Последнее лето детства (джен)

Последний день обычной жизни Гарри Поттера выпал на четверг, и по меркам английского лета он был просто великолепен. Небо густо синело над головой, жара была такой, что асфальт размягчался по краям, а в овраге раздавалось жужжание пчел.

Гарри проснулся рано. В этом не было ничего необычного — он никогда не спал долго, а привычка просыпаться раньше всех зародилась много лет назад как стратегия безопасности и с тех пор превратилась в рутину. Но это утро было другим. Сегодня утром он точно знал, что будет делать.

Отражение в зеркале показывало примерно девяносто один балл из ста по шкале нормальности. Это был один из лучших результатов Гарри за все время существования шкалы, то есть за последние два года.

Они должны были встретиться в овраге в девять часов. Накануне вечером они распределили кто что принесёт. Сэмюэл отвечал за аптечку, потому что во время экспериментов могло случиться всякое, а Сэмюэл верил в готовность ко всему. Стэнли отвечал за рабочую тетрадь и карандаш, потому что Стэнли верил в документацию и протокол.

Гарри взял с собой мяч и зонт. Мяч все лето был их привычным алиби. Зонт был новой инициативой Гарри. Он был чёрным, складным и совершенно обычным, купленным в магазине на главной улице во время ливня два года назад. В нём не было никаких особых свойств, никаких скрытых механизмов, никакой связи с какой-либо супергеройской франшизой. Это был просто зонт, и именно поэтому Гарри его и взял с собой.

— Психологический комфорт, — объяснил он Стэнли, когда тот попросил объяснения. — Раз уж мне придётся падать с большой высоты, я предпочитаю держать что-нибудь в руках.

Стэнли воспринял это с серьезностью человека, который когда-то проводил эксперимент с модифицированным дымовым извещателем и работающей электрической розеткой. Сэмюэл предположил, что зонт может в случае чего послужить парашютом. Гарри не стал его разочаровывать, потому что ему нравилась любовь Сэмюэла к абсурдным решениям.

— Сегодня идеальные условия чтобы поставить опыт на тебе, — заявил Стэнли без дальнейших предисловий, усаживаясь на упавшее бревно и сдвигая очки на нос, — обычный признак того, что Стэнли занят Серьезной Научной Работой. — Слабый ветер, хорошая видимость, и ты потратил на психологическую подготовку шесть недель.

— Цель, — объявил Сэмюэл, зачитывая текст из блокнота с формальностью инструктажа по рабочей миссии. — Управляемая самолевитация. Длительный полет. Продолжительность: минимум тридцать секунд. Расстояние: минимум пятьдесят метров. Протоколы безопасности: мы со Стэнли караулим с аптечкой. Гарри будет постепенно увеличивать высоту, начиная с одного метра и продвигаясь в зависимости от результатов.

Гарри кивнул. Он ценил протоколы Сэмюэля. Они придавали структуру и превращали невозможное в метод. Он открыл свой зонт, чувствуя себя идиотом или Мэри Поппинс с суицидальными наклонностями, и шагнул вниз.

Первая попытка была короткой и поучительной.

Гарри сосредоточился, стремясь к ощущению, которое он уже начал смутно распознавать за несколько недель тренировок: своего рода внутренний подъем, давление в груди, которое говорило о том, что гравитация скорее изменчива, чем абсолютна. Он нашел его, или ему показалось, что он его нашел, и он прыгнул.

Он поднялся в воздух примерно на восемнадцать дюймов. На мгновение он завис, сжимая зонт словно крайне неэффективный якорь, и почувствовал прилив чего-то, что могло быть триумфом. Затем это чувство исчезло, гравитация вновь победила, и Гарри упал.

— Скорость падения: приблизительно три метра в секунду, — сообщил Стэнли, стоя на коленях рядом с ним и продолжая записывать показания секундомера. — Приземление: неоптимальное. Оценка ущерба?

— Разбитое колено. Ничего серьезного, — доложил Гарри, осматривая травму с равнодушием человека, видевшего худшее.

