Меня зовут Джарод. (гет)

Глава пятая. Правда.

За спиной Джарода, пока он запечатывал шкаф, разворачивалась тишина. Не та, что бывает после победы, а та, что наступает после боя, когда всем внезапно становится стыдно за собственное дыхание.

Первокурсники сбились в кучку у дальней стены и не сводили глаз с пола. А на полу ровными рядами, как выловленная чёрная рыба, лежали тела Пожирателей.

Их было одиннадцать.

Класс давно перестал считать, когда всё закончилось, но теперь, в наступившей звенящей тишине, каждый счёт обновил снова. Одиннадцать чёрных мантий. Одиннадцать серебряных масок. Одиннадцать пар ног в чёрных сапогах, что ещё недавно уверенно ступали по паркету Хогвартса.

Самых старших — человек шесть — скрутило «Ступефаем» ещё на подлёте. Их головы были запрокинуты, рты приоткрыты под масками, и со стороны могло показаться, что они просто спят — если бы не пар, всё ещё поднимавшийся от их плащей в холодном воздухе зала.

Один лежал, раскинув руки, и палочка выкатилась из его скрюченных пальцев на три ступеньки вниз, к самой кромке, где пол уже начинал темнеть от расплескавшегося зелья младшекурсника — кто-то из пуффендуйцев выронил пузырёк, когда вскрикнул.

Гарри стоял над одним из них и не мог отвести глаз.

Этот был ближе всех. Именно ему достался «Экспеллиармус» Гарри, а затем чьё-то оглушающее, прилетевшее сбоку. Человек упал на колени, а потом завалился набок — и так и остался, подогнув под себя одну ногу, будто в последний момент пытался бежать обратно, в шкаф, в темноту, из которой вышел.

Застывшее лицо под серебряной маской казалось почему-то совсем молодым. И от этого Гарри почувствовал комок в горле, какой не поднимался у него даже рядом с дементорами.

— Гарри, — тихо позвал Рон, касаясь его локтя. — Ты чего?

— Ничего, — ответил Гарри и наконец отвернулся. — Просто… он мёртв.

— Ага, — кивнул Рон и, подумав, добавил с той упрямой, почти детской логикой, которая всегда у него выходила сама собой: — А мы живы. Так-то лучше.

Гермиона между тем склонилась над вторым телом, у самого подножия шкафа. Её пальцы мелко дрожали, но она всё же заставила себя взяться за край маски — приподнять, заглянуть.

Под маской оказалось лицо мужчины лет пятидесяти с глубокой выбритостью на висках и старым шрамом через бровь. Глаза его были открыты и смотрели вверх, в тёмный потолок зала.

— Он не просто Пожиратель, — прошептала Гермиона. — Я его видела… на газетных вырезках. Это Амукус… нет. Это кто-то из старой гвардии.

Она замолчала, соображая.

— Если сюда проникла старая гвардия, — продолжила она, повышая голос ровно настолько, чтобы услышал Джарод, — то это не случайный налёт. Это не «открыли не тот шкаф». Это спланированное вторжение.

Джарод, стоя у шкафа, передёрнул плечами, стряхивая с пальцев последние искры.

— Умница, Грейнджер, — сказал он, не оборачиваясь. — И выходит, их было не одиннадцать, а больше. Часть ушла обратно. Та, что не стала ввязываться в драку. Запомните эту мысль.

Он обвёл взглядом тела и задержался на том, молодом, что лежал у ног Гарри.

— А теперь, — произнёс он, и голос его окреп, вернул себе привычную командирскую ноту, — слушать всем. И запоминать с первого раза.

Класс подобрался.

— Первое. Мёртвых врагов не считают как трофеи. Их убирают. Это не жестокость и не уважение — это порядок. Тело на полу — это след, это угроза, это то, о что споткнётся твой же друг, когда полезет тебя спасать. Поэтому мы их переворачиваем, снимаем маски — не для того, чтобы посмотреть в лицо, а чтобы убедиться, что ни один не оказался снаряжён.

Он указал на молодого Пожирателя.

— Вот этот — хороший пример. Вы его оглушили и сочли готовым. А у него в левом рукаве — выкидной клинок. Держите дистанцию, даже когда враг лежит. Понятно?

Пара первокурсников синхронно кивнула, не дыша.

— Второе. Тот, кого вы сбили «Ступефаем», — не мёртв. Он без сознания. У вас, — он обвёл класс ладонью, — у большинства хватает силы оглушить, но не убить. Это важно понимать прямо сейчас, потому что отличается от того, что вы читали в книгах о тёмной войне.

