Эдди, белый карлик (джен)

Листья в парке уже все пожелтели. Птицы сновали меж ветвей, собираясь на осеннюю миграцию.

— Ну? — многозначительно воскликнул Эдди после того, как они пять минут ходили по парку.

— Ты хотел знать, почему тебя прозвали Эдди-Медведди? Всё очень просто. Видишь ли, я всегда видел тебя человеком. С самого детства. Потому что ты мой лучший друг, наверное. А вот другие… Знаешь, я ведь не потратил эти две недели впустую. Я поговорил с нашими знакомыми, чтобы проверить мою теорию. И да. Их показания расходятся. Некоторые согласились с тем, что я слизень, представляешь? Хе-хе! Кто бы мог подумать! Ах да, вот ещё что. Когда я пришёл домой после нашего разговора в Инфотеке… в общем, мой инкубот оказался человеческой женщиной, моей матерью. Я, как выяснилось, до последнего не верил тебе. То есть умом я верил после того случая с хорьком-официантом, но подсознание моё всё ещё отказывалось верить. А теперь я стал видеть женщин, а не инкуботов.

— Правда?! — поразился Эдди. — Вот здорово!

— Да, и это ужасно — то, как мы с ними обращаемся, — Лилланд поморщился. — Я в эти дни постарался, как мог, облегчить мамин труд.

— А что насчёт медведя?

— Ах да, — вспомнил Лилланд. — Все наши знакомые видят тебя как медведя.

Эдди замер на месте.

— П… т… — только и смог произнести он. — Почему? Что я такого сделал?

— Ну, Эдди, ты тоже считал меня слизняком, — заметил Лилланд. — Думаю, это из-за того, что ты всегда был большим и задиристым по сравнению со всеми нами. А я всегда был мягкотелым и неуверенным. Всё, как в собачьей стае. Роли распределены, кто сильнее и наглее — тот и прав.

— Да, но… медведь, — Эдди опёрся о дерево. Его трясло.

— Знаешь, я бы предпочёл, чтобы меня считали медведем, — хмыкнул Лилланд. — Да не обижайся ты! Не тебя одного считают животным. Скажи спасибо, что не инкуботом!

— Лилланд, — протянул Эдди. — А я правда… задиристый?

— Есть немножко.

— Какой ужас, — Эдди закрыл лицо руками.

— Эх, Эдди! -Лилланд похлопал его по плечу. — Ты всё принимаешь слишком близко к сердцу! Любая проблема приводит тебя в состояние полной растерянности, гнева и отчаяния. Ты сам как думаешь, это нормально? Ну честно, как дитя малое.

— А ты что, не так? — воскликнул Эдди.

— Я, конечно, испытываю и страх, и гнев, и отчаяние время от времени. Но я стараюсь никогда не доводить себя до того, чтобы мне жизнь была не мила. Страх и всё остальное всегда начинается как небольшое чувство. Одни люди его накручивают сверх меры, а другие — нет.

— Да?! И как же, по-твоему, его не накручивать?

— А так. Надо говорить себе: "Перемелется — мука будет". Жизнь и не должна состоять только из приятного. А ты, как маленький, ждёшь, что она будет баловать тебя сплошными сладостями да игрушками. А стоит ей поставить перед тобой любую задачу — даже самую простую! — как ты уже травишь себя и окружающих ядом своей беспробудной депрессии.

— Ну всё, хватит! — возмутился Эдди. — Ты для этого позвал меня в парк?

— На самом деле, нет, — усмехнулся Лилланд. — Я серьёзно продвинулся по нашей задаче.

— Правда? — поразился Эдди.

— Я поговорил со своим отцом, а он кандидат исторических наук, — пояснил Лилланд. — С большим трудом, но я уговорил его проверить мою теорию на практике. Он тоже обнаружил нестыковки в восприятии мира разных своих знакомых. Видел бы ты его лицо, хе-хе! Чуть глаза из орбит не вылезли! А потом у него тоже депрессия была, ещё почище твоей. Он тоже увидел маму как человека и был в полном коллапсе. Так вот. Мы с ним теперь разрабатываем способы, как можно научить людей снова воспринимать реальность такой, какая она есть. Мы ещё подключили Генри и пару отцовских приятелей-учёных.

