Меня зовут Джарод. (гет)

«Ибо я здесь не чтобы защитить, а дать силу для защиты. Не бойтесь. Сила есть в каждом из вас.» Из урока Джарода.

Начало всего.

Пролог.

Мотель на краю шоссе пах пылью, дешёвым табаком и чужой бедой. Джарод сидел на краю продавленной кровати, скрестив ноги, и не отрываясь смотрел на шершавый экран старого моноблока видеомагнитофона. Запись дрожала, сыпалась серой рябью, но он узнал её с первого кадра. На плёнке был мальчик пятнадцати лет — худой, с ещё детским лицом но слишком серьёзными глазами. Мальчик поднял ладонь, и из неё сорвалась молния. Джарод остановил запись. Этот мальчик был им самим. .

Перед ним на одеяле лежали газетные вырезки, одна к одной. Пятнадцать. Пятнадцать пропавших детей лишь за один месяц. Одна и та же округа, один и тот же год. Шотландия. Джарод водил по ним взглядом, сличал даты, лица, имена. Пятнадцать лет — ему было тогда пятнадцать. Пятнадцать детей. Он не верил в совпадения. Но от этой мысли ему стало не по себе. А потом страх схлынул, отступил, как отступает вода перед большой волной. Джарод улыбнулся — спокойно, почти ласково. На раскрытой ладони из ничего соткалась крошечная светящаяся бабочка, трепеща белым огнём.

— Вам нужен маг, — тихо сказал он в пустоту номера.

— И вы его получите.

Он сжал ладонь, и бабочка рассыпалась искрами, повисшими в воздухе, как притихшие звёзды. — Хогвартс — самое защищённое место, — проговорил Джарод уже совсем другим, твёрдым голосом. — Проверим.

Косой переулок

Джарод стал волшебником. Он и это мог.

Косой переулок встретил его запахом духа магии почтовых сов и свежих чернил. Он шёл не спеша, разглядывая витрины, как человек, который видел много миров и ни одному не удивлялся. В лавке Мадам Малкин он взял готовую мантию — простую, тёмную, без украшений. В «Флориш и Блоттс» набрал стопку учебников, каких не знал никто из его прежнего мира: «Стандартные заклинания», том за томом, все четыре, «Тёмные искусства: справочник защитника», «Анатомия проклятий», " Искусство боя. Мир глазами анимага".

У выхода он остановился у лотка и купил себе фруктовое мороженое — лиловое черничное, с кислинкой. Присел на край фонтана, развернулся спиной к толпе и стал листать. Страницы переворачивались быстро. Он читал про то, как наводится смертельное заклятие, как ставится щит из воли, как распознаётся ложь.

Время текло незаметно. Вот и закат золотил улицу, а он всё читал про то, как отводится смертельное заклятие, как отражается щит из воли, как удаляется ложь.

— Ну, это может быть, — бормотал он, слизывая подтаявший синий лёд. С уже наверное десятого мороженого.— Может быть. Может...

Потом захлопнул книгу так резко, что эхом отозвалось по стенам переулка. Встал. Отряхнул ладонь от сладкого. Уже вечерело.

И, не оглядываясь ушёл оставив гору книг( он узнал всё что хотел), свернул с освещённой улицы в узкий проход, что вёл к задней двери книжного магазина о котором не знал даже хозяин, а от неё — вниз, по каменным ступеням. Он как будто знал куда идти.

Подвал был из тех, куда никогда не заходит солнце. Факелы на стенах чадили жёлтым, и пол под ногами скрипел столетней пылью. Между полками шмыгали крысы — толстые, непуганые, с глазами-бусинами. Они не убегали. Они провожали его взглядом.

Джарод шёл вдоль полок, проводя пальцем по корешкам — не читая названий, а слушая. Одни книги молчали. Другие шептали чепуху. А одна, в самом тёмном углу, под грудами рассыпавшихся фолиантов, — не говорила. Она ждала его молча.

Он остановился. Смахнул пыль, с трудом вытащил книгу.

Она была тяжёлая, как гранитный камень, и без названия на обложке — только выжженный знак, который Джарод узнал сразу. Где-то наверху, за перекрытиями крыши, завыл ветер, и факелы на миг притухли.

Джарод улыбнулся — впервые за долгое время — и произнёс тихо:

— А вот это уже интересно.

Глава 1. Тот, кто не может прийти сам

Ночь ещё не ушла, а рассвет уже крался по земле. В номере мотеля пахло пылью и дымом, и на полу, начерченная мелом, тлела бледным светом пентаграмма. Джарод стоял у её края босиком, и холод поднимался от пяток к сердцу. Он не убегал. Он хотел уйти.

Из круга поднялся дым — не как от огня, а как туман от дыхания на морозе. И в этом дыму проступила фигура с двумя лицами, одно над другим: нижнее улыбалось, верхнее плакало, и оба смотрели на него разом.

— Люди приходят ко мне за силой, — прогудел голос, и он шёл сразу из двух ртов, отчего эхо накладывалось само на себя.

— А ты пришёл попрощаться с этим миром, притворщик. Разве не так?

— Уйти туда, где меня не найдут, —тихо ответил Джарод.

— И сделать то, чего Центр не позволит. Амдусиас наклонил верхнюю голову, и слеза, всё катившаяся по его щеке, на миг сверкнула, как звезда.

— Тебя ищут стражи твоего Центра. Ты не бежишь от войны, притворщик. Ты бежишь от них, чтобы воевать за других. Знаю я тебя. Альтруист впору крылышки приделать. Только какие? Это решать тебе. Я знаю, что грядёт. Я знаю про школу за гранью. Про этих детей.

Он замолчал. Оба взгляда — плачущий и смеющийся — вдруг наполнились болью, какой никогда не бывает у живых.

— Да. Детишки. А туда же — на войну. Обучи их? Джарод ничего не ответил. Комок встал в горле.

— Обучи, — повторил демон мягче.

— Я не могу, продолжил демон.

-Нельзя мне тронуть их напрямую. Но я могу передать. Вложить в тебя то, что нельзя высказать словами, чтобы ты передал это им — делом, уроком, ударом.

— Ты не можешь сам, но... , —Джарод выдохнул

— Ты знаешь, что будет с тем, кто тронет их напрямую, он внутренне похолодел.

. — А ты и не тронешь, притворщик. Ты передашь знание. — Амдусиас протянул из круга ладонь — не руку, а сгусток тьмы с дрожащей белой искрой внутри прямо из границы сущностей. — Вставай. Ты понесёшь мой урок вместо меня.

Джарод, не колеблясь, коснулся тьмы. И вся боль мира, которую нельзя высказать, хлынула в него — а вместе с ней и знание: как учить, и как бить, и главное: как не дать ребёнку умереть. Когда он открыл глаза, пентаграмма остыла. В предутреннем воздухе ещё висело эхо двух голосов — смеющегося и плачущего:

— Иди. Хогвартс ждёт. А Центр пусть ищет тебя в мире, где тебя больше не существует до морковкиного заговения. И демон ухмыльнулся сразу обоими половинами себя.

Ночь ещё не ушла, а рассвет уже крался по земле, как серый зверь. Джарода переместило на пустырь за мотелем, и мел на его ладони крошился в пыль. Он чертил круг медленно, не глядя на линии, — рука помнила их наизусть. Знание жило в нём, и оно требовало действий. Тринадцать узлов. Тринадцать имён. Тринадцать углов, в каждом — по капле его собственной крови. Так как помнил когда-то демон. А теперь он помнил сам и знал многое. Почти всё. И он знал, что он делает. Рунами давно забытого языка он отметил:

Гарри Поттер — ученик Гриффиндора.

Рон Уизли — лучший друг Гарри, тоже из Гриффиндора.

Гермиона Грейнджер — подруга Гарри и Рона, одна из самых умных учениц Хогвартса, Гриффиндор.

Драко Малфой — ученик Слизерина.

Невилл Долгопупс — ученик Гриффиндора.

Джинни Уизли — младшая сестра Рона, ученица Гриффиндора.

