Гордость и предубеждение (гет)

Отец всегда говорил Кэтрин, что заводить свои порядки в чужом доме неприлично. Кэтрин была с ним согласна — и, приезжая на Перевал, никогда не спорила с тем, как там было заведено. Она быстро выяснила, что на Перевале обычным делом было, что посреди коридора валяются чьи-то грязные ботинки, что топить дом «больше необходимого» никто не считает нужным, что Линтону, как больному, готовят отдельно, но остальные могут три дня питаться одним и тем же рагу, и что на любое твое слово и дело у Джозефа найдется цитата из Библии. Кэтрин не спорила с ним, научилась перепрыгивать через ботинки, спать в свитере и есть со всеми рагу.

А потом умер отец.

Она просидела у его кровати последние сутки, держала за руку. Отец уходил тихо и спокойно, не бредил, не метался — наоборот, ему впервые за месяцы угасания будто бы стало легче. Он улыбался так светло, что у Кэтрин щемило в груди.

— Это ничего, — шептал он, гладя ее по руке, — ничего, Кэти… Она меня ждет. Я иду к ней, она давно ждет. Мы вместе будем ждать тебя…

— Папа, — Кэтрин чувствовала, как к глазам подкатили слезы, и сдерживалась из последних сил. Отец заметил.

— Не надо, милая, не надо… Не торопись. Проживи… проживи свою жизнь хорошо, ладно, Кэти? Обещаешь?

— Обещаю, папа, — она прильнула к нему, спрятала лицо на груди и продолжала шептать: — Обещаю, обещаю…

Часы тянулись мучительно медленно. Сама Кэтрин держалась из последних сил, но оставить отца хоть на минуту казалось ей немыслимым. Миссис Дин, их домоправительница, пыталась сменить ее хоть на час — Кэтрин не уходила. Они дежурили вместе, ловя каждый вздох умирающего, и все же никто так и не понял, когда именно это случилось, так тихо наступила смерть. Еще мгновение назад отец еще дышал, а потом его рука, державшая Кэтрин, безвольно упала на одеяло, и Кэтрин, вскрикнув от ужаса, в отчаянии упала на колени возле кровати. Внутри нее словно разверзлась воронка, и все мысли и чувства сносило в нее как водоворотом, оставляя только одну: отца больше нет. От нее было так невыносимо больно, что она рада была бы умереть здесь же рядом с ним, рада была бы рыдать, пока не сойдет с ума — но слез не было, и она лишь тряслась, как в каком-то припадке.

Среди ночи во дворе зашумели колеса. Огромная машина с Перевала подъехала к самым воротам. Кэтрин видела в окна отцовской спальни, как из машины с трудом выбрался кашляющий Линтон, а за ним следом — Гэртон, помятый и еще злее обычного, как они бросились в дом. Она не встала им навстречу: у нее не было сил даже пошевелиться. Линтон рыдал за троих. Он почти и не знал отца и теперь горько в этом раскаивался. Гэртон почти ничего не говорил. Молча сел возле Кэтрин у кровати (все еще плачущий Линтон привалился к ней с другой стороны), положил тяжелую ладонь ей на плечо. Кэтрин уснула у них обоих на руках — ее не будили до самого приезда врача. Когда все было улажено, белый как бумага Линтон остановил ее в коридоре.

— Отец звонил. Он не смог быть… соболезнует. Сказал, если захочешь — ты можешь приехать в любое время, мы же семья.

Кэтрин бледно улыбнулась и обняла его. В горле стоял комок, но она по-прежнему не могла проронить ни слезинки.

— Спасибо, Линтон. Я… я подумаю.

Вода на плите громко забулькала, и Кэтрин вздрогнула, забыв на секунду, где находится. Потом увидела банку заварки у себя в руке и вспомнила, что собиралась ставить чай. Она ждала в гости Нелли Дин, домоправительницу Скворцов. Та была ей вместо не то матери, не то бабушки — она выросла рядом с матерью Кэтрин и ее братом, давно работала на семью и выхаживала саму Кэтрин с самого детства. Если бы не ее непрестанная поддержка, Кэтрин не знала, как пережила бы похороны отца.