— Да? — обрадовался Эдди. — А может… а может, нам сделать особые очки виртуальной реальности, которые покажут людям правду?

— Эдди, если бы всё было так просто! — усмехнулся Лилланд. — Во-первых, новая иллюзия не поможет освободиться от старой. Надо чтобы люди сами начинали думать, понимаешь? Надо учить их. Плавно и ненавязчиво. Надо показать им, что со знанием о реальности им станет легче жить. Но это небыстрый процесс.

— Да, ведь людей так много, — присвистнул Эдди.

— Дело не только в этом. Проблема ещё в том, что видеть реальность мы начинаем не всю сразу, а кусками. Мы начинаем видеть всё больше правды, но часть иллюзий остаётся, а мы их даже не замечаем. Вот ты, например.

— Я? А что со мной? Я увидел и женщин, и мужчин после аварии в виде людей. Что не так? Неужели, что-то ещё осталось, чего я не вижу?

— Много чего, — вздохнул Лилланд.

— И что же это?! — воскликнул Эдди, снова останавливаясь посреди дороги.

— Тебе будет обидно это услышать.

— Неважно! Я хочу знать правду! — закричал Эдди.

— Что ж, — сказал Лилланд. — Ну… ты всё время отвратительно ведёшь себя.

— Что? А это тут причём?

— Ну, например, ты постоянно обзываешь меня жирным, и даже потом не помнишь, — пробормотал Лилланд. — Как будто сам себя не слышишь.

— Не было такого! — воскликнул Эдди. — Я лишь предлагал тебе правильнее питаться!

— Так ты это запомнил? — приподнял бровь Лилланд. — Ты слышишь свою речь совсем иной, чем она есть на самом деле. Тебе кажется, что ты ведёшь дружескую беседу, а сам всё время тычешь меня носом в грязь.

— Неправда!

— Ещё ты неправильно слышишь то, что я тебе говорю, — продолжал Лилланд. — Я уже давно это заметил. Тебе кажется, что я постоянно называю тебя тупым, хотя я этого не делаю.

— Да? — рассердился Эдди. — А может, это твои заморочки? Может, это тебе кажется, что ты не обзываешь меня, а на самом деле — обзываешь?

— Возможно, — лицо Лилланда вытянулось. — И правда, ведь каждый человек хочет видеть себя невинным, а других — хуже себя… Да, прости, возможно, я сам тоже не слышу гадости, что тебе говорю.

— И что же нам делать? — испугался Эдди. — Все люди как слепцы! Видят вместо мира собственные выдумки! И мы, слепцы, пытаемся научить друг друга видеть?!

— Обалдеть, — медленно изрёк Лилланд. — Эдди… ты чертовски прав! Ты вот так просто описал всю эту ситуацию! Ты гений, Эдди!

— Э-э, — протянул Эдди. — Ты действительно назвал меня гением, или я внушил себе это, чтобы мне было приятно?

— Хе-хе! — засмеялся Лилланд. — Я действительно назвал тебя гением. Думаю, фильтрация речи происходит на этапе её интерпретации и запоминания. То есть всё, что нужно, это внимательно прислушиваться к себе и другим. Думаю, тогда эффект рассеется.

— И люди перестанут говорить друг другу гадости и не замечать?

— Да.

— А если бы мы не были такими ранимыми и обидчивыми, — неожиданно для себя усмехнулся Эдди. — То болтали бы просто и весело, не обращая внимания на все эти обзывалки.

— Чёрт побери, — Лилланд поглядел на Эдди как на квазар, внезапно появившися среди парка. — Это гениально. Над обидчивостью нам тоже надо поработать. Ведь обидчивость проистекает из ошибочного видения, но не окружающих, а самого себя. Обижается тот, кому жизненно необходимо чужое одобрение из-за неадекватной самооценки, вот как у меня, например... Но это всё постепенно. В общем, Эдди, у меня к тебе деловое предложение.

— Чего?