Полумна Лавгуд — ученица Когтеврана.

Фред Уизли — один из близнецов Уизли, Гриффиндор.

Джордж Уизли — второй из близнецов, Гриффиндор.

Седрик Диггори — ученик Пуффендуя.

Чжоу Чанг — ученица Когтеврана.

Пэнси Паркинсон — ученица Слизерина.

Маара Ахмедзянова— ученица Когтеврана.

Вот они. Его костяк. Его армия. Он вложит в них всё. Всё что знает и умеет уже не только он сам. А всю силу Архидемона тьмы. А дети больше не будут умирать.

Глава2. Хогвартс-экспресс

Поезд остановился, и в купе разом похолодало — так, что дыхание срывалось с губ белыми клубами, а стёкла изнутри подёрнулись инеем. За окном сгущался нехороший, свинцовый сумрак.

Джарод не спешил. Сбросив плащ, он встал, лениво потянулся и широко зевнул — будто за окном стоял не дементорский холод, а самое обычное утро.

— Не бойтесь, дети. Это ко мне, — проговорил он ровно, почти сонно.

Он снял с верхней полки сумку, вынул термос и плитки шоколада, и сунул всё это Гарри, Гермионе и Рону.

— Ешьте и пейте чай. Я скоро буду.

И вышел из купе, аккуратно притворив за собой дверь.

Он шёл по коридору навстречу дементорам — твёрдой, размеренной поступью человека, который не боится ничего, потому что давно уже перестал отличать страх от усталости. Дементоры замерли в тоскливом ожидании. Им обещали лёгкую добычу. Но, видимо, не здесь.

Они отшатнулись, едва увидев его. Потому что он нёс на себе печать архидемона — он и был почти им: аватара Амдусиаса, вестника, в котором бездна говорила молча.

— Просстиите, госсподин, — прошелестел один из них, сжимаясь. — Мы уже уходим.

— Ага, как же, — отозвался Джарод, и усмешка его была холоднее их дыхания. — Сначала ответьте, кто направил вас сюда и зачем. А потом я, может быть, и не буду вас развоплощать.

Дементоры боялись. Впервые за всё своё существование — боялись по-настоящему, до дрожи, забыв, что им положено самим кормиться чужим ужасом. И они рассказали всё.

— Хорошо, — кивнул Джарод. — Я возьму пленного. Аманата.

Он вытащил из-под полы шкатулку из чёрного эбена и открыл её.

— Сюда, — приказал он спокойно.

— Гарантия безопасности.

Одного дементора — совсем молодого, подростка — плавно втянуло внутрь, как тень в колодец. Джарод захлопнул крышку и закрыл её на тройную печать Соломона.

Две ближайшие тени — должно быть, его родители — лишь вздрогнули.

— В конце учебного года я его отпущу. Не бойтесь, — сказал Джарод, и голос его впервые за всё время смягчился. — С ним всё в порядке. Там… — он кивнул на шкатулку, — тепло и уютно. Прошу верить.

И, отвернувшись, направился обратно к купе.

.Остальные дементоры не стали дожидаться, пока он снова вернётся, им хватило одного его вида. Они отлетели сами — отлетели в ужасе, гонимые не приказом, а животным, доселе неведомым им страхом, развеялись чёрным дымом и потянулись обратно к Азкабану, к холодному морю, где хотя бы не было его.

Позже, когда их пытались снова заставить патрулировать окрестности Хогвартса, они лишь огрызались — не словами, а волнами леденящего ужаса, от которых у приказывавших стыла кровь. Никто из них больше не смел ступить туда, где мог оказаться Джарод. Ни за какие коврижки и посулы мира.

В купе было по-прежнему тихо, но уже не так холодно. Трое сидели, Гермиона прижимала к себе термос, и никто не решался заговорить первым.

Дверь отъехала в сторону, и Джарод вошёл, стряхивая с плеч невидимый холод.

— Ну вот и всё, — сказал он, усаживаясь на прежнее место. — Чего не пьёте? Шоколад, кстати, помогает.

Гарри смотрел на него во все глаза:

— Вы… они вас испугались. Дементоры. Я слышал их.

— Это нормально, — отозвался Джарод, наливая себе чай. — Страх — их пища. А когда пища сама начинает есть, это сбивает с толку.

Рон нахмурился, переваривая:

— Погоди. Вы хотите сказать, что вы… что вы их съели? Обратно?

Гермиона не выдержала и толкнула его локтем:

— Он ничего не ел, Рон, не говори глупостей. — Она перевела взгляд на Джарода, и в нём читалось куда больше, чем просто любопытство. — Это шкатулка из эбена. Я читала, что такие используют для заточения… опасных сущностей. Вы правда заперли одного дементора?

— Запер и опечатал, — кивнул Джарод. — Тройная печать Соломона. Можете не беспокоиться, он не вырвется.

— Это… это, наверное, очень древняя магия, — выдохнула Гермиона, и глаза её загорелись. — Печать Соломона — я встречала о ней только одно упоминание в «Трактате о сдерживающих рунах»! Это же запретный раздел!

— Для вас — запретный, — мягко поправил Джарод. — Для меня — рабочий инструмент.

Рон поёжился:

— И что, он там… внутри? Сидит? А если ему там плохо?

Джарод посмотрел на мальчика серьёзно, без усмешки:

— Ему там хорошо. Тепло и тихо. Впервые в его существовании его никто не гонит и никто не кормит страхом. Пусть отдохнёт.

Гарри молчал, глядя в окно, где за стеклом таял последний серый след. Потом спросил тихо:

— Кто их послал?

Джарод помедлил, помешал чай ложечкой.

— Это был мой вопрос, — ответил он. — И я его задал. Ответ получил. Но тебе, Гарри, лучше пока не знать. Некоторые имена звучат громче, чем стоит произносить в поезде, полном детей.

Гермиона выпрямилась:

— Тогда почему вы вообще нам помогаете? Вы ведь не просто… пассажир. Кто вы такой, Джарод?

Джарод откинулся на спинку сиденья и улыбнулся — той самой усталой, почти отцовской улыбкой.

— Человек, который слишком много знает о том, чего нельзя бояться, — сказал он. — А теперь пейте чай, пока горячий. До Хогвартса ещё пара часов. И ешьте, наконец, шоколад — я его не для красоты доставал.

Рон, забыв про все свои страхи, тут же потянулся за плиткой.

Джарод вышел на платформу Хогсмида одним из последних, когда толпа первокурсников и старшекурсников уже ушлапо дороге к замку. Он оглядел вычурные шпили в сером вечернем свете, зевнул — широко, не скрываясь, — и исчез.

Не аппарировал. Аппарация — это усилие, хлопок, сжатие внутренностей и обязательство явиться на другое место. Джарод просто перестал быть здесь и оказался там.

Пространство вокруг него даже не дрогнуло.

Он возник посреди квартиры, отведённой преподавателю Защиты от тёмных искусств. Огромная, трёхуровневая, с высокими потолками, лестницей, что уходила винтом куда-то наверх, и гостиной, в которой можно было бы устраивать приёмы на полсотни человек.

Джарод оглядел всё это и фыркнул.

— Нет. Это много.

Воздух рядом с ним тихо сгустился, и с негромким хлопком возник домовый эльф — маленький, с огромными ушами и выжидательно блестящими глазами.

— Тинки, да хозяин? — проговорил эльф, кланяясь.

— Оставь мне маленькую квартиру. Однушку, — распорядился Джарод. — Потолок пониже, ниши поуже, ничего лишнего. Остальное преобразуй в дополнительные учебные полигоны.

Тинки выпрямился, и глаза его загорелись тем особенным, почти восторженным рвением, с которым домовые эльфы берутся за любимую работу.

— Будет сделано, хозяин! — пискнул он и исчез, только заложило уши и по углам потянуло лёгким сквозняком.

Джарод усмехнулся и направился к окну, уже слыша, как за стенами — где-то наверху и сбоку — пространство начало послушно перестраиваться: стены отступали, полы расступались, складываясь в ровные тренировочные залы.