Переехать на Перевал мистер Хитклифф предложил ей сразу после похорон. Он говорил, что семье пора перестать жить осколками, что Линтон впервые за годы ожил — и что незачем Кэтрин оставаться одной в доме, где все будет напоминать о трагедии. Кэтрин собрала вещи через две недели.

Через неделю обитатели Перевала, должно быть, пожалели о своем решении, потому что она, не стесненная более старым правилом, начала заводить в доме свои порядки.

Кэтрин рассердилась сама на себя, что ее так далеко повело, потому что теперь от воспоминаний ей хотелось плакать — а она просто хотела вспомнить, как впервые поругалась с Джозефом.

Дело было просто до нелепого. Спустя три дня рагу на обед и ужин и густой безвкусной каши на завтрак Кэтрин решила принимать меры. Она обошла все магазины в Гиммертоне, купила специи, достала с верхней полки пакет риса, грустно пылившийся там неделями, заранее заготовила курицу и после обеда крайне вежливо сообщила Джозефу, что сегодня сама приготовит ужин. Джозеф выпучил глаза — может быть, думал, что у наследницы Линтонов такое умение как «готовить» не входит вкомплект, а, может быть, просто не ждал, что кто-то решит посягнуть на его работу по доведению овощей до унылого пюре. Кэтрин, все еще вежливо, повторила.

Джозеф возражал. Он ходил по кухне из угла в угол, совал нос в специи и ворчал, что это пустая трата денег, заглядывал через плечо Кэтрин в сковороду и причитал о том, как она переводит продукты. Кэтрин сносила это с поистине ангельским терпением, надеясь умилостивить Джозефа готовым карри. Джозеф тем временем насел на вернувшегося от овец Гэртона, тряся у него перед носом банкой с тмином:

— Эт-т-то не доведет нас до добра, помяни слово мое, Гэртон! Так и знай, не доведет, нет-с, сэр! — он внушительно воздел узловатый от старости палец. — Ибо сказано: вожделенное сокровище — в доме мудрого, а глупый человек расточает их!

— Угу, — буркнул прижатый к стене Гэртон, кажется, плохо понимая, из-за чего случился переполох. Кэтрин чуть не прыснула, такой дурацкий был у него вид, и быстро вернулась к помешиванию курицы.

Джозефа такая скудная реакция своего любимца отнюдь не впечатлила, и он продолжал сыпать библейскими цитатами и грозя дому разорением и гибелью. Его по-стариковски дребезжащий, но сильный голос раскатывался по кухне, заглушая даже мысли в голове Кэтрин:

— Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять. Вожди слепые, оцеживающие комара…

Гэртон тем временем все пытался проскользнуть мимо Джозефа — он до сих пор не снял куртку и ботинки. Улучив секунду, он выбрался и внезапно оказался у самой плиты.

— Что это? — он ткнул пальцем в сковороду. Кэтрин покосилась на куртку, к которой прилипло сено.

— Осторожнее, пожалуйста, — поморщилась она, — ты же не хочешь есть тушеное сено на ужин.

Гэртон в ответ скорчил рожу, но куртку все же стянул и попытался пригладить ладонью лохматые волосы. Любопытно сунув нос к сковороде, он едва не чихнул:

— И на черта тебе столько всего в одной сковороде?

— Потому что это карри! — пожала плечами Кэтрин. — Очень вкусно, меня в Шеффилде научили готовить. Ну, хочешь попробовать?

Подцепив большой ложкой немного курицы в пряном соусе, она протянула Гэртону. Тот посмотрел с сомнением — которое исчезло тут же, как только он попробовал.

— Ну… ничего, — по его меркам это, наверное, был комплимент. Он криво усмехнулся. Кэтрин постаралась не выглядеть слишком довольной. Джозеф, понявший, что проиграл, разразился очередной долгой цитатой.

Никаких угрызений совести Кэтрин не испытывала. Перевал мог жить как угодно, пока она была посторонней гостьей, но, коль скоро это был теперь и ее дом, она отказывалась терпеть неудобства только лишь потому, что так «делалось всегда». Ей было наплевать, что ее считали зазнавшейся богачкой или заезжей дурочкой — упорно, раз за разом, под ругань и цитаты из Библии, она начала менять уклад.