Он прошёл между телами, не касаясь их.

— Они очнутся. Если их оставить сейчас — они очнутся через десять, пятнадцать минут. Убийца очнувшийся не благодарен. Поэтому мы должны делать одно из двух: связывать или запечатывать. Третьего не дано.

Он остановился у самого дальнего тела, того, что первым рухнуло у входа.

— Вот этого, — сказал он, — оставим сознанию на совесть Министерству. А с остальными поступим, как договаривались на самом первом занятии: сначала обездвижить, потом связать, потом — по камерам. Ясно?

— Ясно, профессор, — отозвался класс нестройно, но дружно.

И началась работа — тихая, собранная, удивительно взрослая для вчерашних детей. Они переворачивали тела, снимали маски, обыскивали рукава и подкладки, связывали запястья и лодыжки теми заклятьями, которые Джарод называл «узлами», и оттаскивали пленных к стене, куда он указал.

Гарри склонился над своим — над тем, молодым — и впервые в жизни делал с врагом то, чему их учили: не бояться, не торжествовать, а просто работать. Он стянул с него маску. Под ней оказался парень лет девятнадцати, со светлыми, слипшимися от пота волосами и слегка приоткрытым ртом.

— Ты смотрел на него, — негромко проговорил Джарод, оказавшись рядом. — Что увидел?

— Не знаю, — честно ответил Гарри. — Просто… ему столько же, сколько было бы Фреду. Нет. Столько, сколько было бы… кому-то, кого я знал.

Джарод помолчал.

— Вот это и есть то, чему не учат в классе, — сказал он наконец. — Ты можешь видеть в нём человека. Это нормально. Но пока он держал палочку, — он кивнул на застывшие пальцы, — он был угрозой. И ты сделал правильно. Ты не убил. Ты остановил. Разница, Поттер, бывает важнее самой схватки.

Он положил руку Гарри на плечо — так же, как за минуту до этого Малфою.

— А теперь обыскивай. Аккуратно. И не вздумай браться за его клинок голой рукой — ты не знаешь, чем он смазан.

Гарри кивнул и принялся за работу. Рядом Гермиона уже ровным голосом диктовала Рону перечень того, что они снимали с пленных: «…один серебряный кинжал с инкрустацией, один флакон с мутным зельем, два запасных браслета-артефакта, маска без опознавательных знаков…», и голос её, несмотря на дрожь, звучал так уверенно, словно она вела учёт в библиотеке.

А Джарод вернулся к шкафу.

— Ааргхк Арма ТрЭй, — проговорил он, и эбен загудел под его ладонью, откликаясь, узнавая.

— Ну всё, всё, — усмехнулся он в темноту щели. — Погуляли. Теперь по домам.

И с этими словами он вогнал в проём заклинание — не одиночное, а целую вязь, слоями, как сварщик кладёт шов за швом, — пока щель не захлопнулась, не слилась, не перестала дышать.

В зале стало тепло.

— Класс. Марш на обед! — рявкнул Джарод, и голос его грохнул под сводами, как хлопок двери.

Ученики застыли. Секунду никто не двигался — не потому, что не хотели, а потому, что тело ещё не поверило, что всё кончилось. Потом напряжение лопнуло, как натянутая тетива, и все разом выдохнули, зашевелились, захлопали крышками сумок, зашелестели мантиями.

— Пара! — крикнул какой-то первокурсник с галстуком Пуффендуя, и его голос сорвался от облегчения. — Отбой!

Кто-то нервно рассмеялся. Кто-то шмыгнул носом. Одна девочка-второкурсница всё ещё сжимала в руке чужое, захваченное у Пожирателя оружие, сама не замечая этого, пока Гермиона мягко не разжала ей пальцы.

Джарод смотрел им вслед.

— У кого задеты семьи — не прячьтесь вечером по углам, — добавил он, уже спокойнее, и в голосе его не было ни приказа, ни насмешки. — Зайдёте ко мне после отбоя. Кто не захочет сам — не заставишь, но дверь у меня не запирается.

Несколько голов обернулись. Несколько подбородков дрогнули.

Гарри, моргая, смотрел то на опустевший край зала, где минуту назад лежали тела, то на Джарода, и в голове у него крутилось одно — простое и оглушительное:

«Он сказал — на обед. Вот так вот просто. Будто мы не только что… будто это был не бой, а тренировка. Будто так и должно быть.»

