Мелькора (джен)

Рудный Брод стоял там, где быстрая речка, сбежавшая с северных холмов, наконец уставала спорить с камнями и разливалась широким темным плесом. Через нее был переброшен старый деревянный мост, от которого поселок и получил свое имя. Весной вода доходила почти до нижних бревен, осенью несла желтые листья, а зимой подо льдом глухо ворочалась, будто и во сне не могла забыть дорогу. За мостом начиналась единственная улица: трактир с выцветшей вывеской, кузница, лавка, несколько домов и три медеплавильные печи, которые дымили с утра до ночи. Их дым ложился на крыши серыми полосами, цеплялся за волосы, пропитывал шерстяные плащи. Мелькора с детства считала, что у любого дома должен быть свой запах. У Рудного Брода он был медный, горький и теплый.

Их дом стоял в стороне от главной улицы, за низким забором, который Корвен каждую весну обещал починить, но так и не находил на это времени. Он чинил телеги, подковывал лошадей, латал сбрую, менял колеса на торговых повозках и умел с одного взгляда сказать, какое дерево пошло на ось, а какое сломается до следующего дождя. Мелькора любила сидеть у двери мастерской, пока он работал. Корвен не разрешал ей трогать инструменты без спроса, зато всегда объяснял, зачем нужна каждая вещь.

— Молоток не делает работу сам, — говорил он, вытирая ладони о фартук. — Он только помогает рукам не ошибаться.

— А если руки все равно ошибутся?

— Значит, будут учиться.

Мать, Иара, красила ткани в большом медном чане и шила одежду для половины поселка. Ее пальцы всегда пахли травами, золой и краской: летом — синими ягодами, осенью — корой, зимой — чем-то терпким, что Мелькора никак не могла запомнить. Иара умела сделать из грубой ткани праздничный жилет, а из старой занавески — рубаху, в которой не стыдно пойти на ярмарку. Когда Корвен возвращался с работы поздно, она ворчала, что он опять принес в дом грязь. Когда он садился ужинать, сама подкладывала ему самый большой кусок хлеба. Взрослые часто говорили, что такая жизнь и есть счастье. Мелькора не знала, правда ли это. Но ей казалось: пока в доме стучит молоток отца и кипит мамин чан, все остальное можно пережить.

В ту зиму снег выпал рано. Он лежал на крышах толстым тяжелым слоем, скрипел под сапогами и не таял даже возле печей. Однажды к Рудному Броду пришел караван с юга. Купцы привезли сукно, соль и сушеные фрукты, а назад собирались вести медные слитки и шкуры. У одной повозки треснула ось. Корвен возился с нею до темноты, потом сказал, что проводит караван до следующей станции: дорога заметена, а лошади у купцов слишком измучены, чтобы рисковать без человека, который понимает упряжь.

— Вернешься через три дня? — спросила Мелькора, стоя на крыльце.

— Через три, — ответил он и положил тяжелую ладонь ей на макушку. — А если дорога будет добрая, то через два с половиной.

— Дорога не умеет быть доброй.

Корвен улыбнулся.

— Тогда я уговорю ее хотя бы не вредничать.

Он ушел на рассвете. За телегами долго тянулась снежная пыль, потом исчезла за холмом. Через три дня Корвен не вернулся. На четвертый Иара перестала красить ткань. На пятый у печей сказали, что на северной дороге был буран. На шестой Мелькора проснулась раньше матери и услышала, что очаг в доме совсем остыл.

К вечеру пришел человек из каравана. Он снял шапку еще у калитки, и от этого Мелькора сразу поняла: он принес не самую хорошую весть. На его рукаве висела кожаная полоска с медной пряжкой. Корвен сам вырезал такие ремни, всегда оставляя на внутренней стороне маленькую зарубку, похожую на кривую букву. Мелькора увидела ее раньше, чем человек заговорил.

Потом были слова о заметенной дороге, сорвавшемся мосту, ночном ветре и поисках, которые пришлось прекратить. Она запомнила только, как мать взяла ремень обеими руками и долго смотрела на него, не моргая. Гость ушел. За забором залаяла соседская собака. Кто-то прошел по улице, громко хлопнул дверью. А в их доме стало так тихо, словно вместе с Корвеном из него вынесли все привычные звуки.

Иара сидела у стола, не снимая пальто. Перед нею стояла кружка с холодным чаем. Мелькора несколько раз хотела спросить, что теперь будет, но слова казались слишком маленькими и бесполезными. Она накинула матери на плечи шерстяной платок. Иара не заметила. Тогда Мелькора подошла к очагу.

В корзине лежали щепки для растопки. Обычно мать поджигала их длинной лучиной от соседней печи, а потом долго ворчала, если дым шел в комнату. Сейчас Мелькора взяла одну щепку в ладони и сжала так крепко, что сухое дерево впилось в кожу.

Ей не нужно было ничего большого. Не нужно было вернуть отца, остановить буран или сделать так, чтобы мама снова посмотрела на нее. Она хотела только, чтобы в комнате стало тепло. Чтобы у матери перестали дрожать плечи. Чтобы очаг перестал быть черной пустой пастью.

Сначала щепка просто нагрелась.

Мелькора удивленно разжала пальцы, но было поздно. По дереву пробежала тонкая красная нить, вспыхнула на конце и развернулась ярким пламенем. Огонь взметнулся вверх, лизнул скатерть, опалил край занавески. Мелькора вскрикнула и отшатнулась. Жар ударил ей в лицо, на потолок поползла темная копоть.

Иара вскочила так быстро, что платок улетел на пол. Она сорвала с крючка мокрое полотенце, накрыла огонь, прижала его к полу. Пламя зашипело, метнулось в сторону и погасло. В доме снова стало темно, только в воздухе остался запах мокрой ткани, дыма и обожженного дерева.

Мелькора стояла у очага, прижав ладони к груди. На коже не было ни одного ожога. Это пугало сильнее всего.

Иара медленно повернулась к дочери. В ее глазах еще стояли слезы, но голос прозвучал ровно:

— Огонь не любит, когда его просят. Огонь любит, когда ему приказывают.

Мелькора кивнула, хотя не поняла ни слова.

Но всю ночь она не могла уснуть, слушала, как ветер скребется в ставни, и думала только об одном: если огонь услышал ее один раз, значит, однажды он может услышать снова.

Наутро Иара не стала говорить о случившемся. Она открыла ставни, впустила в дом белый зимний свет, смела с пола обгоревшие щепки и только потом поставила на стол миску с кашей. Потемневшая полоска на скатерти никуда не делась. Над очагом осталась копоть, похожая на тонкую кривую ветку. Мелькора сидела тихо, держала ложку обеими руками и ждала, что мать спросит, почему она это сделала.

Иара не спрашивала.

После завтрака она надела рабочий передник, взяла корзину с тканью и ушла в пристройку, где стоял красильный чан. Мелькора слышала, как там звякают крышки, льется вода, скрипит деревянная мешалка. Раньше эти звуки означали, что все идет как обычно. Теперь в них не было обычности. Мать работала быстро, почти сердито, словно стоило ей остановиться на минуту — и зима успела бы догнать ее снова.

Мелькора попыталась помогать. Принесла сухих веток, перебрала мотки шерсти, отнесла в лавку готовый синий шарф. Лавочник отдал ей несколько медных монет и спросил, как поживает Корвен. Девочка посмотрела на него так долго, что он сам опустил глаза и поспешно сказал: «Передай Иаре, работа хорошая». Мелькора вышла на улицу, сжала монеты в кулаке и решила, что взрослые иногда задают вопросы только затем, чтобы потом бояться ответа.

К вечеру в пристройке стало холодно. Дрова, которые они принесли утром, отсырели в сарае. Огонь под чаном едва держался, вода не хотела нагреваться, а густая темно-синяя краска на поверхности ложилась пятнами. Иара помешивала ее и молчала. На веревке у стены висела почти готовая ткань для праздничного платья дочери кузнеца. За нее должны были заплатить хорошо. Эти деньги были нужны не для красивой жизни. На них покупали муку, свечи, масло и дрова, которые не отсырели бы от первого снегопада.

— Дай я подложу щепок, — сказала Мелькора.

— Не надо. Ты уже помогла.

— Я могу осторожно.

Иара наконец обернулась. Лицо у нее было усталое, а глаза — слишком внимательные.

— Осторожно — это не слово для огня, Мелькора.

— Но ты сама сказала, что ему надо приказывать.

— Я сказала это потому, что ты должна была запомнить. Не потому, что теперь будешь играть с ним, когда захочешь.

Девочка кивнула и отошла к двери. Ей было стыдно, хотя она не могла объяснить почему. Она не хотела играть. Не хотела, чтобы мама боялась ее рук. Просто смотреть, как под чаном гаснут угли, было почти невыносимо. Будто холод снова забирался в дом, выбирая место, где поселиться.

Когда Иара ушла в кладовую за сухими травами, Мелькора присела перед очагом. Внутри лежали серые угли, покрытые тонкой белой пылью. Девочка протянула ладонь, но не коснулась их. Вчера она просила огонь согреть мать — и он вспыхнул так, что едва не сжег дом. Сегодня она не стала просить.

Она представила, как пламя должно выглядеть: не высоким, не ярким, не красивым. Ровным. Невысоким. Чтобы нагреть воду под чаном и не тронуть деревянный пол. Чтобы не напугать Иару. Чтобы ткань получилась синей, а не пятнистой.

— Гори здесь, — прошептала Мелькора. Потом нахмурилась. Шепот показался ей слишком слабым. — Гори здесь. Не выше края.

Сначала ничего не произошло.

Она уже хотела убрать руку, когда один уголек под золой дрогнул. На нем вспыхнула крошечная красная точка. Затем вторая. Между ними пробежал тонкий огненный язычок, осторожный, почти прозрачный. Он не взвился к потолку, не затрещал, не стал хватать воздух. Просто лег под котел ровным теплом.

Вода в чане тихо вздохнула. По ее поверхности побежала дрожь.

Мелькора не успела обрадоваться. За спиной скрипнула дверь.

Иара стояла на пороге с мешочком сухих трав в руках. Несколько мгновений она смотрела на огонь, потом на дочь. Мелькора приготовилась услышать сердитый голос, увидеть мокрое полотенце, почувствовать, как страх снова сожмет комнату.

Но мать только поставила травы на стол.

— Ты сказала ему, что делать, — произнесла она.

— Да.

— И он послушался.

— Наверное.

Иара подошла ближе, присела рядом с ней. Ее ладонь легла Мелькоре на плечо — легкая, теплая, немного пахнущая синей краской.

— Слушай внимательно. Огонь может слушаться. Это не значит, что он твой. И не значит, что ты всегда будешь права. Он опасен, когда ты злишься, боишься или хочешь слишком многого.

— А если я не хочу ничего плохого?

— Плохое не всегда начинается с желания сделать плохо.

Мелькора посмотрела на маленькое пламя. Ей вдруг показалось, что оно дышит вместе с нею: стоит ей испугаться — и оно дрогнет, стоит отвлечься — станет выше.

— Я могу научиться?

Иара долго молчала. В пристройке было слышно, как за стеной воет ветер и падает снег с крыши. Потом мать медленно кивнула.

— Можешь. Но учить тебя буду не я. Я умею красить ткань, а не разговаривать с огнем.

— А кто умеет?

— Узнаем.

Она поднялась, взяла мешалку и проверила цвет воды. Мелькора осталась на корточках у очага. Пламя под чаном горело ровно, не выше края, как ей было приказано.

В тот вечер ткань получилась глубокого синего цвета, почти как небо перед снегом. Иара долго рассматривала ее при свете лампы, потом аккуратно свернула и убрала в сундук. А Мелькора перед сном еще раз посмотрела на темное пятно над очагом.

Оно напоминало ей, что огонь может оставить след даже тогда, когда давно погас.

Скрыть огонь оказалось труднее, чем Мелькора думала.

Сначала она решила, что никто не заметил ровного пламени под красильным чаном. Пристройка стояла за домом, окна выходили на пустой огород, а снег почти до половины закрыл забор. Но на следующий день соседская девчонка, пришедшая за заплатанной рукавицей, спросила, правда ли Мелькора умеет зажигать дрова взглядом. Мелькора ответила, что умеет только руками. Девчонка разочарованно хмыкнула и убежала, а к вечеру у калитки уже остановились двое мальчишек, чтобы заглянуть во двор.

Потом лавочник, принимая от Иары сверток с тканью, сказал слишком небрежным голосом:

— Говорят, у тебя теперь в доме свой огневик растет.

Иара медленно положила на прилавок рулон темно-синей материи.

— Говорят, у тебя в лавке есть весы, которые не обманывают покупателей. Тоже, наверное, интересная история.

Лавочник покраснел и больше ничего не спросил. Но на обратной дороге Мелькора заметила, как мать крепче сжала корзину. Она не смотрела на дочь, пока не закрыла за ними дверь.

— С завтрашнего дня не разжигай ничего без меня, — сказала Иара.

— Я и так не разжигаю.

— Без меня не пробуй.

— Хорошо.

Мелькора хотела спросить, боится ли мама, что она спалит дом. Но вспомнила, как ровно горел огонь под чаном, и вместо вопроса сказала:

— Я смогу быть осторожной.

Иара посмотрела на нее устало, но не сердито.