В кулинарных изменениях Кэтрин преуспела, неожиданно для себя, именно благодаря Гэртону: мистеру Хитклиффу было все равно, чем питаться, Линтону и так готовили отдельно, и, случайно сделав Гэртона своим союзником, Кэтрин одолела Джозефа. Тому оставалось смириться с тем, что рагу регулярно уступало свое место «расточительству», как он это называл — но все равно готовка почти всегда сопровождалась чтением Писания таким заупокойным голосом, словно в доме собирались кого-то поминать.

Хуже обстояло дело с грязными ботинками. Они принадлежали Гэртону, который даже не считал нужным их куда-то убирать — и, как оказалось, это был далеко не единственный его грех. Представления о гигиене у него были, сказать правду, порой чудовищные. Кэтрин положительно не могла понять, как его воспитывали (или, что казалось ей более правильным вопросом — воспитывали ли вообще?), когда видела, как этот медведь садится за стол, просто вытерев руки о штаны или бросает куртку в большой комнате, и та валяется там до следующего утра. И это, как оказалось, были цветочки. Худшим грехом Гэртона было ввалиться со двора прямо в кухню через заднюю дверь, не раздеваясь и не умываясь, схватить что-то из холодильника или буфета — и убежать обратно во двор. И, что самое ужасное, Кэтрин отчасти этому способствовала: она завела привычку держать в доме печенье или бисквиты в общей банке, и именно туда Гэртон запускал свои грязные, иногда, Боже помоги, в машинном масле руки. Кэтрин просила у неба терпения не прищемить ему эти самые руки дверцей буфета, если поймает его еще раз на таком вандализме.

Вспомнив про бисквиты теперь, она тревожно выглянула в окно. Спина Гэртона в его извечной промасленной толстовке виднелась в раскрытой двери гаража; он с утра возился с барахлящим трактором и, кажется, домой не торопился. Немного успокоенная, Кэтрин долила в чайник кипятка и достала из шкафа большую банку шоколадных бисквитов, которую приберегла специально на сегодняшний день. Только-только она успела выложить бисквиты на тарелку, из глубины дома раздался стук в парадную дверь.

Нелли стояла на пороге, румяная от холода, и при виде ее улыбающегося лица Кэтрин мигом позабыла тяжелые воспоминания, одолевавшие ее с самого утра. Она бросилась своей бывшей воспитательнице на шею:

— Нелли, я так соскучилась! Спасибо, спасибо, что пришли, — схватив ее за руки, Кэтрин воодушевленно их сжала. Нелли жадно рассматривала ее во все глаза.

— А ты порозовела, — заметила она. — Свежий воздух после Шеффилда тебе точно на пользу. — Тут улыбка пропала с ее лица, и, настороженно оглядев комнату, Нелли проговорила уже другим тоном: — Я тут отлучалась по делам: мистер Хитклифф нашел жильца в Скворцы, мне пришлось съездить в город и, кажется, я знаю человека, который может тебе помочь…

Сердце Кэтрин встрепенулось и забилось так часто, что она схватилась за грудь, пытаясь его унять. Мистера Хитклиффа не было дома, но Джозеф, как бы он его ни любил, не любил Кэтрин еще больше и непременно насплетничал бы обо всем, что показалось бы ему подозрительным.

— Это просто, просто чудесно, но, Нелли, не здесь, — шепнула она. — Расскажете мне, когда я буду вас провожать. Ну, что же мы тут стоим? — смешок у нее вышел нервным. — Плохая я хозяйка Перевала — держу вас в прихожей, а чай остывает!..

В эту секунду за ее спиной громко хлопнула задняя дверь, а потом послышались крадущиеся шаги. Кэтрин даже не нужно было гадать, что происходит.

— Простите, Нелли, я на минутку, — процедила она, разворачиваясь на каблуках.

Как назло из кухни раздался собачий лай. Ворвавшуюся Кэтрин ожидала ужасная картина: Гэртон, весь в машинном масле, залез буфет, куда она убрала бисквиты, и уже довольно жевал, запустив руку прямо в банку. Чарли и Феникс прыгали вокруг него и толкали лапами, и ему приходилось отталкивать их, чтоб удержаться на ногах.

— Ты что творишь?! — ахнула Кэтрин. — Вымой руки, сейчас же!