Хоромы ему и правда была ни к чему. Он никогда не нуждался в пространстве. Он сам и был пространством, которое могло вместить куда больше, чем три этажа Хогвартса.

Главное, что к первому уроку полигоны будут готовы.

Однушка Джарода поражала именно тем, что в ней не было ничего поражающего. Диван — он же кровать. Шкаф. Стол с ноутбуком. Стул. Маленькая кухонька. И совмещённый санузел без ванны — только душевая кабинка семьдесят на сто сантиметров. Ровно столько, сколько нужно человеку, не больше.

Тинки управился быстро. Полигоны вышли на совесть:

зал отработки защиты от тёмных сущностей — с белеющими из сумрака манекенами вроде дементоров, баньши, боггартами, что ждали первого ученика;

зал защиты и атаки против магов — с неразрушимыми стенами и автоматами, как будто бьющими заклинаниями в полную силу;

тренировочный зал кунг-фу — с деревянным полом, столбами и рядами груш;

беговая дорожка и зал спортивных тренажёров;

и главное — глубоководный бассейн, 38 метров в глубину, на дне которого вода давила с такой силой, что заклинания искажались, а лёгкие сжимались. Для отработки боя под водой.

Джарод прошёлся по всем, проверяя, и остался доволен.

— Спасибо, Тинки. Отменно сделано.

Эльф просиял так, что, казалось, вот-вот взлетит.

— Тинки рад стараться, хозяин!

Джарод вышел в коридор и спокойным шагом направился в Большой зал. Он шёл неторопливо, но глаза его не останавливались ни на секунду — каждая щербина в камне, каждый поворот лестницы, каждая тень в углу откладывалась в памяти с фотографической точностью. Он запоминал всё.

И вдруг остановился. Резко, как вкопанный.

— Стоп, — произнёс он сам себе.

Секунда тишины.

— Я забыл.

Он развернулся.

— Тинки. Сделай полигон «замок Хогвартс» — виртуальная реальность, полная 3D-модель. С коридорами, лестницами, тайными ходами и каждым сантиметром. Чтобы в нём можно было отрабатывать любую ситуацию, не выходя из школы.

Тинки появился с уже знакомым хлопком.

— Виртуальный замок, хозяин? Полная копия?

— Полная. Вплоть до трещин на ступенях.

— Будет сделано! — и эльф исчез, а в воздухе осталось лёгкое эхо его усердия.

Джарод кивнул сам себе и снова пошёл вперёд.

Теперь у него был весь Хогвартс — под рукой, в виртуальной копии. Можно сказать, карманный. И это было как раз в его стиле.

Глава третья. Первое появление.

Большой зал.

Двери Большого зала распахнулись, и в проёме на мгновение показалась фигура. Зал на секунду притих — так всегда бывает, когда входит кто-то, кого зал ещё не знает, но чьё появление ощущается кожей.

А дальше произошло странное.

Каждый увидел своё.

Гарри, сидевший за гриффиндорским столом, поднял глаза и улыбнулся. Это был Джарод. Тот самый, из купе. Высокий — метр девяносто, не меньше, — с густыми каштановыми волосами, слегка растрёпанными, и лёгкой, почти ленивой улыбкой на губах. Он шагал легко, но в этой лёгкости чувствовалась сила — как у человека, который никогда и никуда не спешит, потому что всегда успевает.

— Это он, — шепнул Рон, и в голосе его не было страха, а было то особенное облегчение, какое бывает, когда рядом оказывается тот, кто уже однажды отогнал тьму. — Это же Джарод.

— Да, — кивнула Гермиона, не отрывая взгляда. — Джарод.

Она смотрела на него так, будто хотела запомнить каждую чёрточку, и в голове у неё уже крутились вопросы — о печатях, о рунах, о шкатулке.

Но все остальные увидели иное.

Учителя, ученики, эльфы — все, кто не был с ним в купе, увидели, как через зал идёт человек в потёртой мантии, с добрым, немного усталым лицом и проседью в волосах. Профессор Ремус Люпин. Новый преподаватель, о котором уже шептались за столами. Тот самый, что займёт пост защитника от Тёмных искусств.

И никто во всём зале не заподозрил подмены.

Джарод поднялся к преподавательскому столу — тому длинному столу, что возвышался над залом, — и обошёл его, тепло приветствуя каждого.

— Добрый вечер, профессор Макгонагалл. Рад вас видеть.

— Профессор Флитвик, какая честь.

— Профессор Спраут, ваш сад сегодня особенно хорош, я слышал.

Каждому — улыбка, каждому — несколько тёплых слов, и всё это звучало так искренне, что даже самые суровые лица за столом смягчались.

Но по-настоящему тепло он улыбнулся двоим.

— Профессор Дамблдор, — произнёс Джарод, пожимая его руку обеими ладонями. — Счастлив наконец быть здесь.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — ответил директор, и голубые глаза за половинчатыми очками блеснули. — Мы вас давно ждали.

— Профессор Снейп, — почти ласково сказал Джарод, поворачиваясь к зельевару. — Как я рад вас видеть. Вы не представляете, насколько.

Северус Снейп замер.

В его сторону этот человек — этот Люпин, кем бы он ни был, — улыбался так, как улыбаются старому другу, а не давнему противнику. Снейп нахмурился, и в глубине его тёмных глаз на миг мелькнуло недоумение.

Он никогда меня не любил. Мы никогда не были в ладах. Откуда эта теплота?..

Мысль эта мелькнула чётко, оголённо, — и Джарод её услышал.

Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь, и лёгким, едва заметным кивком ответил.

А потом сделал шаг ближе.

На долю секунды — только для Снейпа, только для его глаз — воздух подёрнулся, как стекло на морозе, и вместо Люпина через плечо зельевара смотрел уже он. Джарод. Высокий, каштановые волосы, спокойная, почти дружеская улыбка.

Снейп вздрогнул — едва заметно, одним лишь напряжением плеч.

— Не всё то, чем кажется, Северус, — произнёс Джарод тихо, так, что слышал только он один. — Но сегодня я действительно рад вас видеть. Это правда.

И, прежде чем Снейп успел что-либо ответить, маска снова легла на место. Перед всем залом опять стоял добродушный, потёртый, усталый Люпин.

Снейп молчал. Слишком много вопросов за одну секунду — и ни одного, который можно было бы задать вслух здесь, за этим столом, на глазах у всего замка.

Дамблдор, всё ещё стоя рядом, с лукавой искоркой наклонился к Джароду.

— Я слышал, у вас были проблемы в поезде, — проговорил он вполголоса. — Что-то о дементорах… неприятный инцидент, кажется.

Джарод повернулся к нему, и лицо его вдруг стало невинным, как у ребёнка, которого застукали за полкой с ореховым печеньем, — хотя на самом деле это он съел половину полки.

— Проблемы? В поезде? — переспросил он, округлив глаза. — Нет, что вы, директор. Какие могут быть проблемы в Хогвартс-экспрессе?

Он развёл руками — сама честность и чистота.

— Самом защищённом поезде в мире.

Дамблдор смотрел на него, не мигая, и в этом взгляде читалась целая история — история человека, которого не провести ни одной невинной маской на свете.

Мы-то с тобой не забыли дементоров, правда? — говорил этот взгляд без слов.

Правда, — отвечали глаза Джарода, тоже без слов. И они — не забыли меня.

Несколько секунд они стояли так — двое, понимающие друг друга без единого свидетеля.

Потом Дамблдор мягко усмехнулся, поправил очки и кивнул на свободное место за столом.

— Присаживайтесь, профессор. Ужин вот-вот начнётся. Полагаю… — он сделал паузу, — после такой-то спокойной дороги вы проголодались.

— Ещё как, директор, — отозвался Джарод и сел, поправив мантию. — Спасибо за заботу.

Ужин подходил к концу, и пудинги сами как бы сами собой исчезали с тарелок, когда Альбус Дамблдор поднялся со своего места. Стук золотого кубка по столу — зал стих мгновенно — весь Большой зал, все четыре стола, все факультеты разом повернули головы.