— Я знаю. Осторожность не отменяет того, что тебе нужен человек, который понимает больше нас.

На следующий день они пошли к писарю.

Дом писаря стоял возле моста, между трактиром и кузницей. На крыльце лежал такой высокий сугроб, что Мелькоре пришлось пробираться сквозь него почти по пояс. Внутри пахло воском, пылью и мокрыми сапогами. За столом сидел худой старик в сером жилете. Он носил круглые очки, которые все время сползали на кончик носа, и писал так медленно, словно каждая буква могла обидеться, если ее поторопить.

Иара объяснила, зачем пришла. Писарь слушал, не перебивая, потом отложил перо и внимательно посмотрел на Мелькору.

— Девять лет, значит.

— Девять, — ответила она.

— Первый всплеск был случайным?

Мелькора кивнула.

— А потом?

Она подумала о маленьком пламени под чаном.

— Потом я сказала огню, где гореть.

Писарь поправил очки.

— Сказать можно многое. Покажи.

Он достал из ящика короткую белую свечу, поставил ее на медный подсвечник и отодвинул на край стола.

— Не подходи ближе.

Мелькора встала перед свечой. За ее спиной молчала Иара. За окном лязгнула подкова о мостовые доски. Где-то в соседней комнате кашлянул человек. Девочка смотрела на фитиль и чувствовала, как у нее холодеют пальцы.

Если ничего не получится, мама зря привела ее сюда. Если получится слишком хорошо, писарь испугается. Если пламя снова прыгнет к потолку, она подтвердит все то, о чем уже шепчутся на улице.

Мелькора медленно вдохнула.

Не выше края.

Эти слова сами пришли ей в голову. Она представила маленький ровный огонь, который нужен не для того, чтобы напугать, а чтобы можно было видеть буквы на бумаге.

— Фитиль, гори, — сказала она.

Свеча вспыхнула.

Пламя получилось совсем небольшим. Оно не трещало, не металось, только чуть качнулось от сквозняка и выровнялось снова. Писарь долго смотрел на него, потом на Мелькору. Наконец он достал чистый лист, обмакнул перо в чернила и начал писать.

— Ближайшая школа при гильдии находится в Ларвене, — сказал он, не поднимая головы. — Там принимают детей с проявившимся даром. Письмо от поселкового писаря поможет пройти первую проверку.

Мелькора не знала, что такое Ларвен. Слово звучало далеко и почти празднично.

— Меня возьмут?

— Если письмо прочтут, а ты покажешь то же, что сейчас, — ответил старик. — Но школа не бесплатная. Жилье, занятия, еда, книги. Гильдия любит талант, но еще больше она любит, когда за талант платят вовремя.

Он назвал сумму.

Мелькора не умела считать настолько хорошо, чтобы сразу понять, много это или мало. Но по тому, как мать замерла, все поняла без цифр. Иара поблагодарила писаря, забрала письмо и вышла на улицу. Всю дорогу домой она держала его под полой пальто, будто зимний ветер мог вырвать у них не только бумагу, но и саму возможность.

Дома мать положила письмо на стол рядом с ремнем Корвена.

Мелькора долго смотрела на два предмета. Один напоминал о том, что уже нельзя вернуть. Другой — о дороге, которой она еще не знала.

— Денег не хватит? — спросила она.

Иара сняла пальто, повесила его на крючок и долго расправляла складку на рукаве.

— Пока не хватает.

— Тогда я не поеду.

Мать резко обернулась.

— Не решай за меня.

— Но ты же...

— Я сказала: не решай за меня.

В ее голосе прозвучало столько твердости, что Мелькора замолчала. Иара подошла к столу, взяла письмо и положила его в пустую жестяную коробку, где раньше хранились пуговицы.

— Это не милость, — сказала она уже спокойнее. — И не чудо, которое нам кто-то должен подарить. Это вложение.

— Во что?

Иара посмотрела на дочь.

— В тебя.

В тот вечер она долго сидела в мастерской Корвена. Мелькора видела из окна, как в темноте загорается лампа, как мать перебирает инструменты, лежащие на стене: молотки, стамески, клещи. Утром несколько крюков на стене были пусты.

Мелькора ничего не спросила. Только подошла к очагу, положила в него две щепки и зажгла их ровным маленьким пламенем.

Не выше края.

На следующий день в мастерскую пришел Риган, молодой колесник с другого конца поселка. При Корвене он несколько раз работал подмастерьем: держал клещи, носил доски, учился не бить по железу слишком сильно. Теперь Риган стоял у двери, теребил шапку и смотрел на пустые крюки так, будто они могли его о чем-то спросить.

Иара не стала предлагать ему чая.

— Тебе нужны инструменты? — спросила она.

— Нужны, — ответил Риган. — Но я не хотел...

— Хотеть тут нечего. Либо они будут работать, либо собирать пыль. Корвен не любил, когда хорошая вещь лежит без дела.

Мелькора стояла в углу, сжав пальцы в кулаки. Она узнала каждый предмет, который мать выложила на верстак. Большой молоток с потемневшей рукоятью. Тонкие клещи для подковных гвоздей. Стамески, которыми отец вырезал на ремнях свои маленькие зарубки. Уровень с треснувшим стеклом. Корвен иногда давал ей держать его двумя руками и говорил, что ровность — вещь упрямая: ее нельзя уговорить, можно только проверить.

Риган брал инструменты осторожно, словно они были горячими. Он называл цену за каждый предмет, а Иара качала головой, если цена казалась слишком низкой. Голос у нее оставался спокойным, но Мелькора видела, как белеют пальцы матери на краю стола.

— За уровень много не дам, — наконец сказал Риган. — Стекло треснуто.

— Стекло можно заменить. Дерево и латунь целы.

— Все равно старый.

— Он старый, потому что хорошо работал, — ответила Иара. — Если тебе нужен новый, иди в лавку. Там тебе продадут красивый и бесполезный.

Риган поднял глаза. Потом молча добавил к монетам еще две серебряные.

Мелькора смотрела, как он складывает покупки в мешок, и чувствовала, что в груди у нее разгорается знакомый жар. Не такой, как у очага. Этот был тонким, злым и слишком быстрым. Ей хотелось сказать Ригану, чтобы он оставил все здесь. Чтобы убрал руки от молотка. Чтобы не уносил голос отца, его привычку насвистывать во время работы, следы пальцев на дереве.

На краю верстака лежала щепка.

Она потемнела.

Мелькора увидела это раньше, чем кто-то другой. По сухому дереву уже ползла красная искра. Еще миг — и пламя могло подняться к стружке, к старым ремням, к мешку Ригана.

Не выше края.

Она не произнесла эти слова вслух. Только медленно разжала кулаки и приказала огню внутри себя остановиться.

Щепка потухла.

Риган ничего не заметил. Он отсчитал деньги, поклонился Иаре и уже у порога сказал:

— Я буду ими работать. Честно.

— Я знаю, — ответила мать.

Когда дверь закрылась, в мастерской стало очень пусто. Мелькора подошла к верстаку и провела пальцем по светлой полосе, где раньше лежал молоток.

— Ты могла не продавать, — сказала она.

— Могла.

— Тогда почему?

Иара убрала монеты в кожаный кошелек.

— Потому что инструменты не были Корвеном. Они были его работой. Работа должна продолжаться.

— А если я не справлюсь?

Мать посмотрела на нее так, словно ждала именно этого вопроса.

— Тогда ты узнаешь, что не справилась. Это будет больно, но не станет концом света. А если даже не попробуешь, то уже заранее решишь, что Корвен отдал жизнь зря.

Мелькора резко подняла голову.

— Не говори так.

— Я и не говорю. Я говорю, что он хотел для тебя дороги дальше Рудного Брода. Ты думаешь, он не замечал, как ты смотришь на карты и на огонь? Он замечал. Просто мы оба надеялись, что у тебя будет больше времени побыть ребенком.

Иара отвернулась и начала собирать с верстака опилки. Мелькора хотела обидеться, закричать, что она не просила ни о школе, ни о далеком Ларвене, ни о продаже отцовских вещей. Но вместо этого увидела на материнском рукаве темно-синее пятно краски и вдруг поняла: Иара тоже не просила остаться без мужа, без денег и с дочерью, которая может поджечь дом одним испугом.

В тот же вечер она достала из сундука два рулона ткани. Один был густого винного цвета, другой — золотистый, с тонкой нитью, которая блестела в свете лампы. Эти ткани Иара берегла много лет. Она хотела сшить из них праздничные наряды, когда у Мелькоры появится повод для настоящего праздника.

— Они красивые, — тихо сказала девочка.

— Красивые.

— Ты их тоже продашь?

— Продам.

— А если потом они понадобятся?

Иара усмехнулась, но глаза у нее остались серьезными.

— Тогда сошьем что-нибудь из другого. Красота не в ткани, Мелькора. Красота в том, что ты с нею сделала.

На следующее утро к дому пришел торговец из Монтбеля. Он долго щупал материю, подносил ее к свету, цокал языком и пытался сбить цену. Мелькора сидела у очага и слушала. Когда торговец заявил, что ткань старая, а вдова без мастерской все равно не найдет другого покупателя, она почувствовала, как в ладонях снова становится горячо.

Иара положила перед ним золотистый рулон.

— Ты прав, другого покупателя я найду не сразу, — сказала она. — Но и тебе такого цвета не найти до весны. Поэтому либо платишь честно, либо выходишь через дверь.

Торговец прищурился.

— Упрямая ты женщина.

— А ты все еще сидишь за моим столом.

Он заплатил.

Через три дня письмо писаря, деньги за учебу и небольшой дорожный мешок лежали рядом на столе. В мешке были две рубахи, шерстяные чулки, хлеб, сушеные яблоки, кусок сыра, гребень и маленький сверток с красными нитками.

— Зачем они? — спросила Мелькора.

— Чтобы штопать одежду.

— Красными?

— Других у меня сейчас нет.

Мелькора взяла сверток. Нитки были яркими, как маленькие языки пламени.

— Я вернусь, — сказала она.

Иара застегнула ремень на ее сумке.

— Вернешься. Но не потому, что обязана. Возвращайся, когда захочешь сама.

Впервые после смерти Корвена Мелькора не нашла, что ответить. Она только кивнула и крепче сжала ремень сумки, пока за окном Рудный Брод дымил своими тремя печами, а над мостом медленно поднимался новый снег.

В Ларвен они ехали на почтовой повозке, которая раз в неделю забирала из Рудного Брода письма, заказы и тех, кому нужно было попасть дальше единственной улицы поселка. Возница оказался молчаливым человеком с красным носом и привычкой разговаривать только с лошадьми. Он называл их по именам, спрашивал, не устали ли они, и ругал за любую попытку идти быстрее, чем позволяла дорога.

Иара сидела рядом с Мелькорой, укрыв ее колени старым шерстяным пледом. Дома девочка думала, что будет смотреть в окно без остановки: запоминать мост, печи, кузницу, каждый знакомый забор. Но когда повозка тронулась, она вдруг не смогла повернуть голову. Смотрела только на свои руки, лежавшие на дорожном мешке.

Лишь когда колеса загрохотали по мосту, Мелькора все-таки подняла взгляд.

Рудный Брод медленно уходил назад. Три трубы выпускали в небо серый дым. За забором у их дома никого не было видно. Мелькора знала, что вечером Иара вернется в пустую мастерскую, затопит очаг, проверит чан и, наверное, снова станет работать быстро, будто зима все еще может ее догнать.

— Я могу остаться, — сказала она.

Мать не сразу ответила.

— Можешь.

— Тогда почему мы едем?

— Потому что остаться и выбрать остаться — не одно и то же.

Мелькора нахмурилась.

— Я не понимаю.

— Потом поймешь.

Иара поправила ей воротник, хотя он и без того лежал ровно.

— Тебе не надо доказывать мне, что ты хорошая дочь. Не надо заслуживать то, что я для тебя сделала. Учись. Ошибайся. Пиши письма, если захочешь. А когда тебе станет трудно, не думай, что обязана терпеть только потому, что за тебя заплатили.

— Но ты продала папины вещи.

— Я продала вещи, — спокойно сказала Иара. — Не его.

Мелькора снова опустила глаза. В дорожном мешке лежал маленький молоток, который отец когда-то вырезал для нее из обломка старой рукояти. Им нельзя было чинить телеги. Им вообще почти ничего нельзя было сделать. Но Иара нашла его на дальней полке и положила между рубахами.

Повозка шла весь день. За окном сменялись заснеженные поля, перелески, темные деревни с дымом над крышами. В трактире на ночлег Мелькора впервые увидела детей в серых мантиях гильдии. Они сидели за длинным столом, ели похлебку и спорили о том, можно ли считать подгоревшую кашу проявлением огненной магии.

— Можно, — уверенно сказал мальчик с круглыми щеками. — Если каша подгорела сама.

— Тогда это проявление кухарки, — отрезала девочка с короткими светлыми волосами.

Все засмеялись. Мелькора хотела пройти мимо, но девочка заметила ее мешок, письмо, торчавшее из кармана, и спросила:

— Ты тоже в школу?

— Наверное.

— Значит, точно в школу, — решила та. — Иначе чего тебе с письмом таскаться?

Она подвинулась на скамье, освобождая место.

— Я Сера.