— Да я три минуты, — пробубнил с набитым ртом Гэртон. — Я ухожу… Эй!

Феникс боднул его под колено, и он с руганью схватился за стол, оставив на нем темный отпечаток.

— Это общая банка, ты себя видел вообще?!

— Да я ничего не заляпал! — возмутился он. — Трогал только то, что взял!

— Хватит! — Кэтрин даже не знала, что умеет так визжать, но еще секунда, и она бы, наверное, сошла с ума. Подскочив к буфету, она с размахом хлопнула дверцей. Гэртон едва успел выдернуть руку и зашипел, как ударенный кот: ему задело ногти. Собаки залаяли еще пуще прежнего. Не обращая внимания на тяжелый запах масла, Кэтрин ткнула Гэртона пальцем в грудь. — Мне надоела грязь в доме, слышишь? Надоело, что ты ведешь себя как свинья и всюду суешь свои грязные лапищи и…

— Я буду грязным, сколько мне вздумается! — взорвался Гэртон. Он оттолкнул ее руку, схватился за щеки и яростным движением растер черное масло по всему лицу. Его глаза лихорадочно блестели. — Может, мне нравится быть грязным, может, я хочу быть грязным!

Круто развернувшись, так что Чарли и Феникс отпрянули в разные стороны, он затопал к задней двери.

— Прекрасно! Готовить себе тоже будешь сам! — выкрикнула Кэтрин ему вслед. Гэртон оглушительно хлопнул дверью, и собаки бросились к ней, не прекращая лай. Кэтрин застонала, осев на стул. Хотела спрятать лицо в ладонях, но тут же вспомнила, что тоже испачкалась маслом — и застонала еще громче.

В дверях появилась Нелли; вид у нее был встревоженный.

— Гэртон?

— Его нужно было назвать «Стихийное бедствие»! — всплеснула руками Кэтрин. — С ним невозможно жить в одном доме, я вообще не понимаю, как можно быть таким чурбаном!

За окном фигура Гэртона все еще мелькала в гараже, но Кэтрин решила специально на него не смотреть: много чести этому увальню. Ее раздражение на него достигло каких-то небывалых пределов, и если раньше она иногда могла испытывать к нему какие-то теплые чувства, теперь о них не было и речи. Одна мысль о Гэртоне вызывала у нее желание отомстить ему и отомстить так, чтобы он хорошенько это запомнил.

— Ему словно бы хорошо жить в невежестве! — жаловалась Кэтрин, разливая чай. — Он ничего не читает, ничем не интересуется — ест, спит и работает, вот и все! Я спрашивала его на днях, он даже из школы ничего не помнит. Клянусь, Нелли, он гордится своей тупостью! Стоит мне сказать хоть слово о книгах, и он смотрит на меня так, словно я в лицо ему плюнула! В жизни не встречала таких невероятных тупиц — а он еще и грубый! Линтон говорит, он даже школу кончил кое-как, потому что не хотел учиться, — хмыкнула она. Но Нелли, к удивлению, совершенно не разделяла ее взглядов:

— Он и не захочет, если вы с Линтоном будете вечно над ним издеваться, — заметила она неожиданно строго. — Я знала его мальчиком, и он был ничуть не глупее тебя, да и сейчас такой же — и не его вина, что ему так загубили жизнь. Подумай, если бы ты росла в таком месте, была бы ты лучше него? Хитклифф сделал все, чтобы вырастить его таким, он обошелся с ним ужасно несправедливо, и если только Гэртон захочет учиться снова…

— Как же, захочет, — фыркнула Кэтрин. Слова ничуть ее не убедили: мистер Хитклифф мог быть хоть трижды негодяем (что, к сожалению, было правдой), но Гэртон давно вырос, и теперь сам мог решать — и он решал оставаться в своем болоте. Нелли невозмутимо продолжала:

— …если только он захочет, вам с Линтоном, как его семье, следует поддержать его, слышишь, Кэтрин?

— Сперва нужно дождаться, чтобы этот знаменательный день настал, — она усмехнулась.