— Прежде чем мы разойдёмся, — начал он, и голос его без всякого усилия разнёсся под зачарованным потолком, — я рад представить вам нового преподавателя Защиты от Тёмных искусств.

По залу пронёсся шёпот.

— Профессор Люпин, — продолжил Дамблдор. — Человек, о котором вы, как мне кажется, уже кое-что слышали.

Он усмехнулся — мягко, с подтекстом, который поняли все, потому что новости в Хогвартсе летают быстрее сов.

— Просим любить и жаловать. И держаться от него… — Дамблдор выдержал паузу, — так же, как он, судя по всему, держится от проблем. Ближе.

Глаза старого директора на мгновение нашли Гарри, Рона и Гермиону, и те доверчиво раскрылись под этим тёплым, всё понимающим взглядом.

Джарод поднялся следом — неспешно, будто его вовсе не представили, а просто пригласили к чаю. Он встал во весь свой метр девяносто, с густыми каштановыми волосами и лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица ни на секунду, и коротко поклонился залу.

— Тишина, — произнёс он, и почему-то это слово, произнесённое негромко, упало тяжелее любого приказа.

Зал действительно замолчал.

— Я вижу, половина из вас уже слышала про мою… поездку, — он позволил себе тень улыбки. — Хорошо. Значит, мне не придётся долго объяснять, зачем я здесь.

Он обвёл взглядом столы — Гриффиндор, Слизерин, Когтевран, Пуффендуй.

— Я здесь не для того, чтобы читать вам лекции из пыльных книг. Я здесь, чтобы научить вас тому, чего не найдёшь в учебниках. Тому, что спасает жизнь, когда учебник уже не помогает.

По столу Когтеврана прокатился восторженный вздох. Пуффендуй хотел зааплодировать первым — но не успел, потому что Гриффиндор взорвался громче всех.

Рон, отложив вилку, прошептал Гарри:

— Он говорит так, будто уже знает, что нас ждёт.

— Знает, — ответил Гарри, не сводя с Джарода глаз. — Ты видел дементоров. Они его до сих пор боятся.

Гермиона сидела, вцепившись в край стола, и в глазах её горел тот самый фанатичный огонёк, который загорается у неё только перед самым великим экзаменом.

— Вы только представьте, — выдохнула она, — чему он может нас научить. Я хочу на его первый урок. Нет. Я хочу на все его уроки.

А по залу тем временем расходился шёпот, и слово одно, как искра по пороху, бежало от стола к столу:

— Это он… тот самый, из поезда… он разогнал дементоров… они сами сбежали обратно в Азкабан…

Кто-то из младших курсов глядел на Джарода, затаив дыхание, как на живое чудо. Кто-то из Слизерина недоверчиво щурился. А Малфой у дальнего края стола сидел с таким лицом, будто проглотил собственный гребешок для волос.

Джарод не стал больше говорить. Он ещё раз, едва заметно, наклонил голову и сел на место.

И весь Большой зал Хогвартса едва дождался, когда же, наконец, начнутся занятия.

Глава четвёртая. Полигоны.

В первый свой урок Джарод не стал строить класс привычными рядами парт. Он вошёл, оглядел притихших учеников — а на первом занятии ЗОТИ собрались старшие курсы всех четырёх факультетов, — и коротко бросил:

— Работаем на полигонах.

И, не дожидаясь вопросов, развернулся и пошёл. Ученики, переглядываясь, потянулись за ним — через коридор, лестницу, за дверь, которую, казалось, никто прежде не замечал. А за дверью их ждало нечто, от чего у половины класса перехватило дыхание.

Полигоны.

Первый зал — бой с тёмными сущностями. Из серого сумрака выплывали манекены: дементоры с разверстыми капюшонами, баньши, боггарт, который тут же принял облик страха каждого, кто на него взглянул. Всё дышало холодом, тенью, тем самым липким первобытным ужасом, что лишает ног.

Второй зал — отработка боя против магов. Гладкие неразрушимые стены, по полу разметка, и по периметру автоматы, изящные, как часовой механизм, что умели бить боевыми заклинаниями в полную силу, без пощады.

Третий — кунг-фу. Голый деревянный пол, столбы, ряды тяжёлых груш, тишина, в которой слышно только собственное дыхание.

Дальше — беговая дорожка, тренажёры, зал физической подготовки. А в конце — бассейн, чуть подсвеченный снизу холодным светом, и по стене над ним табличка с аккуратно выведенной глубиной:

38 м.

Никто не спросил, зачем такой глубины бассейн. Потому что ответ уже стоял перед ними — бой под водой, где заклинания гнутся, лёгкие горят, а вода давит так, что слышно, как стучит собственная кровь.

И наконец — самое тихое. Отдельный зал, куда Джарод их пока не повёл. Только бросил через плечо:

— А это — виртуальный Хогвартс. Полная копия. Каждый коридор, каждая трещина в ступенях, каждый тайный ход. Расскажу, когда будете готовы.

Класс стоял, ошеломлённый.

— Это… — выдохнул Невилл, не зная, восхищаться ему или хвататься за сердце.

— Это то, что спасёт вам жизнь, — отрезал Джарод. — Размялись? Тогда начали.

Он не ждал никого. Ни слабых, ни уставших, ни тех, кто моргнул в нерешительности. Первый же день оказался беспощадным: связки упражнений, бесконечные повторения, удары, падения, щиты, доводимые до автоматизма, тело, доведённое до предела. Он вбивал практику в мышцы, в сухожилия, в кожу. Без словесной шелухи. Без «попробуйте». Только — делай. Ещё. Ещё. Пока не упадёшь. Потом — поднялся и снова делай. Пока не рухнет потолок!

Когда кто-то из младших, не выдержав, всхлипнул, Джарод даже не обернулся.

— Смерть вас не пожалеет.

А когда гриффиндорец с губой, разбитой о пол, поднялся, шатаясь, и посмотрел на него с отчаянием, Джарод произнёс ровно, без улыбки:

— Вам пока трудно. Но через год это покажется детскими шалостями.

И, что удивительно, никто не ушёл. Плакали, но оставались. Падали, но поднимались. Потому что в этом зале впервые никто не называл их слабыми — им просто давали силу.

Именно за этим он сюда и пришёл.

— Я здесь не затем, чтобы вас защищать, — сказал он тогда, на первом уроке, и эти слова разошлись по школе, как те самые искры. — Я здесь, чтобы дать вам силу для защиты. Не бойтесь. Сила есть в каждом из вас.

Полигоны. И бассейн

Гарри увидел их в первый же день. Джарод повёл весь класс — всех курсов сразу, потому что на первый урок он пригласил, кажется, полшколы, — в подземный ярус, которого раньше в Хогвартсе не было. Во всяком случае, на карте Мародёров его точно не было.

Они шли гуськом по широкому каменному коридору, и за каждой дверью открывалось то, что не укладывалось в голове.

Сначала — тренировочный зал для кунг-фу. Пол из пружинящего дерева, зеркала вдоль стен, деревянные манекены, подвесные груши, обитые тканью. Ничего магического. Только тело.

Потом — зал с тренажёрами. Беговые дорожки стояли рядом с рядами чугунных весов, и Джарод не стал ничего объяснять — просто ткнул пальцем:

— Сердце и мышцы. Это половина любой защиты. Руки сами не поднимутся поднять палочку, если вы запыхались.

Дальше — зал отработки боя против тёмных существ. Там в полумраке за стеклянными стенами двигались тени, но мягко, приглушённо, как на замедленной плёнке. Джарод заметил, что половина класса отшатнулась.

— Спокойно, — бросил он. — Пока это фантомы. Уровень первый из десяти. Они не дотянутся до вас, даже если вы встанете вплотную. Ограничитель, — он постучал костяшкой по стеклу, — внутри каждого зала. Полигон сам не позволит вам сделать шаг, на который вы ещё не готовы. Он повышает сложность только тогда, когда вы готовы. Ни раньше.

И дальше, под самый конец, — бассейн.

Их вывели на верхний ярус, на уходящий вбок балкон, и весь класс замер, глядя вниз.