— Рекомендации?

— Продолжаем.

Вторая попытка была дольше, но не слишком.

На этот раз Гарри поднялся выше, возможно, на два метра, и сумел удержаться в этом положении несколько секунд. Теперь он чувствовал механизм, то, как левитация реагирует на его сосредоточенность, подобно мышце, реагирующей на сознательную команду. Но удерживать его было все равно что балансировать на мяче: возможно в теории, изнурительно на практике и чревато внезапными катастрофическими сбоями.

В этот раз приземление прошло мягче, потому что он попал в куст, но принцип остался тем же. Гравитация, как понял Гарри, — это не просто сила, а переговорщик, и она не любит сдавать позиции.

— Длительность: двенадцать секунд, — отметил Стэнли. — Высота: 2,3 метра. Траектория: неконтролируемый дрейф в сторону. Вывод?

— Мне нужно перестать думать о падении, — сказал Гарри, выбираясь из кустов с достоинством человека, смирившегося с унижением. — Каждый раз, когда я думаю о падении, я падаю.

— Нелогичный подход, — заметил Сэмюэл, делая пометку. — Это как не думать о розовых слонах.

— Только сейчас розовый слон — это земля, и она пытается меня убить.

Они сделали перерыв. Гарри попил воды. Сэмюэл поправил свое оборудование. Стэнли показал график предыдущих попыток Гарри с кривой роста, которую с натяжкой можно было назвать неубедительной. Утро продолжалось. Облака сохраняли свою неопределенность.

Третья попытка пошла иначе.

Он стоял на краю оврага. Он смотрел на небо, на сине-зеленый полог листьев, на единственное дерево, которое стояло немного в стороне от остальных — старый дуб, ветви которого тянулись над поляной, словно руки, предлагающие объятие. Он думал о том, каково это — быть там, наверху. Не бороться с гравитацией. Не сопротивляться ей. Просто... двигаться по воздуху, как другие люди движутся по воде. Легко. Естественно. Как падение, но наоборот.

Чувство вернулось. Он не стал хвататься за него. Он позволил ему остаться там, в груди, а затем позволил ему распространиться — вниз по рукам, через грудь, до подошв ног. И затем, очень осторожно, он подумал: вверх.

Его ноги оторвались от земли.

Он не упал.

Он медленно, размеренно поднимался, пока не оказался примерно в трех метрах над землей. Внизу простирался овраг, полоса зеленого, коричневого и ржавого металла, и на мгновение Гарри почувствовал что-то, напоминающее безумную радость.

Он полетел.

Не прыгнул и не кувыркнулся, а полетел, выбирая направление и обнаружив, что воздух откликается, плавно пронося его по поляне. Он пролетел над Стэнли, стоящим с поднятой головой, с открытым ртом, забыв про секундомер, и над деревом, которое вызывающе росло у стены оврага. Он начал поворачиваться, кружить, чувствовать движение воздуха вокруг себя, зонтик в руке и невероятный факт собственной невесомости.

Он почти полностью обогнул дерево, прежде чем это ощущение исчезло.

На этот раз падение было скорее приземлением, хоть и не очень удачным. Гарри не удержался на ногах, упал и прокатился ещё около метра прежде чем застыл на земле, глядя в небо.

— Продолжительность, — прошептал Стэнли, глядя на секундомер с выражением лица человека, только что ставшего свидетелем чуда и пытающегося рассчитать его статистическую значимость. — Сорок семь секунд. Высота: три целых одна десятая метра. Траектория: управляемый круговой полет. Гарри. Гарри, ты летел.

— Я летел, — согласился Гарри, и эти слова показались ему странными, не потому что они были неправдой, а потому что они были правдой в каком-то глубоком смысле. Он полетел. Он победил гравитацию, пусть и ненадолго, пусть и коряво. Он сделал то, на что не способен ни один обычный мальчик, и сделал это намеренно.

— Я думаю, я сломал ребра, — сказал Гарри отстраненно.

