и ящики.

— Я просто маг, — однажды сказала она, тяжело опуская на землю мешок с клиньями.

Бронн посмотрел на нее так, будто она призналась в любви к тупым ножам.

— Просто маг — это маг, которого потом ищут под завалом. У тебя две руки. Пользуйся обеими.

Лиска учила ее замечать ложь. Не угадывать, а замечать: человек, который правду помнит, не меняет ее каждый раз, когда думает, что ему не верят. Саэль показывала, как после заклинания слушать себя, не дрожат ли пальцы, не стало ли дыхание слишком коротким. Харрен учил меньше всего и требовал больше всего. Он никогда не повторял приказ дважды, зато всегда спрашивал после дела, что Мелькора сделала бы иначе.

Прошел почти год, прежде чем Харрен перестал называть ее «огневичкой». В тот день они вернулись из леса с живым мальчишкой, которого два дня искали все охотники окрестных деревень. Мелькора нашла его по теплому следу от кострища, не магией — просто заметила, что дым шел против ветра и осел в овраге. Харрен посмотрел на нее и сказал:

— Хорошая работа, Мелькора.

От своего имени в его голосе ей стало теплее, чем от любого огня.

В Монтбель они вернулись под первый снег. Серая школьная мантия Мелькоры к тому времени была прожжена на рукаве, заштопана на плече и коротка так, что ветер забирался под нее при каждом шаге. Лиска осмотрела мантию, ничего не сказала и утащила Мелькору в мастерскую возле рынка. Там уже лежала плотная алая шерсть, яркая даже в тусклом зимнем свете.

— Не смотри так, — сказала Лиска. — Мы целый год зовемся Огненными Демонами, а из огненного у нас только ты и Харрен, когда ему не дают поесть вовремя.

Новая мантия была тяжелее школьной, с глубоким капюшоном, внутренними карманами и кожаной полосой у подола. Мелькора попыталась узнать цену, но портниха посмотрела на Лиску, Лиска — на Харрена, а Харрен велел не спорить о деньгах после работы, если отряд уже решил. Саэль переставила застежку так, чтобы ткань не цеплялась за посох, Бронн проворчал, что красный цвет виден за полверсты, и в тот же вечер пришил к внутреннему карману крепкую петлю для огнива.

Мелькора надела мантию на следующую работу. Сначала ей казалось, что весь город смотрит только на красную ткань. Потом Харрен привычно проверил ремень ее сумки, Лиска велела не отставать, и цвет перестал быть обещанием, которое надо заслужить. Он стал просто знаком того, что рядом с ней идут еще четверо.

К тому времени она уже знала привычки каждого. Харрен не любил говорить перед боем, зато после всегда проверял, целы ли ремни на чужих сумках. Лиска дважды никогда не промахивалась: первый выстрел мог быть предупреждением, второй — нет. Бронн носил в карманах гвозди, мел и два одинаковых кусочка бечевки, потому что «веревка кончается именно тогда, когда ты уверен, что ее хватит». Саэль лечила молча, но в самые тяжелые ночи напевала себе под нос старую песню без слов. Мелькора выучила ее мелодию и однажды поймала себя на том, что напевает ее у костра.

Одна работа особенно запомнилась ей. Они сопровождали сборщика налогов через деревни у западного тракта, и в одном из селений на мосту треснула доска. Телега качнулась, лошадь рванулась, а мальчик-писарь, сидевший сзади, едва не вылетел в реку вместе с сундуком бумаг. Бронн удержал колесо плечом, Лиска перерезала поводья, чтобы лошадь не потащила всех дальше, Харрен схватил мальчика за воротник. Саэль уже вытягивала светящуюся нить, а Мелькора увидела, как мокрая доска темнеет под водой.

Она не стала жечь ее. Вместо этого нагрела железные скобы, вбитые в балки, ровно настолько, чтобы металл расширился и сцепил треснувшее дерево. На миг мост застонал, но выдержал. Потом все стояли на берегу, мокрые, злые и живые. Сборщик налогов ругался на крестьян, крестьяне — на сборщика, а Харрен только сказал:

— Хорошо. Все вернулись.