Вода уходила вниз на тридцать восемь метров. Не вширь — не в длину, как у обычного бассейна, а вниз, в темноту, колодцем из прохладного сине-чёрного стекла, подсвеченного из глубины. Каменные колонны уходили туда, в сумрак, и таяли, пока совсем не пропадали. Свет ламп отражался далеко-далеко внизу, на длине руки от дна, точно там, на тридцати восьми метрах, лежала другая, подводная площадь.

Сто метров общей длины оставалось чем-то почти ирреальным: можно было нырять не в глубину, а вдаль, сквозь арки и гроты, вырубленные в скале, за повороты, где вода сгущалась в изумрудную тьму.

— Это для отработки боя под водой, — тихо сказал Джарод. Голос его эхом ушёл вниз, в воду. — Магическая дуэль не всегда проходит на суше. А под водой вы беспомощны, если не научились.

Он обернулся к классу, и на его лице впервые за весь день мелькнуло что-то человеческое — почти тёплое.

— И не бойтесь. Это самый безопасный зал в этом ярусе. Вода — она сама вас держит. Внизу, по всей длине, расставлены пузырьки, куда можно нырнуть и вздохнуть. А если что-то пойдёт совсем не так, — он постучал по перилам, — полигон сам вытолкнет вас наверх. Мягко. Всегда.

Гарри в тот же день это проверил на себе.

Они ныряли по двое, и он ушёл вниз слишком быстро, вслед за холодом и глубиной, пока в ушах не зазвенело. Он хотел уже всплыть, развернуться, глотнуть воздуха наверху — но в этот самый миг из-за ближней колонны, из изумрудного сумрака, метнулась тень.

Джарод.

Даже здесь, под тридцатью метрами воды, он двигался так же ровно, как на суше. Он вскинул палочку — прямо под водой, без воздуха, без слов, одним резким движением кисти — и связывающее заклинание ударило Гарри в грудь, спеленав его по рукам, и в следующую секунду его вытолкнуло вверх, к поверхности, мягко, но неотвратимо.

Гарри вынырнул, отплёвываясь, хватая воздух, — и увидел, как Джарод выходит из воды у края, даже не запыхавшись.

— А если бы здесь был Пожиратель смерти? — спросил он, стряхивая воду с рукава. — Ты бы сейчас не всплывал. Ты бы уже тонул вместе со своей нерешительностью.

Гарри промолчал. Потому что это было не наказание за трусость. Это был урок, показанный на его собственной шкуре.

И от этого хотелось не обидеться, а нырнуть снова. Обратно. И сделать правильно.

Так пошло дальше, день за днём.

Все ученики вплоть до седьмого курса после его уроков рыдали. Буквально. Сидели в коридорах, растирая ноющие мышцы, глотая слёзы и повторяя про себя, что больше никогда, ни за что не придут. А на следующее занятие приходили все до единого. Потому что впервые за семь лет Защита от Тёмных искусств была не строчками в пергаменте, не эссе на три фута и не пересказом параграфа. Она была вот здесь — в ладонях, в мышцах, в прожилках страха, перемолотого в силу.

Потому что Джарод не спрашивал «определите». Он просто бросал в тебя заклинание и ждал, пока ты научишься отбивать его. Падаешь — поднимайся. Моргнул — переделывай. Сотни раз. Тысячи. Пока щит не станет частью тебя.

Потому что он видел каждого. По-настоящему.

— Мисс Грейнджер! — слышалось через весь зал. — Тридцать приседаний. И не смотри на меня так, твоя эрудиция тут не поднимет щит.

— Мистер Лонгботтом! Вис на турнике. Десять раз. Медленно. Руки у тебя сильнее, чем ты думаешь.

— Мистер Малфой! Пятнадцать отжиманий. И подбородок выше. Гордость держат вот здесь, — он постучал себя по груди, — а не в осанке.

И Малфой отжимался. Скрипел зубами, бледнел, но отжимался. Потому что в этом зале была одна валюта — и она не называлась «чистота крови».

А самым важным — тем, что Джарод повторял из раза в раз, как заклинание, как непреложный закон, — было одно простое правило. Оно висело над входом, выбитое в камне, и он заставлял каждого преподавателя прочитать его вслух, прежде чем переступить порог.

— «Безопасность детей», — читали они.

— Громче, — требовал он.

— Безопасность детей!

— Ещё раз. Чтобы я поверил.

— БЕЗОПАСНОСТЬ ДЕТЕЙ!

И только тогда он кивал и пропускал внутрь.

— Каждый полигон опасен ровно настолько, насколько вы можете выдержать, — говорил он. — Не больше. Ограничитель не даст мне, и не даст вам, перейти черту раньше времени. Он повышает сложность мягко, но настойчиво — только когда ваше тело и ваш разум готовы. Я здесь не для того, чтобы вас ломать. Я здесь, чтобы вы вернулись домой живыми. Всё остальное — лирика.

И, что страннее всего, ему верили. Все. Даже те, кто плакал в коридоре.

Они ворвались беззвучно — так, как умеют только они. Не вылетели из темноты с криком и зелёным пламенем, а проступили из воздуха, из щелей, из страха, что сгустился в углах. Сначала один. Потом три. Потом ещё десяток.

Чёрные мантии, серебряные маски, голые предплечья с бледной меткой.

— К стеночке, — негромко скомандовал Джарод, и голос его был так спокоен, будто он поправлял галстук.

Класс, за секунду до того разогревшийся на отработке щитов, мгновенно сбился плотной группой — так, как их учили. Преподаватель встал впереди. Пожиратели пошли полукругом.

И тогда Джарод поднял руку.

Дальше происходило не как в бою, а как в арифметике. Каждое его заклинание бежало вперёд строго, точно, без единого лишнего движения. Первая маска налетела на свою же усмешку и рухнула. За ней вторая.

— Вы! — коротко, не оборачиваясь. — Отработка. Как говорил. По очереди, не толпой. Начали!.

И ученики поняли.

Первым выступил Гарри — по школьной привычке, потому что всё серьёзное всегда начиналось с него. «Экспеллиармус!» — палочка ближайшего Пожирателя вылетела из руки. «Петрификус Тоталус!» — откликнулась Гермиона сбоку, и враг застыл, как срубленное дерево.

— Не останавливаемся! — рявкнул Рон, который в бою был громче всех.

Они падали от рук учеников как подкошенные. Один за другим. Ступор следовал за ступором, оглушение за оглушением, и было в этом что-то невероятное — не магия, а порядок, та самая слаженность, которую Джарод вбивал в них на всех полигонах, в бассейне и под потолком, у стены с ловушками и под стрелами.

За три минуты весь зал оказался завален чёрными телами.

А Джарод в это время стоял у дальнего шкафа — того самого, высокого, чёрного, с витиеватой ручкой, — и смотрел, как он медленно остывает. Шкаф был парный. Тот, второй, стоял где-то совсем рядом, и оттуда, сквозь щель, ещё сочился дым.

Джарод медленно повернулся. Взгляд его нашёл Малфоя.

— Исчезательный шкаф, — произнёс он ровно, без гнева, но так, что у Драко похолодела спина. — Так, мистер Малфой?

Драко стоял, дрожа, бледный до синевы, и не находил, куда деть руки. Он хотел что-то сказать — и не мог. Рядом замерли Гарри, Рон и Гермиона, и все — все до единого в классе — смотрели на него.

— Ты понимаешь, — продолжил Джарод, шагнув ближе, — что если бы не я, — он обвёл рукой зал, трупы Пожирателей, застывшие силуэты, — все бы уже умерли. Здесь и сейчас. Включая тебя.

Тишина сделалась звонкой.

— Ты пустил их в замок. В мой замок. В наш замок, где учатся дети. Твои однокурсники. Твои, — он качнул головой, — друзья, если у тебя осталась хоть капля способности иметь друзей. Ты привёл волков в школу.

Малфой открыл рот.

— Я не… я не знал, что… я только…

— Ты знал. Всё ты знал. Просто думал, что они не тронут тебя.