Мелькора села рядом.

— Мелькора.

— Какой дар?

— Огонь.

Сера посмотрела на нее с интересом.

— А я воздух. Пока умею только дуть так, чтобы наставники закрывали окна.

Мелькора не знала, надо ли смеяться. Но Сера уже улыбалась так открыто, что она тоже улыбнулась.

На следующий вечер повозка въехала в Ларвен. Город оказался больше Рудного Брода во много раз. Улицы здесь не кончались мостом и печами, они расходились в разные стороны, забирались на холмы, исчезали между каменными домами. Над крышами торчали башни, а на площади горели магические фонари — ровные голубоватые огни в стеклянных шарах. Мелькора смотрела на них, пока не заболела шея.

Школа при гильдии стояла за высокой оградой, но не была похожа на дворец из сказок. Серое трехэтажное здание, широкий двор, несколько пристроек, дровяной сарай, окна с простыми ставнями. У крыльца висела доска с правилами. Мелькора успела прочитать только первую строку: «Любое заклинание начинается с ответственности».

Иара отвела ее в приемную. Там сидела женщина в темно-синей мантии, с гладко убранными седыми волосами. Она прочла письмо писаря, задала Мелькоре несколько вопросов, потом поставила на стол три свечи.

— Зажги среднюю, — сказала она. — Остальные не трогай.

Мелькора почувствовала, как сердце ударило в горло. В Рудном Броде она уже зажигала щепку и свечу. Но теперь рядом стояла мать, за окнами шумел незнакомый город, а женщина в мантии смотрела так спокойно, что ошибиться казалось еще страшнее.

Она представила среднюю свечу. Ее тонкий фитиль. Ровное пламя. Не выше края.

— Гори, — сказала Мелькора.

Огонек вспыхнул точно там, где должен был. Левая и правая свечи остались темными.

Женщина кивнула.

— Контроль есть. Основа есть. Страх тоже есть, но это не редкость. Будешь учиться.

Она протянула Мелькоре лист с правилами и ключ от комнаты.

Иара присела перед дочерью, взяла ее лицо в ладони и долго смотрела, словно хотела запомнить все сразу: темные волосы, слишком серьезные глаза, маленькую складку между бровями.

— Ты не обязана быть сильной каждый день, — сказала она. — Но будь честной с собой. И с огнем.

Мелькора кивнула. Потом обняла мать так крепко, как только могла.

Когда Иара ушла, девочка еще долго стояла у окна приемной. Она видела, как мама пересекает двор, выходит за ворота и сворачивает к городской дороге. Хотелось выбежать следом, крикнуть, что она передумала, что Ларвен слишком большой, школа слишком серая, а дома остался очаг, который нужно топить.

Но на подоконнике стояли три свечи.

Средняя горела ровно. Две другие ждали, не требуя ничего и не обещая.

Мелькора посмотрела на пламя, потом на ключ в своей ладони и впервые сама пошла в свое будущее.

В школе при гильдии утро начиналось не с колокола, а с запаха. В коридорах пахло мокрым камнем, кашей, свечным воском и тем, что оставалось после чужих упражнений: прелой травой, железом, озоном, иногда — так остро, что у Мелькоры начинало щипать в носу. Наставники говорили, что у каждого дара есть свой след. Мелькора думала, что у школы следов слишком много, и все они спорят между собой, не желая уступать место.

Первое время она просыпалась раньше остальных. Лежала неподвижно в узкой кровати, слушала, как за стеной кто-то сонно ругается из-за потерянного сапога, как внизу хлопает дверь кухни, как в трубах гудит ветер. Дом в Рудном Броде тоже умел скрипеть и вздыхать, но там каждый звук был ей знаком. Здесь даже тишина казалась чужой. Она лежала, сжимая под подушкой маленький деревянный молоток отца, и думала, что в Ларвене все устроено слишком ровно: каменные стены, одинаковые двери, окна на одинаковой высоте. Как будто город заранее решил, куда человеку смотреть и где ему останавливаться.

Сера жила через две комнаты и по утрам появлялась в коридоре всегда в последний миг. Волосы у нее торчали в разные стороны, ворот мантии был застегнут на одну пуговицу ниже положенного, а в руках непременно находилось что-то, что она не успела доесть или дочитать.

— Если наставница Таллис спросит, где я, скажи, что меня унесло ветром, — заявила она в первый же день после распределения.

— Она увидит тебя рядом со мной.

— Тогда скажи, что ветер вернул меня по ошибке.

Мелькора не сразу улыбнулась. Но Сера посмотрела на нее так серьезно, будто от этой улыбки зависело расписание всего учебного года, и Мелькора все-таки не удержалась.

Они сидели за одной партой на общих занятиях: там учили не пускать силу вперед мысли, различать усталость и страх, записывать каждую неудачу, даже если хотелось вырвать страницу и сжечь ее. Мелькора писала медленно и ровно, прижимая ладонь к краю листа. Сера выводила буквы так, словно они тоже торопились куда-то улететь. На полях ее тетрадей появлялись облака, корабли с надутыми парусами и стрелки, указывающие во все стороны сразу.

— Ты правда хочешь изучать воздух над морем? — спросила Мелькора однажды, когда они возвращались с занятия по защитным контурам.

— Конечно. Над морем воздух никому не принадлежит. Он идет, куда хочет, меняет погоду, срывает шляпы с важных людей. Это честно.

— А если попадешь в шторм?

Сера пожала плечами.

— Значит, буду учиться не попадать туда дважды.

Мелькора подумала, что это звучит слишком легко. Но Сера умела говорить о будущем так, будто оно уже стояло за углом, держало для них обеих место и не могло никуда деться.

С огнем все выходило труднее. На первом занятии наставница Таллис поставила перед учениками ряд маленьких ламп и велела зажечь только третью слева. Мелькора справилась. На втором велела нагреть воду в чаше так, чтобы ее можно было пить. Вода закипела, выплеснулась через край и обожгла наставнице пальцы. Таллис не вскрикнула, только опустила руку в ведро с холодной водой и сказала:

— Огонь всегда готов сделать больше, чем его просили. Потому и опасен не тот, кто умеет вызвать пламя, а тот, кто считает, что этого достаточно.

Вечером Мелькора плакала в умывальной, стараясь делать это без звука. Ей было стыдно не только за чашу. Казалось, она подвела Иару, продавшую ради этой школы вещи, которые Мелькора до сих пор видела во сне: отцовский молоток, золотистую ткань, темную мастерскую с пустыми крюками на стене.

Сера нашла ее по мокрым следам на каменном полу. Ничего не спросила, просто села рядом на перевернутое ведро и дунула. Вода с подоконника поднялась тонкими шариками, закружилась в воздухе, а потом собралась в маленькое облако. Облако проплыло над Мелькорой и уронило ей на макушку одну холодную каплю.

— Это что? — спросила Мелькора, вытирая лицо рукавом.

— Дождь. Он никого не спрашивает, достоин ли тот промокнуть.

— Очень утешительно.

— Я старалась.

Мелькора фыркнула. Облако тут же рассыпалось, и Сера улыбнулась так, словно одержала важную победу.

Письма от Иары приходили по пятницам. Их приносил смотритель, высокий человек с ключами на широком поясе. Он ходил по коридору, называл имена и раздавал конверты с таким видом, будто выдавал лекарства. В первый раз Мелькора схватила письмо обеими руками и убежала читать его на лестницу, где никто не мог заглянуть через плечо.

«У нас опять выпал снег, — писала Иара. — Лавочник уверяет, что к весне поднимет цену на муку, потому что ему холодно от одной мысли о дороге. Я ответила, что в таком случае он может есть свои монеты. Не бойся ошибаться, Мелькора. Только не прячь ошибку под коврик, как пыль. Ее все равно найдут, и будет хуже».

В конце стояло: «Я рада, что ты там».

Мелькора прочла эти слова несколько раз. Потом сложила письмо по сгибам так тщательно, словно от точности зависело, сохранится ли материнский голос. В тот вечер она впервые сама подошла к наставнице Таллис и попросила повторить упражнение с чашей.

— Что ты будешь делать иначе? — спросила та.

— Не стану греть воду, пока не пойму, сколько тепла ей нужно.

Наставница кивнула.

— Вот это уже начало.

Сера сидела рядом с открытым окном и держала ладонь над своей чашей. Воздух вокруг воды ходил кругами, почти невидимыми, но настойчивыми. Когда Мелькора положила пальцы на край сосуда, ей захотелось закрыть глаза и представить не пламя, а мамин красильный чан. Тот всегда требовал терпения: слишком слабый огонь оставлял ткань бледной, слишком сильный портил цвет и поднимал на поверхность злые пузыри.

Не выше края.

Вода нагрелась медленно. Над ней поднялся пар, тонкий и ровный. Ничего не пролилось. Таллис не похвалила ее вслух, только переставила чашу на край стола и сказала следующему ученику:

— Смотри внимательно. Иногда контроль выглядит скучно. Это хороший признак.

Зима сменилась весной, а весна в Ларвене оказалась грязной и шумной. С крыш текла вода, улицы пахли конским навозом, мокрой известью и молодой травой, которую никто не успевал заметить между колесами повозок. Учеников стали выпускать за ограду по двое: купить чернила, сходить на рынок, отнести письма. Сера немедленно обнаружила, что у каждого торговца можно выпросить скидку, если долго и искренне восхищаться его товаром.

— Зачем нам три свечи с запахом яблок? — спросила Мелькора.

— Потому что он дал их почти даром.

— Он добавил их к цене чернил.

— Но теперь у нас есть чернила и яблоки. Учись видеть выгоду.

Однажды они забрались на старую стену за школьным садом. Не потому, что там было запрещено, хотя это тоже добавляло стене достоинств. Оттуда открывался вид на дальние улицы и реку, серую под вечерним небом. Сера сидела, болтая ногами, и ловила ветер ладонями. Мелькора держалась чуть поодаль, потому что высота не нравилась ей так же, как огню не нравилось слово «пожалуйста».

— Когда мы закончим, — сказала Сера, — я поеду к морю. А ты останешься здесь?

— Наверное. Наставницей по огню.

— Будешь ругать детей за кипящие чаши?

— Буду учить, чтобы чаши не кипели.

— У тебя получится.

— Откуда ты знаешь?

Сера посмотрела на нее, прищурившись от ветра.

— Потому что ты не хочешь быть самой сильной. Ты хочешь, чтобы рядом с тобой никто не боялся.

Мелькора не нашла ответа. Ей казалось, что Сера видит людей не так, как остальные: не глазами, а как-то сразу целиком, вместе с тем, что они сами предпочли бы спрятать.

Письма Иары приходили и дальше. Иногда короткие, когда работы было много. Иногда длинные, с новостями Рудного Брода: Риган починил почтовую повозку и чуть не вывалился из нее на первом же повороте; дочь кузнеца вышла замуж в синем платье, которое Иара красила всю ночь; у лавочника снова оказалось слишком мало муки и слишком много объяснений. Мелькора отвечала по воскресеньям. Писала про занятия, про Серу, про то, как научилась держать над свечой пламя шириной с ноготь. О том, как иногда ей страшно, она сначала не писала. Потом написала. В ответ пришло: «Страх не позор. Позор — решить, что он умеет думать вместо тебя».

Годы в школе не шли ровно, хотя расписание изо всех сил делало вид, что это возможно. За первой весной пришла вторая, потом третья и четвертая. Мелькора выросла из детской мантии, научилась спорить с наставниками без слез и перестала прятать молоток Корвена под подушкой, хотя по-прежнему возила его с собой на каникулы. Сера стала выше ее на полголовы, коротко обрезала волосы после неудачного опыта с воздушной воронкой и все так же опаздывала к первому занятию. Они уже не сидели рядом каждый час: Сера уходила на башни и открытые площадки, Мелькора — в жаркие подвальные классы, где камень на стенах был покрыт копотью. Но вечером одна всегда находила другую на старой стене за садом.

На третьем году обучения огонь Мелькоры изменился. Во время упражнения с железной пластиной красное пламя стало густым, а в самой его сердцевине появилась полоса настолько темная, что казалась вырезанной из света. Несколько учеников отступили. Мелькора тоже испугалась и едва не сорвала заклинание, но Таллис накрыла ее запястье ладонью и велела не гасить огонь раньше, чем они поймут, что именно видят.

— Темный огонь, — сказала наставница, когда пластина остыла. — Редкий, горячий и очень требовательный к тому, кто его вызывает. Это не проклятие и не дурной знак. Просто теперь каждая твоя ошибка будет стоить дороже.

После этого Мелькора несколько месяцев училась удерживать темную сердцевину внутри обычного красного пламени. Для работы ей выдали посох из темного дерева, изогнутого так, будто молодое дерево когда-то росло наперекор ветру. В навершии сидел красный кристалл: мутный без магии и ясный, когда через него проходил жар. Посох не делал огонь сильнее. Он заставлял Мелькору чувствовать, где именно сила перестает быть управляемой. Первое время ей казалось, что это еще один строгий наставник. Потом ладонь запомнила все изгибы рукояти, и посох стал продолжением привычки останавливаться вовремя.