Эти слова не звучали как победа. Скорее как правило, которое мир каждый раз пытается отменить и которое приходится снова ставить на место. Мелькора запомнила их лучше любой похвалы.

Настоящее испытание пришло летом, когда в Монтбель приехала старуха в черном платке. Она искала сына, пропавшего на границе Выжженных земель. Парень пошел туда за стадом, увидел следы древнего святилища и решил, что сможет быстро вернуться до темноты. Не вернулся уже четвертый день.

— Мы не спасатели, — сказала Лиска, когда старуха ушла.

— Мы те, кого она может заплатить, — ответила Саэль.

— Она заплатила не всем, — заметил Бронн.

— Мне заплатила достаточно, — Харрен положил на стол кошелек. — И еще она принесла сапоги сына. Лиска?

Лиска взяла один сапог, понюхала грязь на подошве, потом кивнула.

— Найду, если он еще ходил по земле.

Выжженные земли встретили их сухим ветром. Трава там росла редкими жесткими клочьями, деревья стояли черные, будто их давно обожгли, а потом забыли, что они были живыми. Даже днем солнце казалось тусклым. Мелькора не любила это место. Огонь в ее ладонях отзывался слишком быстро, словно узнавал родню.

Святилище они нашли к вечеру второго дня: низкий каменный вход в холме, заросший корнями. Перед ним лежал оброненный нож и следы сапог, уходившие внутрь. Лиска присела у порога, провела пальцем по пыли.

— Один вошел. Потом выбежал. Потом снова вошел.

— Почему? — спросила Мелькора.

— Потому что глупый, — сказал Бронн.

— Или потому, что там остался кто-то еще, — тихо добавила Саэль.

Харрен обвел всех взглядом.

— Правила помним?

— Не ходить одному, — ответила Лиска.

— Не трогать неизвестное без свидетеля, — сказал Бронн.

— Не спорить о деньгах во время работы, — произнесла Саэль.

— И не бросать раненых, — закончила Мелькора.

Внутри было сыро. Корни свисали с потолка, по стенам стекала вода, и под ногами чавкала темная земля. Они шли медленно, Лиска впереди, Харрен рядом с нею, Бронн держал фонарь, Саэль — ладонь над узкой полосой света. Мелькора замыкала строй и чувствовала себя неправильно: не потому, что была последней, а потому, что между людьми оставалось слишком много тишины.

В первом зале они нашли следы костра и пустую флягу. Во втором — обвал, под которым не было ни крови, ни тела. В третьем их встретил запах болотной воды и едва слышный стон.

Парень лежал в боковом проходе, придавленный упавшей балкой. Он был жив, но бледен так, словно сам стал частью камня. Харрен и Бронн подняли балку, Мелькора держала вокруг дерева ровное тепло, чтобы оно не треснуло от сырости, а Саэль быстро зашивала ему рану светящейся нитью.

— Больно? — спросила она.

— Очень, — прохрипел парень.

— Хорошо. Значит, живой. За это я тоже беру плату.

Лиска вернулась из глубины прохода и сказала, что дальше есть большой зал.

— Там свет. Не от нашей лампы.

— Значит, выходим, — твердо сказал Харрен.

— Но свет может быть полезным, — заметил Бронн.

— Все полезное будет полезным и завтра.

Мелькора не знала, почему эти слова так задели ее. Может, потому, что раньше она сама пошла бы смотреть. Может, потому, что в темноте любое обещание света кажется личным.

Они почти дошли до выхода, когда парень на руках Харрена застонал и выдохнул:

— Там... мой брат.

Старуха говорила только о сыне. Но у входа следов было больше, чем заметила Лиска в первый раз: второй человек мог прийти раньше, по другой тропе. Харрен остановился.

— Ты уверен?

Парень кивнул. По его лицу текли слезы, смешиваясь с грязью.