— С твоими рёбрами всё в порядке, — сказал Сэмюэл, появившись рядом со Стэнли с уже открытой аптечкой. — Ты упал на бок. Так и надо падать. Я читал в книге.

— Можешь описать что это было? — спросил Стэнли.

Гарри честно попытался подобрать слова. — Это не то же самое, что поднимать вещи. Когда я поднимаю вещи, я нахожусь вне их. Но когда я поднимаю себя, я нахожусь внутри. Это как... как будто внутри меня есть место, куда не проникает гравитация. И мне просто нужно... расширить его. Вовне. Пока оно не станет больше всего остального.

Стэнли продолжал записывать. — Внутренняя зона нейтрализации гравитации. Расширение посредством сознательной воли. Это хорошие данные. Мы можем с этим работать.

— Потом, — сказал Гарри. — Мне нужно домой. Отдохнуть и привыкнуть к этому.

* * *

Петуния была дома, когда он пришел, и она увидела колено прежде, чем он успел его спрятать.

— Что случилось с твоей ногой? — спросила она с оттенком беспокойства.

Гарри репетировал это. Он репетировал этот разговор дороге домой, оттачивая детали и обеспечивая последовательность.

— Футбол, — сказал он с непринужденностью мальчика, чей день состоял из полезной физической активностью, а не нарушения нескольких законов физики одновременно. — С друзьями. Я упал. Ничего страшного.

Он поднял мяч в качестве доказательства. Вещдок А, ваша честь. Обычное спортивное снаряжение обычного мальчика, потертое от обычного использования.

Дядя Вернон сидел в гостиной, удобно устроившись в кресле с вечерней газетой и бокалом чего-то янтарного, не такого же янтарного цвета, что и свет в овраге, но, вероятно, более дорогого.

— Футбол, говоришь? — сказал он. Дядя Вернон умел подслушивать весь дом одновременно, словно кит, настроенный на далекие звуки. — Целый день играл в футбол?

Гарри кивнул.

— Со Стэнли и Сэмюэлом, — добавил он, надеясь что с деталями рассказ будет звучать более солидно.

Дядя Вернон медленно кивнул. По его лицу расплылась улыбка — искренняя, широкая и довольная, улыбка человека, чьи инвестиции окупились, чьи планы воплотились в жизнь, а племянник наконец-то начал вести себя разумно.

— И правда, — сказал он. — Чем ещё заниматься мальчику на летних каникулах? Я в твои годы тоже, бывало, на целый день убегал.

Он отпил глоток своего напитка и откинулся в кресле с видом генерала, только что получившего известие о решающей победе. — Молодец.

Гарри почувствовал уже знакомое тепло в груди, маленькое свечение, как огонек горелки. Он летал. Насколько всем было известно, он ободрал колено, играя в футбол. Он был обычным мальчиком, который весь день занимался обычными делами.

Он был на полпути к вершине лестницы, когда услышал голос дяди Вернона, пониженный, но все еще слышный, такой, каким он всегда звучал, потому что дядя Вернон так и не смог до конца понять, что такое шепот.

— Он весь день играл в футбол, Пэт. В футбол. С друзьями. Весь день. Вернулся домой с царапиной на колене и всем прочим.

Ответ тёти Петунии был слишком тихим, чтобы его разобрать.

— Я тебе говорю, — продолжил дядя Вернон, и удовлетворение в его голосе походило на сироп, густой и золотистый, — у нас получилось. Через столько лет у нас наконец получилось. Мы сделали его нормальным.

Гарри стоял на лестнице, одной рукой держась за перила, и смотрел на стену. Обои были бежевые. Они всегда были бежевыми. Возле выключателя был небольшой след от того, как Дадли в шесть лет бросил в него игрушечную машинку. Обычный дом. Обычная семья. Обычный мальчик.

Мы сделали его нормальным.

Он подумал об овраге. О тепле в груди. О дубе, об обиженных птицах и об ощущении полета, о воздухе, который вдруг стал как вода, о вселенной, которая согласилась с его желанием и о месте внутри него, куда не распространялась гравитация.