К пятому году Мелькора могла нагреть железо, не опалив лежащую рядом бумагу, погасить чужое пламя и провести темный огонь по тонкой проволоке. Сера научилась держать воздушный щит над всем школьным двором и все чаще уходила со старшими учениками на практику за город. Они говорили о выпуске так, словно он еще далеко, хотя обе уже выбирали, куда отправятся после школы. Сера по-прежнему мечтала о море. Мелькора думала остаться в Ларвене, но теперь не обязательно наставницей: в городе были мастерские, которым требовались маги, умеющие работать с металлом и жаром. Впервые будущее казалось ей не обещанием, а чем-то, к чему она действительно подходит шаг за шагом.

Летом пятого года Иара прислала письмо с неровной строчкой в конце. «Не волнуйся, просто кашель. Наверное, простудилась у чана». Мелькора прочла эту фразу и долго смотрела на нее, пока чернила не начали расплываться перед глазами. Она хотела сразу бежать к наставнице, просить отпустить ее домой. Но в следующем письме мать написала, что кашель почти прошел и ей некогда болеть: в поселок приехали торговцы, а людям неожиданно понадобились новые рубахи к ярмарке.

— Она всегда так пишет? — спросила Сера, когда заметила, как Мелькора складывает письмо.

— Как?

— Будто у нее все под контролем, даже если дом валится на голову.

— Наверное.

— Моя мама делает так же. Только она печет пироги. Если пирогов стало много, значит, случилось что-то плохое.

— А если сшитых рубах стало много?

— Значит, ты знаешь ответ.

Осенью письма сделались реже. Сначала одно пришло не в пятницу, а во вторник. Потом между двумя конвертами прошло почти три недели. Мелькора убеждала себя, что дорогу развезло дождями, что почтовая повозка сломалась, что у Иары много заказов. Она говорила это Сере, наставнице Таллис, самой себе. Но каждое утро все равно просыпалась раньше звонка и прислушивалась к шагам смотрителя в коридоре.

Когда письмо наконец пришло, оно оказалось совсем коротким.

«Мелькора, я была у лекаря. Он велел меньше работать и больше лежать. Хорошо придумал. Если бы он еще объяснил, кто будет платить за муку, я бы его послушалась. Не приезжай. Учись. Я справлюсь».

Подпись дрожала так, будто руку матери трясло от холода.

В тот же день Мелькора сожгла на занятии фитиль. Не зажгла, а превратила в черную крошку, хотя просили всего лишь дать свет. Таллис молча убрала с ее стола свечу и велела остаться после уроков.

— Ты получила плохие новости, — сказала она, когда класс опустел.

— Это не новости. Это просто письмо.

— Иногда письмо и есть новость.

Мелькора стояла, упрямо глядя в стол. Ей хотелось, чтобы наставница приказала ей успокоиться, назвала ее глупой, заставила переписать упражнение десять раз. Все было бы легче, если бы нашлось дело, которое можно выполнить руками.

— Я должна поехать домой, — сказала она наконец.

— Должна или хочешь?

— Какая разница?

— Большая. Долг часто толкает человека быстрее страха, но не всегда туда, куда надо.

— Это моя мама.

Таллис помолчала. Потом достала из шкафа дорожный лист и положила его на стол.

— Тогда поезжай. Школа никуда не уйдет. Но ты должна знать: место за тобой смогут держать только до конца зимы.

Мелькора подняла голову.

— А потом?

— Потом тебе придется проходить прием снова. Или не проходить. Я не стану обещать то, чего не решаю.

Вечером Сера принесла ей хлеб, сушеные груши и две яблочные свечи, которые они так и не зажгли.

— Возьми, — сказала она. — В дороге всегда хочется есть то, что не надо жевать слишком долго.

— Я могу вернуться через неделю.

— Конечно.

Сера сказала это слишком быстро. Потом обняла ее и добавила уже тише:

— Пиши мне. Даже если будешь писать, что у тебя все ужасно. Особенно тогда.

У двери стоял посох Мелькоры. Она оставила его в учебном классе, когда побежала к Таллис, но Сера принесла и его. Красный кристалл тускло отражал свет коридорных ламп.

— Он школьный, — сказала Мелькора.

— Уже нет. Таллис велела передать, что после пяти лет твоего упрямства он все равно никого другого не послушает.

Мелькора провела пальцами по знакомому изгибу дерева и впервые подумала, что увозит из Ларвена не только страх за мать и обещание вернуться.

Дорога до Рудного Брода заняла четыре дня. Мелькора сидела в почтовой повозке, смотрела на мокрые поля и не могла вспомнить, когда в последний раз так сильно хотела вернуться домой. Раньше дом казался ей маленьким, а поселок — тесным, будто вся жизнь помещалась между мостом, кузницей и тремя печами. Теперь каждый поворот дороги казался слишком длинным.

Иара встретила ее на крыльце, закутанная в старый шерстяной платок. Она похудела так, что лицо стало острым, а пальто висело на плечах чужой вещью. Но когда увидела дочь, выпрямилась и даже попыталась сердито нахмуриться.

— Я же сказала не приезжать.

— А я сказала, что вернусь.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Иара посмотрела на нее долго, потом вдруг улыбнулась.

— Значит, все-таки чему-то тебя там учат.

Внутри дом почти не изменился. Над очагом все еще темнела старая полоска копоти. В пристройке стоял красильный чан, накрытый крышкой. На столе лежали нитки, ножницы и незаконченная детская рубаха. Только в мастерской Корвена было совсем пусто: на стене остались два крюка, да в углу стоял ящик с ненужными обрезками дерева.

Мелькора не вернулась в школу через неделю. И через две тоже. Она носила воду, варила суп, ходила к лекарю, принимала заказы, которые Иара еще могла закончить, и отказывала тем, на которые не хватало сил. Она зажигала огонь под чаном ровно, не выше края, а потом сидела рядом, пока мать дремала в кресле. Иногда Иара просыпалась и спрашивала, почему в доме так жарко. Мелькора отвечала, что зима близко. Это была неправда, но в ней было легче жить.

Сера писала каждую неделю. В первом письме она ругала наставника за то, что тот заставил весь курс два часа удерживать воздушный купол над песком. Во втором рассказывала, как один мальчишка попытался утаить от школы ручную жабу, а жаба ночью устроила побег по женскому крылу. В третьем не было почти ничего смешного. «Таллис говорит, что ты должна вернуться, когда сможешь. Я ей верю, но мне не нравится, что она права».

Мелькора отвечала не сразу. Иногда письмо лежало на столе два дня, потому что она не знала, какие слова отправить в Ларвен. «Маме хуже» казалось слишком прямым. «Я останусь еще немного» — слишком неопределенным. В конце концов она писала о погоде, о том, что Риган починил соседскую телегу, о синей ткани, которую удалось спасти от пятен. Сера отвечала на все так, будто не замечала недосказанного. За это Мелькора была ей благодарна.

В середине зимы Иара попросила открыть жестяную коробку из шкафа. Ту самую, где когда-то лежало письмо писаря. Теперь в ней хранились самые важные бумаги: квитанции, несколько монет, старые выкройки, записка с адресом школы.

— Пора написать им, — сказала Иара.

— Я уже пишу.

— Не Сере. Школе.

Мелькора замерла.

— Зачем?

— Чтобы они не держали для тебя место.

— Таллис сказала, до конца зимы.

— А зима заканчивается не потому, что нам удобно.

Мелькора отвернулась к очагу. Уголья под золой светились тускло, как больные глаза.

— Я вернусь.

— Вернешься, если захочешь и если сможешь. Но не надо держать дверь открытой только потому, что страшно ее закрыть.

— А что мне тогда делать?

— Жить, — сказала Иара. — Сначала это. Остальное потом.

Она говорила спокойно, но к вечеру ей стало хуже. Лекарь пришел, долго слушал дыхание, потом оставил горькие травы и не посмотрел Мелькоре в глаза. После его ухода девочка сидела у кровати матери до рассвета. Пламя в лампе дрожало, подстраиваясь под ее дыхание, и Мелькора боялась шевельнуться, чтобы не сделать его выше.

Иара умерла через три дня. Ночью шел снег, хотя до весны оставалось совсем немного. Он ложился на подоконник бесшумно и бело, и Мелькора думала, что мир ведет себя неправильно: все должно было остановиться, когда мать перестала дышать. Но за стеной лаяла собака, кто-то ехал по улице, у печей с утра загремели ведра. Даже огонь в очаге продолжал гореть, потому что она велела ему гореть.

После похорон дом наполнился людьми, которых Мелькора почти не запомнила. Они приносили хлеб, говорили тихими голосами, ставили на стол банки с вареньем, будто варенье могло исправить пустую комнату. Риган починил калитку, не спрашивая разрешения. Лавочник принес мешок муки и велел записать долг, хотя денег за него не взял. Мелькора благодарила всех, потому что знала: так надо. Потом закрывала дверь и долго стояла, прислонившись к ней спиной.

Первое письмо Сере она написала только через десять дней. В нем было четыре строки. «Мамы больше нет. Я не знаю, что будет дальше. Прости, что молчала». Ответ пришел быстро, почти немедленно, словно Сера караулила почтовую повозку.

«Не проси прощения за то, что не могла писать. Я рядом, даже если это глупо звучит на расстоянии. Я буду писать. Ты тоже пиши, когда сможешь. Хоть одно слово».

Мелькора прижала лист к груди. Ей хотелось поверить, что расстояние можно победить письмами, как холод побеждают дровами: положил еще одно полено — и в комнате теплее. Она написала Сере «спасибо». Потом еще «живи осторожно». Последнее слово показалось ей странным, и она зачеркнула его. Написала вместо него: «Береги себя».

Весной она продала часть вещей из дома, чтобы расплатиться с лекарем и лавочником. Красильный чан не продала. Не потому, что могла им пользоваться, а потому, что не могла пока вынести пустоты на том месте, где он стоял. Она бралась за небольшую работу: подшить рукав, развести огонь в чужой печи, помочь кузнецу вытащить из сарая промерзшие бочки. Люди платили мало, но старались не смотреть на ее руки слишком внимательно.

Письма Серы стали приходить раз в две недели. Потом раз в месяц. В них было меньше шуток и больше усталости. Она писала, что старшие курсы начали выпускать на практику, что наставники требуют точности, что ветер над открытой водой совсем не похож на ветер в школьном дворе. Однажды она вложила в конверт сухой листок с синей прожилкой.

«Нашла его у реки. Он летел против ветра. Я решила, это хороший знак. Не спрашивай почему».

Мелькора положила листок в жестяную коробку рядом с письмами Иары.

Последнее письмо Серы пришло в конце осени. Оно было коротким, но почерк оставался ее — неровный, поспешный, будто слова толкались в очередь.

«Нас берут на тренировку к побережью. Там обещают сильные ветра и старших наставников, которые не дают спать до рассвета. Если я вернусь с нормальной прической, считай, что это была не я. Напишу сразу, как вернемся».

Мелькора ответила в тот же вечер. Написала, что ждет, что в Рудном Броде выпал первый снег, что она наконец решилась снять с окна старые занавески и пустить в дом больше света. В конце она долго держала перо над бумагой, потом добавила: «Не лезь туда, где тебе страшно только потому, что остальные не боятся».

Письмо ушло. Ответа не было.

Сначала Мелькора решила, что практику задержали. Потом — что почтовая повозка увязла где-нибудь в грязи. Потом — что Сера обиделась на ее последнюю строчку. Она знала, что все это глупости, но глупость иногда бывает единственной дверью, в которую еще можно стучать.

Прошла неделя. Потом другая. Снег лег на мост и на крыши Рудного Брода, а в ящике у двери не появилось ни одного письма. Мелькора перестала разжигать большой огонь. Ей хватало маленькой лампы у стола. Вечерами она сидела перед жестяной коробкой и перебирала конверты. Бумага шуршала сухо, как листья. Из одного выпал синий листок.

На четвертую неделю пришло письмо с печатью школы.

Конверт был плотным, темным, и смотритель почты держал его двумя пальцами, будто боялся испачкаться. Мелькора узнала печать еще до того, как закрыла дверь. Внутри лежал один лист. Она прочла первые строки, потом перечитала их снова, потому что буквы не захотели складываться в смысл.

Сера погибла во время учебной практики.

Дальше говорилось о внезапной грозе, о нарушенном контуре, о наставнике, который пытался удержать защиту. О том, что гильдия выражает соболезнования и что вещи Серы будут отправлены семье. Мелькора дочитала письмо до конца. Потом села на пол у стола, не чувствуя, как холод тянется от досок через юбку.

На улице кто-то закричал на лошадь. В пристройке стукнула незакрытая ставня. Огонек в лампе качнулся.

— Не выше края, — сказала Мелькора.

Голос получился чужим.

Пламя послушалось. Оно стало маленьким, ровным, почти бесцветным. Мелькора смотрела на него и ждала, что сейчас придет еще одно письмо. Сера напишет, что наставники все перепутали. Что жива. Что у нее действительно ужасная прическа. Что нельзя верить официальным конвертам, потому что в них никогда не кладут ничего хорошего.

Но дверь не открылась. Никто не постучал. И тишина, которую прежде можно было заполнить дровами, работой или ожиданием, осталась лежать в доме вместе с нею.

Мелькора сложила школьное письмо и убрала его в жестяную коробку. Туда же легли листок с синей прожилкой, последний конверт Иары и маленький деревянный молоток. Коробка не стала легче или тяжелее. Просто закрылась.