Джарод остановился в шаге от него, и Драко показалось, что рядом с ним стоит не человек, а весь Хогвартс разом — весь камень, все стены, вся сила, что держала этот замок веками.

А потом лицо Джарода вдруг смягчилось. Тяжело, устало, почти по-отцовски.

— Эх, дурак, — выдохнул он тихо, и это прозвучало куда страшнее любого крика. — Дурак ты, Малфой.

Он поднял руку, и Драко дёрнулся, зажмурился, ожидая удара, заклинания, чего угодно.

Но Джарод просто опустил ладонь ему на плечо. Тяжело. Надёжно.

— Потому что ты — мой ученик. А я своих не сдаю. В обиду не даю. Даже таких дураков, как ты.

Он развернул Малфоя за плечо и подтолкнул к остальным.

— Иди к классу. И, Малфой… — Джарод помедлил. — Спасибо скажешь потом. Когда поймёшь, за что.

Драко шёл на негнущихся ногах, а спина его горела под десятком взглядов. За его спиной Джарод уже разворачивался к шкафу, и воздух вокруг чёрной деревяшки начинал потрескивать — учитель собирался запечатать проход накрепко, наглухо, так, чтобы больше ни одна тень не просочилась в его школу.

Глава пятая. Правда.

За спиной Джарода, пока он запечатывал шкаф, разворачивалась тишина. Не та, что бывает после победы, а та, что наступает после боя, когда всем внезапно становится стыдно за собственное дыхание.

Первокурсники сбились в кучку у дальней стены и не сводили глаз с пола. А на полу ровными рядами, как выловленная чёрная рыба, лежали тела Пожирателей.

Их было одиннадцать.

Класс давно перестал считать, когда всё закончилось, но теперь, в наступившей звенящей тишине, каждый счёт обновил снова. Одиннадцать чёрных мантий. Одиннадцать серебряных масок. Одиннадцать пар ног в чёрных сапогах, что ещё недавно уверенно ступали по паркету Хогвартса.

Самых старших — человек шесть — скрутило «Ступефаем» ещё на подлёте. Их головы были запрокинуты, рты приоткрыты под масками, и со стороны могло показаться, что они просто спят — если бы не пар, всё ещё поднимавшийся от их плащей в холодном воздухе зала.

Один лежал, раскинув руки, и палочка выкатилась из его скрюченных пальцев на три ступеньки вниз, к самой кромке, где пол уже начинал темнеть от расплескавшегося зелья младшекурсника — кто-то из пуффендуйцев выронил пузырёк, когда вскрикнул.

Гарри стоял над одним из них и не мог отвести глаз.

Этот был ближе всех. Именно ему достался «Экспеллиармус» Гарри, а затем чьё-то оглушающее, прилетевшее сбоку. Человек упал на колени, а потом завалился набок — и так и остался, подогнув под себя одну ногу, будто в последний момент пытался бежать обратно, в шкаф, в темноту, из которой вышел.

Застывшее лицо под серебряной маской казалось почему-то совсем молодым. И от этого Гарри почувствовал комок в горле, какой не поднимался у него даже рядом с дементорами.

— Гарри, — тихо позвал Рон, касаясь его локтя. — Ты чего?

— Ничего, — ответил Гарри и наконец отвернулся. — Просто… он мёртв.

— Ага, — кивнул Рон и, подумав, добавил с той упрямой, почти детской логикой, которая всегда у него выходила сама собой: — А мы живы. Так-то лучше.

Гермиона между тем склонилась над вторым телом, у самого подножия шкафа. Её пальцы мелко дрожали, но она всё же заставила себя взяться за край маски — приподнять, заглянуть.

Под маской оказалось лицо мужчины лет пятидесяти с глубокой выбритостью на висках и старым шрамом через бровь. Глаза его были открыты и смотрели вверх, в тёмный потолок зала.

— Он не просто Пожиратель, — прошептала Гермиона. — Я его видела… на газетных вырезках. Это Амукус… нет. Это кто-то из старой гвардии.

Она замолчала, соображая.

— Если сюда проникла старая гвардия, — продолжила она, повышая голос ровно настолько, чтобы услышал Джарод, — то это не случайный налёт. Это не «открыли не тот шкаф». Это спланированное вторжение.

Джарод, стоя у шкафа, передёрнул плечами, стряхивая с пальцев последние искры.

— Умница, Грейнджер, — сказал он, не оборачиваясь. — И выходит, их было не одиннадцать, а больше. Часть ушла обратно. Та, что не стала ввязываться в драку. Запомните эту мысль.

Он обвёл взглядом тела и задержался на том, молодом, что лежал у ног Гарри.

— А теперь, — произнёс он, и голос его окреп, вернул себе привычную командирскую ноту, — слушать всем. И запоминать с первого раза.

Класс подобрался.

— Первое. Мёртвых врагов не считают как трофеи. Их убирают. Это не жестокость и не уважение — это порядок. Тело на полу — это след, это угроза, это то, о что споткнётся твой же друг, когда полезет тебя спасать. Поэтому мы их переворачиваем, снимаем маски — не для того, чтобы посмотреть в лицо, а чтобы убедиться, что ни один не оказался снаряжён.

Он указал на молодого Пожирателя.

— Вот этот — хороший пример. Вы его оглушили и сочли готовым. А у него в левом рукаве — выкидной клинок. Держите дистанцию, даже когда враг лежит. Понятно?

Пара первокурсников синхронно кивнула, не дыша.

— Второе. Тот, кого вы сбили «Ступефаем», — не мёртв. Он без сознания. У вас, — он обвёл класс ладонью, — у большинства хватает силы оглушить, но не убить. Это важно понимать прямо сейчас, потому что отличается от того, что вы читали в книгах о тёмной войне.

Он прошёл между телами, не касаясь их.

— Они очнутся. Если их оставить сейчас — они очнутся через десять, пятнадцать минут. Убийца очнувшийся не благодарен. Поэтому мы должны делать одно из двух: связывать или запечатывать. Третьего не дано.

Он остановился у самого дальнего тела, того, что первым рухнуло у входа.

— Вот этого, — сказал он, — оставим сознанию на совесть Министерству. А с остальными поступим, как договаривались на самом первом занятии: сначала обездвижить, потом связать, потом — по камерам. Ясно?

— Ясно, профессор, — отозвался класс нестройно, но дружно.

И началась работа — тихая, собранная, удивительно взрослая для вчерашних детей. Они переворачивали тела, снимали маски, обыскивали рукава и подкладки, связывали запястья и лодыжки теми заклятьями, которые Джарод называл «узлами», и оттаскивали пленных к стене, куда он указал.

Гарри склонился над своим — над тем, молодым — и впервые в жизни делал с врагом то, чему их учили: не бояться, не торжествовать, а просто работать. Он стянул с него маску. Под ней оказался парень лет девятнадцати, со светлыми, слипшимися от пота волосами и слегка приоткрытым ртом.

— Ты смотрел на него, — негромко проговорил Джарод, оказавшись рядом. — Что увидел?

— Не знаю, — честно ответил Гарри. — Просто… ему столько же, сколько было бы Фреду. Нет. Столько, сколько было бы… кому-то, кого я знал.

Джарод помолчал.

— Вот это и есть то, чему не учат в классе, — сказал он наконец. — Ты можешь видеть в нём человека. Это нормально. Но пока он держал палочку, — он кивнул на застывшие пальцы, — он был угрозой. И ты сделал правильно. Ты не убил. Ты остановил. Разница, Поттер, бывает важнее самой схватки.

Он положил руку Гарри на плечо — так же, как за минуту до этого Малфою.

— А теперь обыскивай. Аккуратно. И не вздумай браться за его клинок голой рукой — ты не знаешь, чем он смазан.

Гарри кивнул и принялся за работу. Рядом Гермиона уже ровным голосом диктовала Рону перечень того, что они снимали с пленных: «…один серебряный кинжал с инкрустацией, один флакон с мутным зельем, два запасных браслета-артефакта, маска без опознавательных знаков…», и голос её, несмотря на дрожь, звучал так уверенно, словно она вела учёт в библиотеке.