Новости Нелли принесла хорошие: она нашла в Шеффилде толкового юриста, по ее словам исключительно порядочного человека, на которого мистер Хитклифф не смог бы надавить, если бы захотел. Кэтрин поморщилась, услышав сумму. Она готовилась к чему-то подобному, но все равно цифра оказалась неприятно большой. Таких денег у нее сейчас не было, и, даже со всеми ее доходами, не появилось бы раньше начала лета. Всего три месяца, уговаривала она себя, не так много — зато теперь есть хоть какая-то надежда. Нелли, правда, настаивала на том, чтобы Кэтрин подняла дело Гэртона, которого якобы Хитклифф тоже чуть ли не ограбил еще давным-давно.

— Не верю я, что Хитклифф не оставил следов, — заявила Нелли при прощании. — Слишком он самоуверен. Подними дело, пусть этот парень и его посмотрит.

Кэтрин очень не хотелось ее расстраивать, и она, скрепя сердце, пообещала.

Гэртон на ужин не явился. Кэтрин сдержала свою угрозу и не стала накрывать на него — сегодня как раз была ее очередь готовить, и она снова делала карри, — но ждала, что он в любой момент просунет голову в дверь и возмутится. Все уже закончили дневную работу, собрались за столом, Джозеф успел прочитать свою четвертьчасовую молитву перед едой, а Гэртона все не было. Передавая Линтону рис, Кэтрин заметила какое-то движение на лестнице, и в эту же минуту Линтон ехидно поинтересовался:

— А где же Гэртон?

— Видимо, наше общество ему неприятно, — громко заметила Кэтрин, — потому что у нас принято уважать гигиену.

Тень на лестнице мгновенно исчезла. «Застыдился и пошел умываться», — удовлетворенно решила Кэтрин, пока Джозеф ворчал себе под нос, что некоторые городские выскочки командуют настоящими хозяевами дома, будто имеют на это право.

— Кэтрин, — глухо произнес другой голос, и у нее неприятно сжался желудок. Мистер Хитклифф, сидящий во главе длинного стола сверлил ее тяжелым взглядом — ей казалось, что он с большим трудом подавляет злость.

— Да, мистер Хитклифф? — совсем некстати Кэтрин подумала о том, что так и не смогла приучиться называть его дядей.

— Ты слишком мало здесь прожила и еще не знаешь, как у нас здесь принято, — так же глухо проговорил мистер Хитклифф. — На твоем месте я поостерегся бы заводить новые порядки — мало ли что.

Ей ужасно хотелось сказать ей что-то резкое, показать, что ее ему запугать не удастся — но Линтон толкнул ее под столом. Глаза у него были огромные, молящие, и Кэтрин сдержалась.

— Конечно, мистер Хитклифф, — холодно отозвалась она.

До конца ужина они больше не разговаривали; Гэртон так и не явился. Заупрямился. Кэтрин чувствовала все растущую неприязнь к нему — каким же гордецом надо было быть, чтобы добровольно голодать, лишь бы никому не подчиняться!

Около двух часов ночи ее потревожил шум снизу. Она не могла уснуть после разговора с Хитклиффом, поэтому спустилась вниз злая вдвое сильнее. На кухне горел слабый свет, и в нем Кэтрин увидела высокую фигуру. Гэртон (на этот раз, небывалое дело, чисто вымытый и даже в свитере без пятен масла), жевал холодную курицу прямо со сковороды. При виде Кэтрин он отпрянул от холодильника, должно быть, опасаясь за пальцы.

— У меня из-за тебя чуть сердце не остановилось, — буркнула она. — Что ты делаешь?

— Не видно? — буркнул в ответ Гэртон и сунул за щеку очередной кусок с таким видом, словно его могли отнять. — Ты сказала: питайся сам. Я питаюсь.

— Я сказала: готовь сам, — ледяным тоном поправила она.

Ситуация была невыносимо глупая. Она, кутаясь в халат и свитер, смотрела, как он продолжает уничтожать холодную курицу, и почему-то не могла уйти наверх, хотя сказать ей было нечего. Наконец она бросила:

— Возьми рис с верхней полки и разогрей нормально, а то даже ешь как дикарь, — Гэртон скривился, и у нее сразу отлегло от сердца. Уже на лестнице она прислушалась и смогла разобрать, как в кухне еле слышно гудит их плита и Гэртон тихо ругается.