В ту ночь Мелькора поняла то, чего не умела понять в детстве: молчание не всегда значит, что человек не знает, что сказать. Иногда оно значит, что говорить уже некому. И от этого не спасают ни заклинания, ни обещания, ни огонь, который так послушно горит ровно, не выше края.

К весне дом в Рудном Броде перестал быть домом и сделался набором вещей, с которыми Мелькора не знала, что делать. В нем оставались очаг с темной полосой копоти, красильный чан под крышкой, жестяная коробка с письмами и пустая мастерская, где любой шаг звучал слишком громко. Соседи говорили, что время лечит. Риган говорил, что надо хотя бы починить протекающую крышу. Лавочник, которому она отдала последний долг, сказал, что у молодой девушки без семьи есть два разумных пути: найти мужа или найти работу.

— Ты всегда так помогаешь людям? — спросила Мелькора.

— Только тем, кто не просит совета.

Она не стала с ним спорить. В последние месяцы ей вообще все реже хотелось спорить. Утром она разжигала в пристройке огонь, чтобы не отсырели оставшиеся ткани, потом шла туда, где требовалась пара рук. Иногда помогала на кухне трактира, иногда латала детям одежду, иногда подогревала воду у кузнеца, когда тот отмораживал железные обручи. За эту работу платили медью, хлебом или обещаниями рассчитаться потом. К вечеру Мелькора возвращалась в пустой дом, клала монеты в жестяную коробку и понимала, что коробка не становится полной.

В один дождливый день на поселковой площади остановилась повозка с облупленной синей крышей. Лошади стояли по колено в грязи, возница ругался на них без настоящей злости, а у заднего колеса, сидя прямо на перевернутом ящике, разбирал промокшие бумаги сухой седой мужчина. На нем был дорожный плащ, когда-то зеленый, а теперь такого цвета, будто его долго носили под дождем и сушили у костра. На коленях у него лежала дощечка с приколотой картой.

Мелькора шла мимо с корзиной мокрых рубах и хотела пройти дальше. Но мужчина поднял голову, посмотрел на нее, потом на корзину и сказал:

— Если несешь это к реке, не ходи через мост. Вода поднялась, а настил на середине гуляет.

— Я знаю.

— Хорошо. Значит, либо ты местная, либо очень везучая.

— Первое.

— Тогда скажи: где здесь можно просушить бумаги так, чтобы они не превратились в дым?

Мелькора посмотрела на листы. Чернила уже расползались по краям, на одном виднелась жирная клякса, похожая на утонувшую птицу. Ей вдруг вспомнились письма: Иары, Серы, школьное с печатью. Она сжала корзину крепче.

— У меня в доме есть печь. Если вы не будете тыкать бумаги прямо в огонь, высохнут.

Мужчина собрал листы с такой скоростью, будто ждал приглашения весь день.

— Эрон Вей, — представился он уже в сенях. — Составляю дорожные ведомости, рисую карты для тех, кто не умеет смотреть по сторонам, и иногда отвожу чужие грузы туда, куда хозяевам ехать не хочется.

— Мелькора.

— Просто Мелькора?

— Просто.

Эрон кивнул, словно это был лучший ответ из возможных.

В доме он не стал оглядываться по сторонам и делать вид, что не замечает пустоты. Это Мелькора оценила сразу. Он аккуратно разложил бумаги на столе, попросил две деревянные рейки и принялся сооружать над очагом сушилку. Делал все неторопливо, но без лишних движений. Мелькора зажгла под решеткой маленький огонь. Эрон заметил, как вспыхнула лучина, однако удивился только тому, что жар сразу лег ровно.

— Удобно, — сказал он.

— Иногда.

— У всего удобного есть цена.

— У вас тоже?

— Особенно у меня. Я слишком долго считал, что дорога терпит тех, кто умеет называть ее опасности.

Он не объяснил, что это значит, и Мелькора не спросила. Вечером дождь превратился в ливень. Мост закрыли. Повозка Эрона осталась на площади, лошади — в трактирной конюшне, а сам он попросил разрешения переночевать на лавке у печи. Утром, когда вода немного спала, он собрал высохшие карты и протянул Мелькоре три медные монеты.

— За ночлег и огонь.

— Не надо.

— Надо. Не потому, что ты просила. Потому что работа была сделана.

Она взяла монеты. Тогда Эрон спросил:

— Ты умеешь держать такой огонь долго?

— Да.

— А считать расстояния?

— До Ларвена — четыре дня в повозке. До Монтбеля — два, если дорога сухая.

— Это уже не ответ ребенка.

Мелькора посмотрела на него настороженно.

— Я не ребенок.

— Верно. И это, пожалуй, хуже.

Он помолчал, перебирая ремни на своей сумке.

— Через три дня я поведу караван в Монтбель. Там две телеги с тканью, одна с инструментами и одна с людьми, которые уверены, что достаточно заплатить, чтобы дорога сделалась безопасной. Мне нужен человек, который умеет не давать костру умереть в дождь. Плата будет серебром. Ночлег и еда за мой счет.

Мелькора хотела сказать «нет». Она почти уже сказала. Путь за мостом казался ей чем-то, что начинается только для других людей. Для Корвена, ушедшего вместе с караваном. Для Иары, отправившей ее в Ларвен. Для Серы, которая хотела увидеть море. Но серебро лежало на ее ладони тяжелее, чем медь. А в пустом доме ей больше не за кого было держаться.

— Я не умею защищать караваны, — сказала она.

— Я не просил защищать. Я просил поддерживать огонь и смотреть, куда ставишь ноги. Остальному можно научиться.

Через три дня Мелькора стояла у повозки с дорожным мешком, в который положила две рубахи, шерстяной платок, хлеб, нож, письмо Серы и маленький молоток отца. Рядом с мешком лежал посох из темного витого дерева; красный кристалл в навершии был почти непрозрачным, пока Мелькора не касалась его ладонью. Риган пришел проводить ее, сунул в карман мешка горсть подковных гвоздей и сказал, что они могут пригодиться.

— Зачем мне гвозди?

— Чтобы у тебя было чем ругаться на дороге. Хорошая ругань всегда требует предмета в руке.

— Ты сам это придумал?

— Нет. Корвен.

Мелькора не стала отвечать. Только кивнула и забралась на козлы рядом с Эриком — так звали молодого возницу, который был уверен, что лошади слушаются его потому, что уважают. Лошади уважали исключительно овес, но Эрик пока этого не понял.

В караване было шесть повозок. Купец с тканью говорил громко и все время жаловался на сырость. Купец с инструментами говорил тихо и улыбался так, словно заранее считал чужие ошибки. Еще ехали пожилая женщина с внучкой, двое подмастерьев, парень с клеткой кур и охранник по имени Дорн. Дорн носил короткое копье, старую кольчугу и уверенность, которая заполняла вокруг него больше места, чем сама кольчуга.

— Значит, огневичка? — спросил он у Мелькоры, когда караван выехал на тракт.

— Маг огня.

— Все равно. Если на нас выйдут разбойники, сможешь сжечь им штаны?

— Смогу. Но тебе придется объяснить, почему ты стоял так близко.

Дорн расхохотался. Эрон, ехавший впереди, даже не обернулся, но Мелькоре показалось, что он тоже услышал.

К полудню дождь кончился. Дорога тянулась между полями, мокрыми и блестящими, как старая жесть. За ними поднимались холмы с черными полосами леса. Эрон несколько раз останавливал повозки без всякой причины, как казалось Мелькоре. Он сходил на обочину, приседал, рассматривал колею, трогал землю пальцами. Один раз велел объехать старый каменный столб, хотя тракт шел прямо.

— Там же короче, — недовольно сказал купец с тканью.

— Короче, — согласился Эрон. — А еще там глина. Через час твоя телега сядет по оси, и мы проведем ночь, вытаскивая ее из грязи.

— Ты не можешь знать.

— Могу. Вода стекает туда с двух склонов. Смотри на траву: видишь, она примята в одну сторону? Вчера там шел поток.

Купец посмотрел на траву и, конечно, ничего не увидел. Но возражать перестал.

Вечером Мелькора разожгла костер под навесом из промасленного полотна. Дрова были сырыми, дым лез в глаза, а ветер все пытался вытянуть пламя наружу. Она присела рядом, выставила ладонь и сказала тихо:

— Гори здесь. Не выше края.

Огонь собрался вокруг поленьев, стал низким и густым. На нем поставили котел, разогрели похлебку, высушили рукавицы. Пожилая женщина протянула к теплу ладони и вздохнула так, словно за весь день только сейчас разрешила себе устать.

Внучка женщины, худенькая девочка в слишком большом капюшоне, долго смотрела на огонь. Потом спросила, не больно ли Мелькоре держать его в руках. Мелькора ответила, что огонь не держат в руках. Ему просто не дают забыть, где его место. Девочка подумала над этим и серьезно кивнула, будто получила важное взрослое знание. Через минуту она уже уснула, прижавшись к бабушкиному боку. Мелькора смотрела на ее темные ресницы и вдруг вспомнила себя у материнского чана — маленькую, уверенную, что взрослые понимают все на свете. От этой мысли стало не грустно, а тихо.

Эрон сел рядом с Мелькорой. В свете костра его лицо выглядело старше, чем утром: морщины тянулись от глаз к вискам тонкими следами, будто кто-то много лет чертил по нему дороги.

— Что ты видишь, когда смотришь на тракт? — спросил он.

— Дорогу.

— Это то, что видят все. А еще?

Мелькора помолчала. Перед ней лежали колеи, темная земля, лужи, следы сапог, отблеск дождя в кустах.

— Где недавно ехали телеги. Где вода. Где лошади будут скользить.

— Хорошо. А людей?

— Людей?

— Дорога всегда говорит, кто по ней шел. Не словами. У человека могут быть самые честные глаза, но если он врет о маршруте, его колеса расскажут правду. Если обещает встретить тебя до заката, а лошадь у него не ела с утра, обещание ничего не стоит. Если указывает на тропу, которой сам не пользовался, сначала спроси себя, почему.

— И всегда можно понять?

— Нет. Иначе я был бы богат и сидел дома. Но можно заметить, когда не понимаешь. Это важнее.

На второй день караван встретил у развилки троих мужчин с красной лентой на рукавах. Они представились дорожной стражей и сообщили, что впереди обвалился мост. За проезд по обходной дороге потребовали три серебряные монеты с повозки.

Дорн сразу взялся за копье. Купец с тканью начал кричать, что платит налоги. Эрик нервно дернул поводья, и одна лошадь попятилась.

Эрон слез с козел, выслушал людей, а потом спросил:

— Когда обвалился мост?

— Вчера ночью.

— И вы уже поставили заставу?

— Мы служим быстро.

— Это видно. А где знак у развилки?

Один из мужчин нахмурился.

— Какой знак?

— Тот, который ставит настоящая стража, когда закрывает дорогу. Деревянный щит с печатью. Или хотя бы веревка. Вы же не хотите, чтобы люди ночью въехали прямо в обвал?

Мужчины переглянулись. Мелькора смотрела на них и вдруг заметила то, на что утром не обратила бы внимания: на сапогах у всех троих была сухая пыль, хотя после дождя вся дорога тонула в грязи. Они пришли не с тракта. Может, сидели в лесу. Может, ждали именно тех, кто испугается слова «обвал».

— Моста нет, — сказал один из них жестче. — Платите или поворачивайте.

— Тогда повернем, — спокойно ответил Эрон.

— Там лесная дорога. Потеряете день.

— Потеряем. Зато не отдадим деньги людям, которые даже не знают, как выглядит их служба.

Дорн ухмыльнулся. Красные ленты дрогнули на ветру. Старший из троих сделал шаг вперед, и Мелькора почувствовала, как жар поднимается в ладонях. Не страх — еще нет. Скорее готовность. Она представила не большое пламя, а тонкую огненную черту на мокрой земле перед колесами.

— Не надо, — тихо сказал Эрон, не глядя на нее.

— Они могут напасть.

— Могут. Но пока хотят, чтобы мы испугались раньше.

Он повернулся к Дорну.

— Веди всех назад до каменного столба. Потом на северную колею. Медленно, без суеты.

— А ты?

— Я хочу проверить, как далеко зайдет их служба.

Мужчины не напали. Они кричали вслед каравану, называли Эрона старым ослом, обещали, что лесная дорога съест колеса. Но оставались там, где стояли. Когда повозки скрылись за холмом, Эрон сказал Мелькоре:

— Видишь? Они не охраняли мост. Они охраняли нашу спешку.

Обход оказался длиннее, но проходимее, чем ожидал купец. К вечеру они добрались до настоящего моста: целого, мокрого, пустого. Никто не сказал Эрону спасибо. Купец с инструментами заметил только, что из-за задержки они потеряли полдня. Эрон кивнул, будто это была важная поправка к карте.

Ночью Мелькора не могла уснуть. Слова про спешку крутились в голове. Она вспоминала себя у школы, когда хотела немедленно бежать домой. Вспоминала каждый день у кровати Иары, каждое письмо Серы, которое боялась открыть. Иногда она спешила потому, что любила. Иногда потому, что боялась не успеть. И ни разу не думала, что дорога может этим воспользоваться.