А Джарод вернулся к шкафу.

— Ааргхк Арма ТрЭй, — проговорил он, и эбен загудел под его ладонью, откликаясь, узнавая.

— Ну всё, всё, — усмехнулся он в темноту щели. — Погуляли. Теперь по домам.

И с этими словами он вогнал в проём заклинание — не одиночное, а целую вязь, слоями, как сварщик кладёт шов за швом, — пока щель не захлопнулась, не слилась, не перестала дышать.

В зале стало тепло.

— Класс. Марш на обед! — рявкнул Джарод, и голос его грохнул под сводами, как хлопок двери.

Ученики застыли. Секунду никто не двигался — не потому, что не хотели, а потому, что тело ещё не поверило, что всё кончилось. Потом напряжение лопнуло, как натянутая тетива, и все разом выдохнули, зашевелились, захлопали крышками сумок, зашелестели мантиями.

— Пара! — крикнул какой-то первокурсник с галстуком Пуффендуя, и его голос сорвался от облегчения. — Отбой!

Кто-то нервно рассмеялся. Кто-то шмыгнул носом. Одна девочка-второкурсница всё ещё сжимала в руке чужое, захваченное у Пожирателя оружие, сама не замечая этого, пока Гермиона мягко не разжала ей пальцы.

Джарод смотрел им вслед.

— У кого задеты семьи — не прячьтесь вечером по углам, — добавил он, уже спокойнее, и в голосе его не было ни приказа, ни насмешки. — Зайдёте ко мне после отбоя. Кто не захочет сам — не заставишь, но дверь у меня не запирается.

Несколько голов обернулись. Несколько подбородков дрогнули.

Гарри, моргая, смотрел то на опустевший край зала, где минуту назад лежали тела, то на Джарода, и в голове у него крутилось одно — простое и оглушительное:

«Он сказал — на обед. Вот так вот просто. Будто мы не только что… будто это был не бой, а тренировка. Будто так и должно быть.»

— Это же ненормально, — прошептал Рон, ни к кому не обращаясь. — Мы ж только что…

— Нормально, — отрезал Джарод, не оборачиваясь. — За едой и прощупаете, где у вас что болит. А на пустой желудок страх — липкая тварь. Потом не отодрать. Идите.

И они пошли — толпой, плотной, как стая, сбившись в кучу так, что локти и плечи соприкасались, будто это и был тот единственный ужин, ради которого стоило пережить всё остальное.

У самой двери , у выхода догнал тихий голос Ханны Аббот:

— Профессор… а если бы мы не справились?

Джарод не стал кричать через весь зал. Он просто подошёл — медленно, по-своему, — и опустился перед ней так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Если бы вы не справились, — сказал он негромко, — тебя здесь не стояло бы, Ханна. А ты стоишь. Значит, справились.

И, выпрямившись, пошёл к выходу следом за классом.

Обед в Большом зале

Двери Большого зала распахнулись не так, как всегда, — не с привычным гомоном и смехом. Когда гриффиндорский класс вошёл, по залу словно пробежал холодок.

Они входили не толпой.

Впереди — Джарод, неторопливый, тяжёлый, как сжатая пружина. За ним — ученики, но никто не шёл вразброд. Они перестроились на ходу, как строилась рота на полигонах, где их учили выживать. Сначала Гарри, Рон, Гермиона — не по рангу, а по привычке, по слаженности. Остальные парами, держа периметр.

Никто не сел разом.

Половина села. Ела быстро, молча, ложками и руками, не поднимая головы от тарелок. Вторая половина стояла — расставленная по дуге у столов, спиной к сидящим, лицом к залу. И они не просто стояли: их глаза, один за другим, цепко обходили Большой зал, сканировали окна, двери, длинные ряды профессорского стола, где поверх очков-полумесяцев на них смотрел Дамблдор.

Через несколько минут они поменялись. Без слов, без команды — просто встали одни, сели другие, и теперь уже первые стояли на страже, пока вторые ели.

Это было красиво. И это было страшно.

За столами Хогвартса стало тихо. Старшекурсники, перестав жевать, смотрели на младших, которые вдруг перестали быть младшими. Пуффендуй и Когтевран переглядывались. Даже слизеринцы, вечно занятые собой, замерли, не в силах оторвать глаз от этого молчаливого, ладного, боевого порядка.

А Джарод не садился.

Он стоял в центре, чуть поодаль от своих, и медленно переводил взгляд с одного края зала на другой. Потом поднял глаза к профессорскому столу.

И встретился взглядом с Дамблдором.

Он не поклонился. Не кивнул. Не опустил глаз.

Он лишь холодно улыбнулся — уголком рта, тем самым жёстким, недобрым, знающим выражением, от которого люди либо отводили взгляд, либо начинали зачем-то поправлять манжеты.

Ты не мог не знать, говорила эта улыбка. Про шкаф. Про проход. Про всё. Ты знал. И молчал. И смотрел, как твоих детей ловят Пожиратели.

Ты знал. Ты всё знал.

Дамблдор не опустил очков. Но улыбка его — всегдашняя, добрая, всепрощающая — на долю секунды дрогнула, как лёд, по которому ударили каблуком, и в глазах его мелькнуло что-то, чего Джарод не видел прежде. Не стыд. Не страх. А осторожное, старческое, очень давно отточенное признание.

Значит, понял.

Джарод не стал ничего объяснять. Он сел последним, когда убедился, что последний из его учеников — Ханна, чуть бледная, но ровная — доела и держит спину прямо.

Ему поставили полный прибор.

Он не тронул ни супа, ни мяса, ни горячей картошки, ни тыквенного сока, от еды поднимался пар и ароматы.

Он взял с краю кусок чёрного обдирного хлеба — грубого, плотного, с горьковатой коркой, — отломил ровно половину, а половину оставил. Съел медленно, держа в ладонях, будто грел о них зябнущие пальцы, и запил глотком чистой воды.

Больше ничего.

Весь его обед — один кусочек. Обдирная корочка. И спокойный, ничего не выражающий взгляд поверх зала, который уже не смел шуметь.

Гермиона, сидевшая сбоку, сжала под столом кулаки, но промолчала. Она почувствовала то, что почувствовали все, и поняла то, что не поняла до конца:

Он не голоден. Он на посту. И он держит спину, пока мы едим.

Обед окончился в тишине. Никто не встал, пока не встал он.

Глава шестая. Когти страха.

В учебном году тысяча девятьсот девяносто третьего — четвёртого, на должность преподавателя Защиты от тёмных искусств в Хогвартсе был назначен Ремус Люпин. Так, во всяком случае, значилось во всех бумагах. Ученики видели спокойного, измождённого человека с проседью в каштановых волосах и припухлыми следами усталости под глазами. Он был мягок, умён и терпелив. Но лишь немногие знали, что настоящий Люпин так и не добрался до замка в тот год.

Вместо него в Хогвартс пришёл человек по имени Джарод. Он был притворщиком от рождения — настолько талантливым, что сам порой забывал, где заканчивается маска и начинается его собственное лицо. Джарод не был ни оборотнем, ни другом детства Джеймса Поттера. Он был бойцом. Солдатом. Он стал ими, чтобы защитить. Тем, кто выжил там, где выжить было нельзя. И он пришёл в школу не затем, чтобы читать детям скучные лекции о классификации тёмных существ. Он пришёл, чтобы научить их убивать.

Директор Дамблдор, разумеется, знал. Дамблдор знал почти всё и умел молчать тогда, когда молчание было оружием. Он разрешил Джароду занять место Люпина, потому что понимал: надвигается война, и этой войне нужны не вежливые теоретики, а люди, умеющие выживать.

И первой, кто почувствовал эту перемену, стала первокурсница по имени Мара.

Мара была тихой девочкой с Когтеврана. Она любила книги, хорошо училась и до дрожи боялась насилия. В её семье о войне говорили шёпотом, и слово «Авада Кедавра» звучало в этих разговорах как имя чудовища из ночного кошмара.