— Это же ненормально, — прошептал Рон, ни к кому не обращаясь. — Мы ж только что…

— Нормально, — отрезал Джарод, не оборачиваясь. — За едой и прощупаете, где у вас что болит. А на пустой желудок страх — липкая тварь. Потом не отодрать. Идите.

И они пошли — толпой, плотной, как стая, сбившись в кучу так, что локти и плечи соприкасались, будто это и был тот единственный ужин, ради которого стоило пережить всё остальное.

У самой двери , у выхода догнал тихий голос Ханны Аббот:

— Профессор… а если бы мы не справились?

Джарод не стал кричать через весь зал. Он просто подошёл — медленно, по-своему, — и опустился перед ней так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Если бы вы не справились, — сказал он негромко, — тебя здесь не стояло бы, Ханна. А ты стоишь. Значит, справились.

И, выпрямившись, пошёл к выходу следом за классом.

Обед в Большом зале

Двери Большого зала распахнулись не так, как всегда, — не с привычным гомоном и смехом. Когда гриффиндорский класс вошёл, по залу словно пробежал холодок.

Они входили не толпой.

Впереди — Джарод, неторопливый, тяжёлый, как сжатая пружина. За ним — ученики, но никто не шёл вразброд. Они перестроились на ходу, как строилась рота на полигонах, где их учили выживать. Сначала Гарри, Рон, Гермиона — не по рангу, а по привычке, по слаженности. Остальные парами, держа периметр.

Никто не сел разом.

Половина села. Ела быстро, молча, ложками и руками, не поднимая головы от тарелок. Вторая половина стояла — расставленная по дуге у столов, спиной к сидящим, лицом к залу. И они не просто стояли: их глаза, один за другим, цепко обходили Большой зал, сканировали окна, двери, длинные ряды профессорского стола, где поверх очков-полумесяцев на них смотрел Дамблдор.

Через несколько минут они поменялись. Без слов, без команды — просто встали одни, сели другие, и теперь уже первые стояли на страже, пока вторые ели.

Это было красиво. И это было страшно.

За столами Хогвартса стало тихо. Старшекурсники, перестав жевать, смотрели на младших, которые вдруг перестали быть младшими. Пуффендуй и Когтевран переглядывались. Даже слизеринцы, вечно занятые собой, замерли, не в силах оторвать глаз от этого молчаливого, ладного, боевого порядка.

А Джарод не садился.

Он стоял в центре, чуть поодаль от своих, и медленно переводил взгляд с одного края зала на другой. Потом поднял глаза к профессорскому столу.

И встретился взглядом с Дамблдором.

Он не поклонился. Не кивнул. Не опустил глаз.

Он лишь холодно улыбнулся — уголком рта, тем самым жёстким, недобрым, знающим выражением, от которого люди либо отводили взгляд, либо начинали зачем-то поправлять манжеты.

Ты не мог не знать, говорила эта улыбка. Про шкаф. Про проход. Про всё. Ты знал. И молчал. И смотрел, как твоих детей ловят Пожиратели.

Ты знал. Ты всё знал.

Дамблдор не опустил очков. Но улыбка его — всегдашняя, добрая, всепрощающая — на долю секунды дрогнула, как лёд, по которому ударили каблуком, и в глазах его мелькнуло что-то, чего Джарод не видел прежде. Не стыд. Не страх. А осторожное, старческое, очень давно отточенное признание.

Значит, понял.

Джарод не стал ничего объяснять. Он сел последним, когда убедился, что последний из его учеников — Ханна, чуть бледная, но ровная — доела и держит спину прямо.

Ему поставили полный прибор.

Он не тронул ни супа, ни мяса, ни горячей картошки, ни тыквенного сока, от еды поднимался пар и ароматы.

Он взял с краю кусок чёрного обдирного хлеба — грубого, плотного, с горьковатой коркой, — отломил ровно половину, а половину оставил. Съел медленно, держа в ладонях, будто грел о них зябнущие пальцы, и запил глотком чистой воды.

Больше ничего.

Весь его обед — один кусочек. Обдирная корочка. И спокойный, ничего не выражающий взгляд поверх зала, который уже не смел шуметь.

Гермиона, сидевшая сбоку, сжала под столом кулаки, но промолчала. Она почувствовала то, что почувствовали все, и поняла то, что не поняла до конца:

Он не голоден. Он на посту. И он держит спину, пока мы едим.

Обед окончился в тишине. Никто не встал, пока не встал он.