Она вышла из-под навеса и прошла между повозками. Небо очистилось, и над холмами висели крупные холодные звезды. Лошади сонно переступали в привязи, в траве стрекотало что-то невидимое. Мелькора достала из мешка маленький молоток отца. Он лежал в ладони легко, почти смешно: игрушка, которой нельзя было починить колесо и нельзя было вернуть никого из ушедших. Но Корвен когда-то говорил, что молоток только помогает рукам не ошибаться. Может быть, дорога тоже ничего не решала за человека. Она только показывала, где ошибка станет дороже.

Утром Эрон нашел ее у ручья, где она умывалась ледяной водой.

— Ты сердишься на себя, — сказал он.

— С чего вы взяли?

— Люди редко так долго смотрят на ручей, если не ищут в нем кого-то виноватого.

Мелькора выпрямилась.

— Вы тоже все видите по дороге?

— Нет. Я старый и иногда думаю, что вижу больше, чем есть. Это отдельная опасность.

Она опустила взгляд.

— Я часто не успевала.

— Все не успевают. Вопрос в другом: ты хочешь из-за этого бежать быстрее или идти внимательнее?

Мелькора не ответила. Эрон не стал ждать ответа.

Третий день был ясным. Холмы расступились, и на горизонте показались башни Монтбеля. Город стоял в низине, окруженный полями и дорогами, как узел, в который стягивались чужие судьбы, пыль и деньги. Мелькора прежде видела его только издалека, по дороге в Ларвен. Теперь она смотрела на улицы, крыши, рынок у ворот и чувствовала не страх, а любопытство. Мир оказался больше Рудного Брода и Ларвена, но не обязательно хотел ее проглотить.

Караван разгрузили у склада. Купцы расплатились с Эроном, Дорн пожал ему руку и сказал, что тот слишком много разговаривает для человека, который все равно делает по-своему. Эрон ответил, что это потому, что Дорн слишком много носит копье и мало носит голову.

Мелькора получила обещанное серебро. Монеты звякнули в ладони. Она уже собиралась спросить, когда они поедут назад, но Эрон достал из сумки сложенный лист плотной бумаги.

— Это карта дорог к Рудному Броду, Ларвену и Монтбелю. Обычная, человеческая. Здесь реки, мосты, постоялые дворы и расстояния. Никаких тайн.

— Зачем мне?

— Потому что ты смотришь на путь так, словно он должен тебе объясниться. Карта не объяснит. Но поможет задать правильный вопрос.

На листе были тонкие линии, точки, названия деревень. Мелькора не сразу поняла, куда смотреть. Эрон показал ей, как читать масштаб, где искать брод, почему нельзя верить линии, если рядом не отмечена переправа. Он не торопился, хотя вечер уже ложился на город.

— Умный путник не тот, кто наизусть знает все дороги, — сказал он наконец. — Умный понимает, когда дорога стала чужой, и не стесняется остановиться.

Мелькора повторила эти слова про себя. Они были не похожи на совет, который нужно немедленно выполнить. Скорее на камень, который можно положить в карман и однажды нащупать в темноте.

— Вы будете возвращаться в Рудный Брод? — спросила она.

— Не сразу. У меня еще работа.

— А мне что делать?

Эрон посмотрел на нее внимательно, без жалости и без той уверенности, которая заставляет человека чувствовать себя маленьким.

— Решать самой. Но в Монтбеле есть наемный отряд, которому иногда нужен маг огня. Они берутся за сопровождение, поиски, охрану. Не святые, но правила у них есть. Спроси в трактире «У Трех Колес». Их зовут Огненные Демоны.

— Почему вы думаете, что я справлюсь?

— Не думаю. Это было бы слишком удобно. Я думаю, ты узнаешь, справишься ли, только если попробуешь.

Он надел плащ, подхватил сумку и пошел к воротам склада. Через несколько шагов обернулся.

— И еще, Мелькора.

— Что?

— Не позволяй людям выбирать твою дорогу только потому, что они говорят громко.

Она осталась стоять посреди двора с картой в руках. Вокруг стучали колеса, торговцы перекликались через ворота, пахло мокрой шерстью, лошадьми и дымом. В трактир «У Трех Колес» вела улица направо. Дорога назад — налево.

Мелькора сложила карту, убрала ее в дорожный мешок и впервые не стала ждать, пока кто-нибудь скажет, куда ей идти.

Трактир «У Трех Колес» стоял у самой городской стены, и колеса на его вывеске действительно были три: одно настоящее, второе нарисованное, а третье давно потерялось вместе с частью доски. Внутри пахло кислым пивом, жареным луком и дорожной грязью. Мелькора вошла туда под вечер, когда за окнами Монтбеля уже горели фонари, а за дальним столом трое мужчин спорили о том, чей конь умнее хозяина.

Она сразу увидела отряд. Не потому, что у них на плащах были одинаковые знаки или потому, что кто-то назвал их по имени. Просто они сидели так, как сидят люди, привыкшие оставлять друг для друга место. За столом хватило бы места пятерым, но вещи у четверых лежали не кучей, а в понятном порядке: на спинке скамьи — два лука, под столом — свернутые одеяла, у стены — длинная сумка с чем-то тяжелым. И никто не тянулся к кружке соседа, хотя все явно пили из одной последней бутылки.

Мужчина во главе стола был широкоплечим, седина уже прорезала его темные волосы, а ладони казались слишком большими даже для кружки. Перед тем как заговорить, он вытирал нож о салфетку — не потому, что собирался кого-то резать, а потому, что не любил оставлять металл грязным. Напротив сидела девушка с коротко стриженными волосами и луком за плечом. Она смеялась громко и без стеснения, но глаза у нее при этом оставались внимательными. Рядом с ней устроился мрачный крепкий мужчина в кожаной куртке, весь покрытый пылью от старого камня. Последней была женщина в темно-сером плаще. Ее пальцы медленно перебирали тонкую светящуюся нить, и нить исчезала в ладони, словно никогда там не была.

Мелькора подошла к столу.

— Мне сказали, вы ищете мага огня.

Широкоплечий мужчина посмотрел на нее, потом на ее дорожный мешок, потом на посох, который она сжимала так, будто еще не решила, нужен ли он ей для опоры или защиты.

— Сказали верно. А ты ищешь работу или повод уйти от нее?

— Работу.

— Хороший ответ. Не обязательно правдивый, но хороший. Я Харрен Кольт.

Девушка с луком приподняла кружку.

— Лиска. Не верь Харрену, когда он говорит, что у него хороший вопрос. Обычно за ним приходит плохой день.

— Бронн, — буркнул мрачный мужчина. — Если будешь держать кирку, держи ее правильно. Даже если думаешь, что она для красоты.

— Саэль, — представилась женщина в сером. — Лечу раны. Плохо, дорого и с объяснениями, почему ты сам виноват.

— Мелькора.

— Какой огонь? — спросил Харрен.

— Темный.

Лиска перестала улыбаться.

— Это слово люди любят говорить так, будто оно уже означает беду.

— Иногда означает, — сказала Мелькора.

Саэль подняла на нее взгляд. Он был спокойным, но слишком прямым.

— А иногда означает, что человек видел беду и не сделал вид, будто ее не было.

Харрен вытер нож еще раз и убрал его в ножны.

— Завтра на рассвете ведем торговую повозку до Седого брода. Ничего героического: дорога, два ящика ткани, один слишком нервный купец. Посмотришь, как мы работаем. Мы посмотрим, как работаешь ты. Плата половина обычной. Если не устроит, разойдемся без обид.

— А если устроит?

— Тогда на следующей работе будет полная. Не обольщайся, это самое близкое к ласке, что я умею.

Первый день действительно оказался скучным. Купец нервничал по привычке и каждые четверть часа спрашивал, далеко ли до брода. Лиска отвечала, что далеко ровно настолько, насколько он будет спрашивать. Бронн проверял колеса и ворчал на Эрика, которого Мелькора уже знала по дороге в Монтбель: тот снова был уверен, что лошади уважают его больше овса. Саэль ехала в повозке и читала тонкую книжку, делая на полях пометки красными чернилами. Харрен шел рядом с передним колесом, будто караван был не грузом, а большой неповоротливой собакой, которую нужно привести домой целой.

Мелькоре досталась простая задача: поддерживать огонь в походной жаровне, когда дождь подмочил дрова. Она справилась. Потом Лиска велела ей смотреть не на пламя, а на обочины.

— Зачем?

— Потому что пламя ты уже умеешь видеть. А дорогу — нет.

— Я умею читать карту.

— Карта не стреляет из кустов.

К вечеру они остановились у старого сарая без одной стены. Харрен раздал задания так быстро, что Мелькора едва успела запомнить: Лиска — на холм, Бронн — колеса и привязь, Саэль — ужин и аптечку, Мелькора — огонь и вода. Она хотела возразить, что умеет больше, чем носить ведра. Но потом вспомнила слова Эрона: сначала заметить, чего не понимаешь.

Когда под навесом закипел котел, Харрен сел рядом с ней на бревно.

— Почему ушла из школы? — спросил он.

Мелькора сжала ладони.

— Мама заболела.

— Мне жаль.

— Она умерла.

Харрен кивнул. Не стал говорить, что понимает. За это Мелькора была ему благодарна.

— А потом?

— Потом я осталась одна.

— Так бывает.

— Это все, что вы скажете?

— Нет. Еще скажу, что одиночество плохо делает выбор за человека. Кажется, будто если идти куда угодно, это уже свобода. Но это не свобода. Это просто дорога без спутника.

Мелькора посмотрела на остальных. Лиска спускалась с холма, мягко ступая по мокрой траве. Бронн ругался на узел, который сам же только что завязал. Саэль подбрасывала в котел травы, и над похлебкой поднимался аромат, от которого даже купец перестал жаловаться.

— У вас всегда так? — спросила она.

— Хуже, — ответил Харрен. — Но мы стараемся возвращаться все.

На третье утро на караван вышли не разбойники, а трое испуганных мальчишек с деревянными ножами. Старшему было, наверное, четырнадцать. Он потребовал деньги за проход и сам испугался своего голоса. Лиска могла снять у него шапку стрелой, не задев головы. Бронн мог одним шагом разогнать всех троих. Харрен только спросил, когда они в последний раз ели.

Мальчики молчали. Купец велел отдать их стражникам. Харрен ответил, что до стражи еще день пути, а хлеб у них есть сейчас. Он дал каждому по куску и велел идти домой, пока деревянные ножи не стали настоящими.

— Они вернутся, — сказал купец.

— Возможно, — согласился Харрен. — Но сегодня не будут голодными.

В тот вечер Мелькора поняла, почему эти люди не похожи на тех, кого она видела в трактире. Они не были добрыми в сказочном смысле. Бронн ругался, Лиска могла обмануть в кости человека, который ей не нравился, Саэль брала деньги за каждую зашитую рану. Но у них были правила, и правила не менялись только потому, что стало неудобно.

Через неделю Харрен взял ее на следующую работу. Потом еще на одну. Сначала были склады, подземные погреба, потерявшиеся в лесу дети, охрана купцов, которым всюду мерещились грабители. Мелькора училась ставить костер так, чтобы дым не выдавал стоянку, отличать след от намеренно оставленного следа, проверять, сколько воды осталось до рассвета. Бронн заставлял ее таскать веревки и ящики.

— Я просто маг, — однажды сказала она, тяжело опуская на землю мешок с клиньями.

Бронн посмотрел на нее так, будто она призналась в любви к тупым ножам.

— Просто маг — это маг, которого потом ищут под завалом. У тебя две руки. Пользуйся обеими.

Лиска учила ее замечать ложь. Не угадывать, а замечать: человек, который правду помнит, не меняет ее каждый раз, когда думает, что ему не верят. Саэль показывала, как после заклинания слушать себя, не дрожат ли пальцы, не стало ли дыхание слишком коротким. Харрен учил меньше всего и требовал больше всего. Он никогда не повторял приказ дважды, зато всегда спрашивал после дела, что Мелькора сделала бы иначе.

Прошел почти год, прежде чем Харрен перестал называть ее «огневичкой». В тот день они вернулись из леса с живым мальчишкой, которого два дня искали все охотники окрестных деревень. Мелькора нашла его по теплому следу от кострища, не магией — просто заметила, что дым шел против ветра и осел в овраге. Харрен посмотрел на нее и сказал:

— Хорошая работа, Мелькора.

От своего имени в его голосе ей стало теплее, чем от любого огня.

В Монтбель они вернулись под первый снег. Серая школьная мантия Мелькоры к тому времени была прожжена на рукаве, заштопана на плече и коротка так, что ветер забирался под нее при каждом шаге. Лиска осмотрела мантию, ничего не сказала и утащила Мелькору в мастерскую возле рынка. Там уже лежала плотная алая шерсть, яркая даже в тусклом зимнем свете.

— Не смотри так, — сказала Лиска. — Мы целый год зовемся Огненными Демонами, а из огненного у нас только ты и Харрен, когда ему не дают поесть вовремя.

Новая мантия была тяжелее школьной, с глубоким капюшоном, внутренними карманами и кожаной полосой у подола. Мелькора попыталась узнать цену, но портниха посмотрела на Лиску, Лиска — на Харрена, а Харрен велел не спорить о деньгах после работы, если отряд уже решил. Саэль переставила застежку так, чтобы ткань не цеплялась за посох, Бронн проворчал, что красный цвет виден за полверсты, и в тот же вечер пришил к внутреннему карману крепкую петлю для огнива.