Он вспомнил змею из сада три года назад, ту, которая посмотрела на него своими яркими черными глазами и совершенно ясно сказала: "Теплый камень, хорошее солнце, оставайся, если хочешь", — и как он никому об этом не рассказал, даже Стэнли и Сэмюэлу, потому что некоторые вещи были слишком странными даже для дружбы.

Он подумал о зелёных волосах мисс Фримли. О школьных туалетах и ​​крыше научного корпуса. Обо всех несчастных случаях, которые не были несчастными случаями, обо всей странностях, которые преследовали его, как тень, и о том, как он отчаянно старался сделать вид, что этого нет.

Мы сделали его нормальным.

— Хорошо, — тихо сказал Гарри, обращаясь ни к кому конкретно, и продолжил подниматься по лестнице. — Очень хорошо.

Он закрыл за собой дверь своей комнаты и сел на кровать. Он подумал, что по возвращении совсем забыл использовать невидимость сегодня. Возможно, ему впервые этого не хотелось. Его маскировка работала настолько хорошо, что даже дядя Вернон ничего не заметил. Он забыл зонтик в овраге и этого тоже никто не заметил.

Завтра, подумал он, он вернется в овраг. Завтра он снова будет тренироваться. Завтра лето продолжится, долгое, золотистое и нормальное, и он научится летать как следует, и ничего не изменится и все под контролем.

Так он думал. Он ошибался.

* * *

Утро следующего дня в жизни Гарри Поттера началось так же нормально, как и практически все утра в доме Дурслей до этого. Завтрак проходил как обычно, то есть в атмосфере весьма напряженной семейной гармонии, которую Дурсли культивировали как капризный кактус. Вернон читал газету с напряженной сосредоточенностью. Нового премьер-министра он считал личным оскорблением для себя и не мог отказать себе в удовольствии обругать каждое его действие. Петуния намазывала масло на тосты с геометрической точностью. Проглотив свою тщательно отмерянную порцию, Дадли пошел смотреть телевизор в гостиной с громкостью, предполагающей личную месть тишине.

Гарри был занят мыслями о своём приближающемся дне рождения. У Дурслей был чёткий распорядок для его дней рождения. Когда он был маленьким, тётя Петуния водила его в единственный в городе торговый центр, где он выбирал себе подарок на небольшую сумму. В последние пару лет дядя Вернон просто выдавал ему эти деньги и Гарри сам шёл в торговый центр, где тратил их по своему усмотрению. Свой десятый день рождения Гарри провел с Сэмюэлом и Стэнли. Они играли в аркадные игры с отчаянной интенсивностью мальчиков, которые понимали, что время ограничено, а четвертаки быстро заканчиваются. Гарри купил три мороженых — одно ванильное, одно шоколадное, одно необъяснимо ярко-голубого цвета, которое было почти безвкусным, но оставляло синиц след на языке на несколько часов, и они пошли смотреть фильм про инопланетян, который потом с большим удовольствием разбирали на предмет научных ошибок и логических просчетов.

Гарри не имел ничего против такого порядка. Гарри считал этот день лучшим днем в своей жизни. Не потому, что произошло что-то экстраординарное, а потому, что ничего экстраординарного не произошло. Он был обычным мальчиком с друзьями, ел мороженое, смотрел фильмы и играл в игры. В этом году день рождения обещал быть не хуже чем в предыдущем, и в любом случае, это было более нормально чем день рождения Дадли, где ему дарили по тридцать подарков. Хотя в этом году Гарри начал понимать почему дядя Вернон так делал. Он дарил Дадли тридцать подарков потому что у него самого не было ни одного.

Гарри думал о деньгах, которые ему должны были выдать на день рождения. Он уже все расчитал. По предварительным оценкам, на игровые автоматы уходило примерно сорок процентов от общей суммы. На мороженое — пятнадцать процентов. На билет в кино — двадцать пять процентов. Остаток он собирался отложить на случай непредвиденных расходов.