— Мы с папой думаем, — с воодушевлением и лёгкой хитростью произнёс Лилланд. — Что лучший способ научить человечество видеть мир таким, какой он есть — написать книгу.

— Книгу? — поразился Эдди. — Это такая штука с буквами?

— А лучше, много книг. И чтобы в этих книгах была записана реальность, какая она есть. Конечно, мы сами пока ещё только учимся. Но мы будем становиться всё умнее, и книги наши тоже. Так вот, Эдди. Я прошу тебя записать твою историю. Люди лучше воспринимают истории о ком-то, чем философские рассуждения. Если мы напишем много книг, в которых герои постепенно развиваются, учатся доброте и критическому мышлению, то таким образом мы сможем раскрыть глаза нашим читателям. Хотя бы некоторым. А параллельно мы с отцом напишем несколько научно-популярных книг и сугубо научных статей, чтобы научное сообщество тоже подключилось к обсуждению этой великой проблемы человечества.

— Ты хочешь… чтобы я… написал книгу? — Эдди не мог поверить в то, что он услышал.

Ему такая дичь никогда бы в голову не пришла. Эдди хихикнул: раз он сам никогда бы такое не придумал, значит, Эдди услышал именно то, что сказал Лилланд?

— Да, брат, — кивнул Лилланд. — Напиши черновик, а я отредактирую, если ты не против.

— О том, как я продал сестру за тачку? — обомлел Эдди. — И о том, каким мерзким козлом… то есть, медведем, я был?.. — у него похолодело в животе.

— Главное, что ты изменился к лучшему, — сказал Лилланд. — И ещё, ты начал процесс изменения всего человечества. Если бы не ты, то я, мой отец и Генри — мы никогда не увидели бы правду. Так что ты герой, Эдди. Спасибо тебе.

— Герой, — тупо повторил Эдди. Его ноги подкашивались, пришлось снова опереться на ствол дерева. Он чувстововал спиной и ладонями его сухую шершавую поверхность.

"Герой". Ещё одно слово, которое подходит к Эдди так же плохо, как "книга".

Эдди поглядел на Лилланда, в его блестящие светло-серые глзаа, увеличенные линзами очков.

Лилланд улыбался. Спокойной, ободряющей улыбкой. Такой доброй, такой бесстрашной.

Вот кто герой, но точно не Эдди.

— А-а-а!

— Эдди! Ты чего плачешь? Успокойся, всё хорошо!

— Лилланд! Я не смогу! Это вообще не я и... Это ты должен был всех спасти! Ты умный, а я никто-о-о!..

Лилланд тихо засмеялся и обнял его.

— Эдди, ты не никто. Ты хороший. Очень. И ты не один. Я тебе помогу во всём. Я же сказал, помогу. Разве я тебе когда-нибудь врал?

— Нет, — шмыгнул носом Эдди.

— Эдди, слушай меня внимательно, — строго сказал Лилланд и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты увидел правильно свою мать. И меня. И других. Увидь теперь и себя.

Лицо Эдди изумлённо вытянулось, и он вдруг увидел в очках Лилланда свои крошечные отражения.

Из стёкол на Эдди скалился тёмный мохнатый зверь со злыми дикими чёрными глазами.

Эдди хотел было отвернуться, но вместо этого вгляделся в зверя получше.

"Это я, — подумал Эдди с ужасом. — Отвратительно. Но если это правда я, то тут ничего не поделаешь. Да, зверь. Да, дикий. Но я что-нибудь придумаю. Я через столько прошёл, так изменился. Значит, не всё ещё потеряно. Вот, даже Лилланд со мной снова дружит, а он не стал бы водиться с совсем уж тёмным веществом. Я исправлюсь. Я стану лучше. Я изменюсь. Разобьюсь в лепёшку, но стану ручным, хорошим медведем, чёрт побери!"

В глазах зарябило, он сморгнул и обомлел.

Зверя не было.

Из стёкол на него смотрел парень. Да, нескладный, да, небритый. Смуглый, с огромной копной коричневых кудрей. Заплаканный, с покрасневшим носом и щеками, как у клоуна.

Но человек.

И Эдди ощутил, как на лице сама собой расцветает счастливая, лёгкая улыбка.