Мелькора надела мантию на следующую работу. Сначала ей казалось, что весь город смотрит только на красную ткань. Потом Харрен привычно проверил ремень ее сумки, Лиска велела не отставать, и цвет перестал быть обещанием, которое надо заслужить. Он стал просто знаком того, что рядом с ней идут еще четверо.

К тому времени она уже знала привычки каждого. Харрен не любил говорить перед боем, зато после всегда проверял, целы ли ремни на чужих сумках. Лиска дважды никогда не промахивалась: первый выстрел мог быть предупреждением, второй — нет. Бронн носил в карманах гвозди, мел и два одинаковых кусочка бечевки, потому что «веревка кончается именно тогда, когда ты уверен, что ее хватит». Саэль лечила молча, но в самые тяжелые ночи напевала себе под нос старую песню без слов. Мелькора выучила ее мелодию и однажды поймала себя на том, что напевает ее у костра.

Одна работа особенно запомнилась ей. Они сопровождали сборщика налогов через деревни у западного тракта, и в одном из селений на мосту треснула доска. Телега качнулась, лошадь рванулась, а мальчик-писарь, сидевший сзади, едва не вылетел в реку вместе с сундуком бумаг. Бронн удержал колесо плечом, Лиска перерезала поводья, чтобы лошадь не потащила всех дальше, Харрен схватил мальчика за воротник. Саэль уже вытягивала светящуюся нить, а Мелькора увидела, как мокрая доска темнеет под водой.

Она не стала жечь ее. Вместо этого нагрела железные скобы, вбитые в балки, ровно настолько, чтобы металл расширился и сцепил треснувшее дерево. На миг мост застонал, но выдержал. Потом все стояли на берегу, мокрые, злые и живые. Сборщик налогов ругался на крестьян, крестьяне — на сборщика, а Харрен только сказал:

— Хорошо. Все вернулись.

Эти слова не звучали как победа. Скорее как правило, которое мир каждый раз пытается отменить и которое приходится снова ставить на место. Мелькора запомнила их лучше любой похвалы.

Настоящее испытание пришло летом, когда в Монтбель приехала старуха в черном платке. Она искала сына, пропавшего на границе Выжженных земель. Парень пошел туда за стадом, увидел следы древнего святилища и решил, что сможет быстро вернуться до темноты. Не вернулся уже четвертый день.

— Мы не спасатели, — сказала Лиска, когда старуха ушла.

— Мы те, кого она может заплатить, — ответила Саэль.

— Она заплатила не всем, — заметил Бронн.

— Мне заплатила достаточно, — Харрен положил на стол кошелек. — И еще она принесла сапоги сына. Лиска?

Лиска взяла один сапог, понюхала грязь на подошве, потом кивнула.

— Найду, если он еще ходил по земле.

Выжженные земли встретили их сухим ветром. Трава там росла редкими жесткими клочьями, деревья стояли черные, будто их давно обожгли, а потом забыли, что они были живыми. Даже днем солнце казалось тусклым. Мелькора не любила это место. Огонь в ее ладонях отзывался слишком быстро, словно узнавал родню.

Святилище они нашли к вечеру второго дня: низкий каменный вход в холме, заросший корнями. Перед ним лежал оброненный нож и следы сапог, уходившие внутрь. Лиска присела у порога, провела пальцем по пыли.

— Один вошел. Потом выбежал. Потом снова вошел.

— Почему? — спросила Мелькора.

— Потому что глупый, — сказал Бронн.

— Или потому, что там остался кто-то еще, — тихо добавила Саэль.

Харрен обвел всех взглядом.

— Правила помним?

— Не ходить одному, — ответила Лиска.

— Не трогать неизвестное без свидетеля, — сказал Бронн.

— Не спорить о деньгах во время работы, — произнесла Саэль.

— И не бросать раненых, — закончила Мелькора.

Внутри было сыро. Корни свисали с потолка, по стенам стекала вода, и под ногами чавкала темная земля. Они шли медленно, Лиска впереди, Харрен рядом с нею, Бронн держал фонарь, Саэль — ладонь над узкой полосой света. Мелькора замыкала строй и чувствовала себя неправильно: не потому, что была последней, а потому, что между людьми оставалось слишком много тишины.

В первом зале они нашли следы костра и пустую флягу. Во втором — обвал, под которым не было ни крови, ни тела. В третьем их встретил запах болотной воды и едва слышный стон.

Парень лежал в боковом проходе, придавленный упавшей балкой. Он был жив, но бледен так, словно сам стал частью камня. Харрен и Бронн подняли балку, Мелькора держала вокруг дерева ровное тепло, чтобы оно не треснуло от сырости, а Саэль быстро зашивала ему рану светящейся нитью.

— Больно? — спросила она.

— Очень, — прохрипел парень.

— Хорошо. Значит, живой. За это я тоже беру плату.

Лиска вернулась из глубины прохода и сказала, что дальше есть большой зал.

— Там свет. Не от нашей лампы.

— Значит, выходим, — твердо сказал Харрен.

— Но свет может быть полезным, — заметил Бронн.

— Все полезное будет полезным и завтра.

Мелькора не знала, почему эти слова так задели ее. Может, потому, что раньше она сама пошла бы смотреть. Может, потому, что в темноте любое обещание света кажется личным.

Они почти дошли до выхода, когда парень на руках Харрена застонал и выдохнул:

— Там... мой брат.

Старуха говорила только о сыне. Но у входа следов было больше, чем заметила Лиска в первый раз: второй человек мог прийти раньше, по другой тропе. Харрен остановился.

— Ты уверен?

Парень кивнул. По его лицу текли слезы, смешиваясь с грязью.

— Он пошел за мной. Я слышал его. Он звал. Потом свет.

Лиска закрыла глаза на миг. Бронн выругался. Саэль свернула светящуюся нить и сказала:

— Десять минут. Потом уходим, живы там или нет.

Харрен посмотрел на Мелькору.

— Сможешь вести свет так, чтобы не будить все вокруг?

Она вспомнила первый огонь, рванувшийся к потолку. Чан Иары. Лампу у письма из школы. И каждый раз, когда слова были почти одинаковыми.

— Смогу.

Большой зал оказался круглым. В центре стоял бронзовый треножник, а на нем горел факел. Он не дымил, не трещал и не бросал на стены резких теней. Свет лежал на камнях ровно, как вода в чаше. В дальнем углу Лиска нашла второго парня: мертвого, без ран, с лицом спокойным и пустым. Саэль присела рядом, коснулась его шеи, потом качнула головой.

— Сердце остановилось давно.

Раненый брат зажмурился. Харрен опустил голову.

— Берем обоих. И выходим.

Мелькора смотрела на факел. Он был не похож на ее огонь. Не слушался ее дыхания, не ждал приказа, не становился выше, когда она боялась. Просто горел. Спокойно, точно знал дорогу из любого места.

— Не трогай, — сказала Саэль.

— Я не собиралась.

— Собиралась.

Мелькора хотела возразить. Но Лиска уже стояла у выхода, Бронн поднимал тело, Харрен нес раненого. У нее было десять секунд, чтобы уйти. Она шагнула к треножнику, протянула руку и почувствовала не жар, а легкое движение, будто факел сам повернул свет к проходу.

— Он показывает выход, — сказала она.

Саэль нахмурилась.

— Артефакт поиска. Очень старый. И, кажется, никому не принадлежит.

— Тогда тем более не трогать, — напомнил Харрен.

Они вышли из святилища уже ночью. Раненый парень пережил дорогу. Его брата завернули в плащ, и Харрен сам нес его часть пути, хотя Лиска предлагала смениться. У костра никто не говорил. Мелькора сидела напротив Харрена и думала о факеле, оставленном в каменном зале. Свете, который не просил, чтобы его взяли.

На рассвете Харрен поднялся, взял у Бронна лом и вернулся в святилище один.

— Правило про одиночество, — напомнила Лиска.

— До зала и обратно по знакомой дороге. Вы будете у входа. Я не ухожу один, я иду недалеко.

— Ты всегда умеешь превратить нарушение правила в спор о словах, — сказала Саэль.

— Потому и командир.

Он вернулся через несколько минут с бронзовым треножником в руках. Факел продолжал гореть ровно. Харрен поставил его перед Мелькорой.

— Он не оружие, — сказал он. — Не будет делать за тебя то, что тебе страшно сделать самой. Но в дороге такой свет полезнее меча.

— Вы хотите продать его?

— Бронн хочет.

— Я хочу сначала узнать цену, — возразил Бронн.

— Лиска?

— Я хочу поесть. Это тоже важная позиция.

Харрен улыбнулся краем рта и протянул факел Мелькоре.

— Бери. Ты все равно таскаешь с собой пол-очага. Пусть у тебя будет хотя бы один огонь, который не зависит от твоего страха.

Факел оказался легче, чем выглядел. Мелькора сжала бронзовую рукоять, и свет на миг стал ярче. Не вспыхнул, не рванулся. Просто осветил лица остальных: Лиски, усталой и колючей; Бронна, недовольного самой мыслью о бесценной вещи; Саэль, уже считающей, сколько придется потратить на лекарства; Харрена, который смотрел на них всех так, будто в мире не было ничего важнее возвращения.

— Добро пожаловать в Огненные Демоны, — сказал он.

Мелькора хотела ответить шуткой, как Лиска. Хотела сказать, что она еще не решила. Но факел горел в ее руке ровно и спокойно, и впервые за долгое время ей не хотелось никуда уходить.

Эльвар Грейн пришел в трактир «У Трех Колес» в плаще, который стоил дороже всего, что висело на стенах вместе взятое. Он снял перчатки, аккуратно положил их на стол и сказал, что ему нужен отряд для осмотра заброшенной выработки. В шахте, по его словам, завелись грабители. Люди слышат голоса, уходят с инструментами и не возвращаются. Надо найти виновных, проверить нижние штреки и закрыть опасный вход.

Харрен слушал молча. Нож на этот раз он не доставал. Лиска сидела у окна, смотрела на Грейна и не улыбалась. Бронн перебирал в ладони горсть гвоздей, Саэль листала договор, а Мелькора держала Факел Неугасимого Огня у скамьи. Он горел ровно, но ей казалось, что свет стал холоднее.

— Сколько людей пропало? — спросил Харрен.

— Шесть за месяц.

— Почему не городская стража?

— Стража не любит подземелья. А я не люблю ждать.

— Почему столько денег? — спросила Саэль, не поднимая глаз от бумаги.

Грейн улыбнулся. Улыбка у него была вежливая и пустая.

— Потому что мне нужны люди, которые закончат работу.

Деньги и правда были слишком большими. За такие платили, когда заказчик хотел купить не только умение, но и молчание. Харрен это видел. Все видели. Но Саэль нуждалась в редком лекарстве для руки: после старой раны пальцы иногда переставали слушаться, а без них ее магия могла стать опаснее любой болезни.

— Берем, — сказал Харрен после долгой паузы.

Лиска закрыла глаза. Бронн перестал звенеть гвоздями. Мелькора хотела напомнить о правилах, о слишком чистом договоре, о том, что грабители обычно не требуют целого отряда магов. Но Харрен уже поставил подпись.

— Все пятеро спускаются вместе, — добавил он. — Никто не отделяется. Любая находка — при свидетелях. Если условия не нравятся, ищите другой отряд.

— Условия мне нравятся, — ответил Грейн. — Мне не нравятся только задержки.

Выработка находилась к северу от Монтбеля, в серых холмах, где даже трава казалась присыпанной пеплом. Вход был простым: перекошенная деревянная рама, ржавый крюк, узкая темная щель в земле. Никаких табличек, никаких следов недавней работы. Только холодный воздух, тянувший снизу, и старые колеи, давно затянутые пылью.

— Шесть человек, — тихо сказала Лиска, присев у входа. — И еще много следов, которые уже не разобрать.

— Внутри может быть обвал, — сказал Бронн.

— Или грабители, — ответил Харрен.

— Или заказчик врет, — добавила Саэль.

Мелькора подняла факел. Его свет побежал по камню и не изменился. Она привыкла думать, что артефакт показывает дорогу. Но сейчас дорога словно не хотела быть найденной.

Первый день не принес ничего. Коридоры были пусты, низкие, пахли железом и мокрой землей. В одном месте они нашли брошенную каску, в другом — мешок с инструментами. Лиска заметила на стене длинные царапины, но не смогла сказать, кто их оставил. Бронн молчал. Саэль несколько раз останавливалась и поднимала ладонь: воздух вокруг ее пальцев дрожал, будто где-то рядом проходила чужая магия.

— Здесь все отражается, — сказала она к вечеру. — Не свет. Следы силы.

— Что это значит? — спросила Мелькора.

— Если бы я знала, было бы приятнее.

Перед следующим поворотом Лиска вдруг остановилась и подняла кулак. На полу лежала связка ключей. Один ключ еще покачивался на кольце, хотя воздуха в коридоре не было. Харрен не дал никому наклониться. Он попросил Бронна бросить вперед кусок мела. Мел упал и несколько раз перевернулся, будто пол под ним был неровным. Потом замер.

— Ловушка? — спросила Мелькора.