Стэнли и Сэмюэл были свободны — родители Стэнли уехали на конференцию и оставили его с бабушкой, которая верила в игры на свежем воздухе и свободный распорядок дня. Родители Сэмюэла разрешали ему делать все что он хочет при условии что он не будет опаздывать к обеду. Они встретятся в торговом центре в десять. Поиграют в гонки. Купят мороженое. Гарри решил снова попробовать ярко-голубое, просто чтобы походить пару часов с синим языком.

Где-то на краю сознания он помнил о существовании почты. Каждое утро почта приходила с математической точностью, проталкиваемая через щель почтальоном, лица которого Гарри никогда толком не видел, а потому знал его лишь в виде руки и слабого запаха бензина. Гарри поручили собирать почту, когда ему было восемь лет. Он не возражал. Сортировать почту по стопкам было даже интересно — счета для дяди Вернона, каталоги для тети Петунии и рекламные письма для некоего мистера П. Смита, который когда-то очень давно жил в доме номер четыре и, по-видимому, никому не сообщил о своем переезде.

И тут он его увидел.

Оно лежало внизу стопки, чуть меньше остальных, сделаное из бумаги, которая на ощупь отличалась — была тяжелее, чем обычно, и слегка шероховатая, как пергамент. "Мистеру Гарри Поттеру" было написано на конверте и это было странно, потому что Гарри никогда не получал писем да и сам никогда никому не писал. Он посмотрел на него повнимательнее.

"Мистеру Гарри Поттеру. Чулан под лестницей. Прайвет Драйв 4. Литтл-Уингинг. Суррей."

Гарри перечитал адрес ещё раз. Надпись не изменилась, что указывало либо на ошибку в адресе, либо на ошибку в реальности. В чулане под лестницей жили швабра и пылесос, а также пакеты со стиральным порошком и бутыли с хлоркой. Там хранились запасные лампочки. Тётя Петуния держала там запас пластиковых пакетов на случай если они когда-нибудь пригодятся. Сколько Гарри себя помнил, он всегда жил в своей комнате на втором этаже.

Так почему же кто-то отправил ему письмо, адресованное в чулан?

Гарри решил, что это дурацкий розыгрыш друзей Дадли. Для них, правда, почерк был слишком аккуратным и друзья Дадли не удержались бы от пары ругательств, но никому другому такое и в голову не пришло бы. Возможно, ругательства были внутри конверта. Гарри решил даже не открывать его.

Он не успел даже двинуться в сторону мусорного ведра, когда из кухни высунулась Петуния.

— Что ты там застыл? — спросила она. И тут она заметила письмо.

Перемена в её лице была самым страшным зрелищем из всего, что Гарри когда-либо видел. Она побледнела, не так, как от болезни, и не так, как от шока, а так, что белизна, казалось, дошла до костей, глаза превратились в пустые дыры в лице, а рука, когда она протянула ее, дрожала.

— Дай мне его, — прошептала она и это была не просьба.

Он отдал ей письмо.

Она не посмотрела на адрес — Гарри понял, что она узнала это письмо издалека, по цвету, форме и какому-то качеству, которое Гарри не мог уловить. Она держала его, словно оно было горячим, радиоактивным или живым.

— Вернон, — позвала она, и её голос был странным, высоким и напряжённым, как провод, который вот-вот порвётся. — Вернон, иди сюда. Сейчас же.

Вернон поднял взгляд от газеты с раздражённым выражением лица человека, которого прервали во время особенно удачного осуждения правительственной политики. Затем он увидел лицо Петунии. Затем он увидел конверт.

Газета упала.

Вернон Дурсли, который противостоял налоговым инспекторам, любопытным соседям и всеобщим унижениям со стороны среднего звена управления с непоколебимой прочностью геологического образования, в этот момент постарел лет на десять. У него был вид генерала, только что получившего известие о падении последней линии обороны.

— Значит, они всё-таки прислали? — сказал он хрипло.