— Он пошел за мной. Я слышал его. Он звал. Потом свет.

Лиска закрыла глаза на миг. Бронн выругался. Саэль свернула светящуюся нить и сказала:

— Десять минут. Потом уходим, живы там или нет.

Харрен посмотрел на Мелькору.

— Сможешь вести свет так, чтобы не будить все вокруг?

Она вспомнила первый огонь, рванувшийся к потолку. Чан Иары. Лампу у письма из школы. И каждый раз, когда слова были почти одинаковыми.

— Смогу.

Большой зал оказался круглым. В центре стоял бронзовый треножник, а на нем горел факел. Он не дымил, не трещал и не бросал на стены резких теней. Свет лежал на камнях ровно, как вода в чаше. В дальнем углу Лиска нашла второго парня: мертвого, без ран, с лицом спокойным и пустым. Саэль присела рядом, коснулась его шеи, потом качнула головой.

— Сердце остановилось давно.

Раненый брат зажмурился. Харрен опустил голову.

— Берем обоих. И выходим.

Мелькора смотрела на факел. Он был не похож на ее огонь. Не слушался ее дыхания, не ждал приказа, не становился выше, когда она боялась. Просто горел. Спокойно, точно знал дорогу из любого места.

— Не трогай, — сказала Саэль.

— Я не собиралась.

— Собиралась.

Мелькора хотела возразить. Но Лиска уже стояла у выхода, Бронн поднимал тело, Харрен нес раненого. У нее было десять секунд, чтобы уйти. Она шагнула к треножнику, протянула руку и почувствовала не жар, а легкое движение, будто факел сам повернул свет к проходу.

— Он показывает выход, — сказала она.

Саэль нахмурилась.

— Артефакт поиска. Очень старый. И, кажется, никому не принадлежит.

— Тогда тем более не трогать, — напомнил Харрен.

Они вышли из святилища уже ночью. Раненый парень пережил дорогу. Его брата завернули в плащ, и Харрен сам нес его часть пути, хотя Лиска предлагала смениться. У костра никто не говорил. Мелькора сидела напротив Харрена и думала о факеле, оставленном в каменном зале. Свете, который не просил, чтобы его взяли.

На рассвете Харрен поднялся, взял у Бронна лом и вернулся в святилище один.

— Правило про одиночество, — напомнила Лиска.

— До зала и обратно по знакомой дороге. Вы будете у входа. Я не ухожу один, я иду недалеко.

— Ты всегда умеешь превратить нарушение правила в спор о словах, — сказала Саэль.

— Потому и командир.

Он вернулся через несколько минут с бронзовым треножником в руках. Факел продолжал гореть ровно. Харрен поставил его перед Мелькорой.

— Он не оружие, — сказал он. — Не будет делать за тебя то, что тебе страшно сделать самой. Но в дороге такой свет полезнее меча.

— Вы хотите продать его?

— Бронн хочет.

— Я хочу сначала узнать цену, — возразил Бронн.

— Лиска?

— Я хочу поесть. Это тоже важная позиция.

Харрен улыбнулся краем рта и протянул факел Мелькоре.

— Бери. Ты все равно таскаешь с собой пол-очага. Пусть у тебя будет хотя бы один огонь, который не зависит от твоего страха.

Факел оказался легче, чем выглядел. Мелькора сжала бронзовую рукоять, и свет на миг стал ярче. Не вспыхнул, не рванулся. Просто осветил лица остальных: Лиски, усталой и колючей; Бронна, недовольного самой мыслью о бесценной вещи; Саэль, уже считающей, сколько придется потратить на лекарства; Харрена, который смотрел на них всех так, будто в мире не было ничего важнее возвращения.

— Добро пожаловать в Огненные Демоны, — сказал он.

Мелькора хотела ответить шуткой, как Лиска. Хотела сказать, что она еще не решила. Но факел горел в ее руке ровно и спокойно, и впервые за долгое время ей не хотелось никуда уходить.