— Или чья-то попытка заставить нас так думать, — ответил Харрен.

Саэль послала вперед тонкую светящуюся нить. Нить проползла по камню, коснулась ключей и вдруг раздвоилась. Одна половина пошла дальше по коридору, другая повернула назад к ним. Саэль резко втянула обе, и ее лицо стало бледным.

— Здесь магия не отражается, — сказала она. — Она не знает, куда ей идти.

Бронн плюнул в сторону.

— Мне все равно, знает она или нет. Не нравится мне это место.

— Мне тоже, — сказала Лиска. — Но мы уже внутри.

Мелькора посмотрела на ключи. В черном полу под ними отразился факел, хотя самого факела там не было. Она заставила себя отвернуться. Харрен обошел находку стороной и повел всех дальше. Никто не спорил. В тот миг Мелькора подумала, что правила не делают человека умнее страха. Они просто не позволяют страху выбрать за него единственное движение.

Они разбили лагерь в широком тупике. Харрен сам проверил, не осыпается ли потолок. Лиска положила стрелы рядом с собой, не снимая сапог. Бронн устроил в проходе хитрую растяжку, на которую ночью чуть не наступил сам. Саэль сидела у костра и долго грела пальцы.

— После дела куплю себе сад, — сказала она.

— С твоим характером сад засохнет, — заметила Лиска.

— Тогда поставлю табличку: «Не расти без разрешения».

— Наконец-то полезное применение таблички, — буркнул Бронн.

Харрен улыбнулся. Мелькора смотрела на них и пыталась запомнить всех сразу: Лиску, у которой на щеке темнела старая царапина; Бронна с вечно пыльными рукавами; Саэль, прячущую боль за язвительностью; Харрена, который каждую ночь обходил лагерь перед сном. Тогда ей казалось, что запоминать людей — это просто любить их внимательно.

Ночью она проснулась от того, что Факел горел выше обычного. Не ярче, а именно выше: тонкое пламя вытянулось к потолку и медленно качалось, словно прислушивалось. Мелькора села, стараясь не разбудить остальных. В дальнем конце тупика стоял Харрен. Она видела его спину, широкие плечи, привычно опущенную голову.

— Харрен? — прошептала она.

Фигура не обернулась.

Тогда из-за ее спины раздался сонный голос:

— Если собираешься будить всех, сделай это по причине получше.

Настоящий Харрен лежал у стены, завернувшись в плащ. Мелькора снова посмотрела в тупик. Там никого не было.

Лиска открыла глаза, выслушала ее и тихо выругалась.

— Если увидишь кого-то из нас раньше, чем услышишь, сначала разбуди настоящих, — сказала она. — И не ходи проверять.

— Я и не собиралась.

— Собиралась. Это нормально. Ненормально — сделать вид, что не собиралась.

Мелькора лежала до рассвета с открытыми глазами. Факел постепенно вернулся к обычному ровному пламени. Она думала о том, как легко чужое лицо может стать приманкой, если очень боишься потерять человека.

На второй день они нашли тайник. Он был спрятан за обвалившейся доской, в нише, которую легко было принять за трещину в стене. Внутри лежали осколки черного стекла, гладкие и тяжелые. На ящике был выжжен знак: три соединенные линии, такой же стоял на восковой печати договора Грейна.

— Значит, он знал, — сказала Саэль.

— Или здесь был его склад, — ответила Лиска.

Бронн потянулся к одному из осколков.

— Не трогай, — резко сказала Саэль.

Он замер.

— Я просто посмотрю.

— Посмотри глазами. Это пока не запрещено.

Мелькора наклонилась. В черном стекле отражался факел, но пламя в отражении было не золотым, а красным. Оно горело выше, чем настоящее. Рядом с ним в глубине стекла стояла фигура, похожая на нее саму.

— Там кто-то есть, — прошептала она.

Лиска мгновенно развернулась с луком. Харрен поднял руку, останавливая всех. Мелькора моргнула — и фигуры не стало.

— Все назад, — сказал Харрен. — Не трогаем. Уходим на поверхность и сообщаем заказчику, что нашли его тайник.

В этот миг в дальнем коридоре закричал человек.

Голос был мужской, срывающийся, и кричал он: «Помогите». Потом закричал снова — уже ближе. Лиска метнулась вперед, но Харрен схватил ее за плечо.

— Стой.

— Там живой.

— Там может быть что угодно.

Крик оборвался. Тишина стала плотной, почти физической. Мелькора слышала, как капает вода, как Саэль неровно дышит, как Бронн сжимает в кулаке рукоять кирки.

— Мы не бросаем раненых, — сказала Лиска.

Харрен медленно кивнул.

— Не бросаем. Лиска, проверь проход. Бронн, вниз по боковой галерее. Мы с Саэль и Мелькорой останемся у тайника. Десять шагов, не больше. Если что-то не так — зовите.

Мелькора почувствовала, как в груди поднимается знакомый холод.

— Мы не должны делиться.

Харрен посмотрел на нее. Ей хотелось, чтобы он отменил приказ, рассердился, сказал, что она права. Но он только тихо ответил:

— Они не одни. И мы не уходим далеко.

Лиска исчезла в левом проходе. Бронн — в правом. Их шаги почти сразу растворились в шахте.

Саэль подняла руки, и вокруг нее лег тонкий защитный контур. В черном стекле вспыхнули красные отблески. Мелькора увидела Лиску, бегущую впереди, хотя настоящая Лиска уже скрылась. Потом увидела Бронна, который обернулся и что-то сказал. Его губы шевелились, но звука не было.

— Саэль, — начала Мелькора.

Земля вздрогнула.

Контур лопнул со звуком натянутой струны. Черные осколки всплыли в воздух, будто их подхватила невидимая вода. В стенах открылись десятки темных отражений. Из каждого коридора донеслись голоса: Харрена, Лиски, Бронна, ее собственный.

— Сюда.

— Я ранен.

— Мелькора, не стой.

Она повернулась к Харрену, но рядом стоял уже не он. Или он, только лицо его в красном свете казалось чужим.

— Держись за факел, — сказал он.

Саэль схватила Мелькору за локоть. Ее пальцы были ледяными.

— Не слушай голоса. Они знают только то, что ты боишься услышать.

— А вы?

— Я пока настоящая.

Потолок треснул. Харрен толкнул их к проходу, и камни рухнули между ними. Мелькора услышала, как Саэль вскрикнула. Потом факел вырвался вперед, освещая узкую щель в стене.

Она не помнила, как пролезла туда. Помнила только пыль на зубах, кровь на ладони и голос Бронна, зовущий из темноты. «Я здесь. Подними свет». Факел повернулся, и она увидела завал. Под ним торчала рука в кожаной перчатке. Рядом лежала кирка.

— Бронн? — позвала она.

Рука не шевельнулась.

Она пыталась разобрать камни, обжигала пальцы, светила факелом в каждую щель. Потом из другого коридора донесся голос Харрена: «Не оставляй меня». И Мелькора побежала.

Харрен лежал у стены, прижатый камнем к ногам. Лицо у него было белым, на виске темнела кровь. Саэли рядом не было.

— Где она? — спросила Мелькора.

— Ушла искать выход. Не слушай никого. Сначала вытащи меня.

Она опустилась на колени, подняла посох, собирая огонь под камнем. Нужно было нагреть металл в подпорках, расширить трещину, сделать все медленно. Не выше края. Она почти справилась, когда в зеркальной стене напротив увидела Лиску.

Та стояла в огне, с луком в руках. Пламя ползло по ее плащу. Она открыла рот и закричала беззвучно.

— Мелькора, — сказал Харрен. — Не уходи.

Но Лиска в отражении снова закричала. И Мелькора пошла к ней.

Позже она не могла вспомнить, сколько времени бродила по коридорам. Факел вел ее через дым, через камни, через лужи, в которых отражалось небо, хотя над ней был камень. Она находила голоса и теряла их. Видела Саэль в конце прохода — та махала ей рукой, но когда Мелькора подбежала, там лежала только светящаяся нить, оборванная и погасшая. Видела Лиску на лестнице, но лестница заканчивалась обрывом. Слышала Харрена совсем близко, но отвечала тишина.

На вторые сутки она вышла к входу. Снаружи шел дождь. Мелькора стояла на коленях в мокрой траве, держала факел и разорванную карту, которую нашла в чужом кармане. Одна половина плаща была сожжена, волосы пахли копотью, а в голове все еще звучали голоса.

У входа ждали люди Грейна. Их было трое. Они не спросили, где отряд. Старший посмотрел на факел и сказал:

— Отдай вещь. Это собственность господина Грейна.

Мелькора подняла на него глаза.

— Там люди.

— Там была работа. Ее не закончили.

— Там Харрен. Лиска. Бронн. Саэль.

— Тем более отдай.

Он сделал шаг вперед. Мелькора почувствовала, как темный огонь собирается в ладонях. Ей было бы легко. Одно движение — и мокрая трава вспыхнет, плащи загорятся, лица этих людей исчезнут за пламенем. Но Харрен всегда говорил: не спорить о деньгах во время работы. И никогда не оставлять раненых. Даже если раненым остался только ты.

— Уйдите, — сказала она.

Факел вспыхнул ярче. Люди Грейна отступили. Не потому, что поняли. Потому, что испугались.

Мелькора добиралась до Монтбеля пешком. Она принесла договор, осколок черного стекла, который каким-то чудом оказался в складке плаща, и рассказала все городской страже. Грейн исчез до рассвета. Его дом стоял пустым, его счетоводы ничего не знали, его слуги говорили, что хозяин всегда держал вещи в порядке и никому не объяснял, зачем.

Выработку закрыли. На вход поставили решетку и печать. Через месяц решетку сорвало дождями, потом ее поставили снова. Расследование ходило по кругу, как лошадь у мельницы: находило след, теряло его, писало бумагу, отправляло бумагу другой бумаге. Люди умирали не от злобы, а от того, что мир умел быть равнодушным очень старательно.

Когда город выплатил положенную по договору компенсацию, Мелькора разделила деньги на четыре части и отнесла их семьям. У Харрена была младшая сестра, державшая маленькую пекарню на окраине. Она взяла кошелек, не спросив, как именно умер брат, и только сказала, что он всегда возвращал ножи вымытыми, даже если приходил ночью. У Лиски оказался отец, молчаливый старик с полным сараем луков. Он долго перебирал стрелы дочери, которые Мелькора принесла вместе с деньгами, а потом выбрал одну и отдал ей.

— На память не похоже, — сказала Мелькора.

— Память — это когда лежит без дела, — ответил он. — А эта пусть летит прямо.

Бронна никто не ждал. Его комнату в трактире хозяин уже сдал другому постояльцу. Мелькора оставила его долю в ящике у городского писаря, хотя не знала, придет ли кто-нибудь. Саэль нашла племянница — девочка с тем же острым подбородком и слишком взрослыми глазами. Она спросила, правда ли тетя умела лечить светом. Мелькора ответила, что умела. Девочка подумала и сказала: «Тогда она не могла совсем пропасть». Мелькора не нашла в себе силы спорить.

Мелькора не вернулась в шахту на следующий день. И через неделю не вернулась. Сначала она снимала комнату над трактиром и просыпалась от каждого стука двери. Потом устроилась сопровождать повозки на коротких маршрутах, но только если рядом были люди. На одиночные заказы не соглашалась. Когда кто-то спрашивал почему, она отвечала, что не любит тишину. Это было проще, чем называть имена.

Однажды, почти через год, она доехала до той самой выработки. Ворота стояли закрыты, решетка была новой, вокруг росла высокая трава. Мелькора положила ладонь на холодное железо и услышала изнутри голос Лиски: «Ну что, огневичка, опять опоздала?»

Она отшатнулась так резко, что уронила факел. Свет лег на землю, но не погас. Мелькора не вошла. Она развернулась и ушла, не оглядываясь.

Во второй раз она дошла до решетки еще через несколько лет. Снег лежал на холмах ровным слоем. В этот раз голосов не было. Только ветер свистел в щели. Мелькора стояла долго и понимала: она пришла не спасать их. Она пришла проверить, можно ли снова стать той, кем была до этого места. Нельзя. Но можно не делать вид, будто ничего не случилось.

Она достала из сумки пять маленьких камней и положила их у ворот. Один — для Харрена. Один — для Лиски. Один — для Бронна. Один — для Саэль. Пятый оставила без имени: для всех, кого дорога забрала раньше, чем они успели сказать последнее слово.

Весной в Монтбель пришло письмо с печатью архимага Адамуса Ностра. Он писал, что читал ее отчет о зеркальной выработке, видел описание факела и хотел предложить работу, для которой нужны не только сильные маги, но и те, кто знает цену неправильной дороге. Внизу было приписано: «Оплата честная. Условия обсудим лично. Не обещаю, что будет безопасно».

Мелькора долго держала письмо над светом факела. Потом положила его в жестяную коробку, где рядом лежали письма Иары и Серы. Коробка давно не становилась легче. Но теперь она не была только местом, куда складывают то, что потеряно.

Утром Мелькора надела красную мантию, взяла посох, факел и дорожный мешок. У двери она остановилась, как всегда, проверила ремень на сумке и сказала огню:

— Гори ровно.

Факел не нуждался в приказе. Он горел. А Мелькора вышла на дорогу.