— Они прислали, — голос Петунии предательски дрогнул.

Гарри стоял в коридоре. Остальная почта так и продолжала лежать на своем месте: счета, каталоги и рекламные письма для мистера П. Смита — всё обычное, ничем не примечательное. Он посмотрел на тётю и дядю, на их бледные лица, дрожащие руки и конверт, который они держали между собой, словно боевую гранату.

И он понял.

Не всё — он не понимал ни конверта, ни адреса. Но он понимал главный факт, основную истину, объясняющую каждое выражение лица и каждую дрожь.

Его обнаружили.

Секретные службы нашли его.

Это было единственное подходящее объяснение. Гарри четыре года жил в страхе перед этим моментом, перед стуком в дверь, перед людьми в белых халатах с планшетами, иглами и их ненасытной жаждой завладеть всем необычным. Он тайно практиковал невидимость, левитацию и телепортацию, в оврагах, запертых комнатах и ​​в уединении собственного разума. Он создавал сложные обманные схемы, поддерживал оперативную безопасность, строил жизнь, которая со всех сторон казалась нормальной.

И всё равно его нашли.

Адрес был их посланием: мы знаем, где ты живешь. Мы знаем, где ты спишь. Мы знаем о тебе то, чего ты сам не знаешь. Шкафчик под лестницей был деталью, указывавшей на настолько тщательное наблюдение, что оно было почти интимным, нарушением частной жизни, выходящим за рамки физического и переходящим в область экзистенциального.

Гарри почувствовал, как что-то холодное поселилось у него в животе. Не только страх — он так долго жил со страхом, что он стал своего рода фоновым излучением, всегда присутствующим, но редко замечаемым. Это было и нечто другое. Это было ощущение окончания игры, провала стратегии, завершения долгой кампании не победой, а внезапным, шокирующим осознанием того, что враг все это время играл в другую игру.

Звук телевизора в гостиной стих.

— Что происходит? — спросил Дадли, появляюсь в прихожей.

— Гарри, — сказал Вернон, и его голос был странным, почти мягким и почти добрым. — Иди в свою комнату. Оставайся там. И ты, Дадли, тоже.

Гарри посмотрел на него. Он посмотрел на Петунию, которая прижимала конверт к груди, словно могла впитать его сквозь кожу, словно могла заставить его исчезнуть силой отрицания. Он посмотрел на Дадли, который наблюдал за происходящим с недоуменным выражением лица человека, забредшего не в тот театр в середине третьего акта.

— Идите, — сказала Петуния, и ее голос раскололся на этом слове, как яичная скорлупа, обнажив нечто, чего Гарри никогда не слышал. Нечто, звучавшее почти как любовь, только в эквиваленте Дурслей.

— Что это было? — спросил Дадли, когда они поднялись наверх.

— Сам не знаю, — ответил Гарри почти чужим голосом. — Какое-то письмо о том, что я живу в чулане. Хотя я там не живу.

У себя в комнате Гарри свернулся на кровати, пытаясь подавить сильную дрожь. Какая-то часть разума Гарри, та, на которую не действовал страх, та, которая в любых обстоятельствах оставалась отстраненной и продолжала анализировать, указала ему на то, что в этой истории что-то не сходится. Если спецслужбы его вычислили — почему они не приехали за ним, а прислали письмо? Если они хотели показать что они следят за каждым его шагом, зачем писать глупость про чулан под лестницей? Это было странно. Это не соответствовало действительности. Это были, на языке научного исследования, аномальные показатели.

Но остальная часть мозга Гарри, большая его часть, та, которая одиннадцать лет училась бояться определенных вещей, не интересовалась аномалиями. Она интересовалась выживанием.

Через какое-то время голос исследователя в его голове ехидно заметил, что истерика — всего лишь пустая трата времени, которая не поможет ему выжить, зато мыслительный процесс немного повышает шансы. В конце концов, из-за него в опасности была вся их семья, поэтому ситуацию нужно взять под контроль как можно быстрее.