На первом же занятии с новым преподавателем она поняла: что-то не так. Джарод не стал рассказывать им о том, как отличить гуля от вурдалака. Он закрыл дверь, задёрнул шторы и зажёг свечи. Потом встал перед классом, скрестив руки на груди, и обвёл взглядом испуганных первокурсников.

— Меня зовут Люпин, — сказал он ровным, но холодным голосом. — Но вы можете ненавидеть меня за всё, что я сейчас скажу. Мне плевать. Я здесь не за тем, чтобы вам нравиться. Я здесь за тем, чтобы вы выжили.

Он прошёлся между партами, и дети втянули головы в плечи.

— Вы думаете, тёмные искусства — это что-то из учебника? — продолжал он. — Классификация существ, заклинания на подушках? Нет. Тёмные искусства — это то, что придёт ночью в ваш дом и убьёт вашу мать у вас на глазах. Это то, что заставит вас смотреть, как горят ваши друзья. И если вы не будете уметь защищаться, вы умрёте. Все вы.

Один мальчик из Пуффендуя поднял дрожащую руку.

— Профессор, но... нам всего одиннадцать.

Джарод подошёл к нему вплотную и наклонился так, что их лица оказались на одном уровне.

— Именно поэтому, — сказал он почти шёпотом, — я начну учить вас сейчас, а не на похоронах твоей матери.

Мара почувствовала, как по спине побежал холодок. Но в глубине души, где-то очень глубоко, она впервые подумала: а вдруг он прав?

Джарод учил их не магии из учебника. Он учил их бить. Он показывал, как стоять так, чтобы тебя было трудно достать заклинанием. Как двигаться, не подставляясь. Как смотреть в глаза противнику и не отводить взгляд.

— Страх — это полезно, — говорил он, расхаживая по классу, где ученики тренировались в парах. — Страх делает вас быстрыми. Но страх, который парализует, — это смерть. Ваша задача — научиться бояться и всё равно бить. Понятно?

— Да, профессор, — хором отвечали дети, запыхавшиеся от упражнений.

— Не слышу! — рявкал он.

— Да, профессор!

С каждым занятием Мара становилась крепче. Она училась держать палочку не как держат перо, а как держат оружие. Джарод учил её точности, резкости, хладнокровию. Он был свиреп и требователен, но никогда не был жесток без причины. Каждое его резкое слово имело смысл. Каждое грубое замечание было уроком.

К концу первого курса Мару уже не назвали бы тихой и испуганной. Она всё ещё любила книги, но теперь смотрела на мир другими глазами — глазами человека, который знает, что у него есть право защитить себя.

Глава седьмая. Непростительные.

На втором курсе Джарод сделал то, от чего у директора и половины преподавательского состава волосы встали бы дыбом, узнай они об этом. Он начал учить детей Непростительным заклятиям.

— То, что я вам сейчас покажу, — сказал он, и в голосе его не было ни тени сомнения, — официально запрещено. Использование любого из этих заклинаний на человеке карается пожизненным заключением в Азкабане. Я это говорю не для того, чтобы вы испугались. Я говорю это, чтобы вы поняли тяжесть. Чтобы вы не использовали их ради забавы. Потому что это — инструмент выживания. И вы должны знать, как он работает, чтобы уметь ему противостоять.

Он показал им Империус — как подавляется воля. Показал Круциатус — как боль ломает человека. И, наконец, дошёл до третьего.

— Авада Кедавра, — произнёс он медленно, и в кабинете стало тихо, как в склепе. — Заклятие, которое забирает жизнь. Мгновенно. Без боли. Без шанса на сопротивление, если ты не готов.

Он обвёл класс взглядом.

— И я научу вас, как его отразить. Как выжить, когда в вас его запускают. Потому что в бою вы встретите именно это. И в бою вам нужно будет ответить.

Кто-то ахнул. Кто-то заплакал. Но Джарод не остановился. Он знал, что делает. И знал, зачем.

На третьем курсе Мару начали мучить сомнения. Она пришла к Джароду после занятия, когда остальные разошлись.

— Профессор, — тихо сказала она, сжимая палочку, — я не могу. Понимаете? Я... я не могу произнести... это. Аваду. У меня что-то внутри останавливается.

Джарод долго смотрел на неё. Потом вздохнул и опустился на край стола.

— Я понимаю тебя, Мара, — сказал он, и впервые в его голосе прозвучало что-то похожее на тепло. — Понимаю лучше, чем ты думаешь.

— Тогда... тогда не заставляйте меня, — выдохнула она.

Он покачал головой.

— Я и не заставляю, — ответил он. — Но послушай меня. Ты всё время думаешь о том, что это заклятие делает с тем, кто его получает. А теперь подумай о том, что оно сделает с тобой, если ты не сможешь его применить тогда, когда это будет единственной возможностью выжить.

Он поднялся и встал напротив неё, как когда-то перед всей её группой.

— Они не поймут, Мара. Все эти люди за дверями — профессора, директор, твои родители. Они не поймут, что значит стоять в тёмной комнате, когда в тебя летит зелёная вспышка, и у тебя есть полсекунды. Полсекунды, чтобы решить, кто умрёт: ты или он.

Его голос стал жёстче.

— Но ты поймёшь. И когда поймёшь — ты должна уметь ответить. Поэтому тренируйся. Сейчас. На мне. Произнеси это.

Мара отшатнулась.

— На вас?! Вы сошли с ума!

— Нет, — спокойно сказал он. — Я в здравом уме. Именно поэтому я стою здесь. А теперь, — он вскинул руку, и его собственная палочка оказалась направлена ей в грудь. — Сделай это, Мара. Или смотри, как это сделаю я.

На миг ей показалось, что сейчас он действительно произнесёт заклятие. Зелёное пламя начало разгораться на кончике его палочки. Мара почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Я понимаю, Мара, но они не поймут! — рявкнул он свирепо, по-настоящему, по-боевому. — Бей! Авада! Бей!

И Мара, с криком ужаса и отчаяния, вскинула палочку. С губ её сорвалось то самое слово.

— Авада Кедавра!

Зелёная молния сорвалась с её палочки. Но в последнее мгновение Джарод резко ушёл в сторону, взмахом своей палочки отразив удар. Заклятие врезалось в стену и оставило там чёрную обугленную отметину.

Мара рухнула на колени, тяжело дыша. Она смотрела на свою палочку так, будто впервые её видела.

Джарод подошёл, наклонился и мягко, но твёрдо положил руку ей на плечо.

— Вот так, — тихо сказал он. — Ты смогла. И теперь ты знаешь, что у тебя есть выбор. Выбор, которого у других не будет.

Мара подняла на него мокрые от слёз глаза.

— Но я же... я же могла вас убить.

— Могла, — кивнул он. — Но не убила. И именно в этом разница между тобой и теми, против кого вам предстоит сражаться. Они убивают, потому что хотят. Ты же умеешь, но не хочешь. Запомни это. И когда придёт время — бей. Не бойся. Бей! Бей.

Глава восьмая. Вместе.

Годы шли. Джарод, всё ещё под именем Люпина, тренировал их с первого по третий курс, а потом исчез так же внезапно, как появился. Никто не знал, куда он делся. Кто-то говорил, что его раскрыли. Кто-то — что он ушёл на фронт невидимой войны.

Джарод не вёл их за руку. Он строил их в шеренги и гонял до хрипоты, заставлял повторять одно и то же движение десятки раз подряд, пока палочка не переставала дрожать в ладони. Его голос был ровным и ледяным, без единого лишнего слова. Он никогда не кричал от злости — только командовал, и команды эти врезались в память, как выжженные на коже. Он подходил к каждому, смотрел в глаза и бил словами туда, где было больнее всего, потому что знал: то, что не сломает на тренировке, убьёт в настоящем бою. Но когда у кого-то выходило — когда заклятие наконец ложилось ровно, когда щит держался, когда ученик впервые не отшатнулся, — Джарод коротко кивал, и в его глазах на мгновение появлялось что-то, почти похожее на гордость.

Он не жалел никого. На втором курсе он гонял их так, что к концу занятия у детей дрожали руки от усталости, а палочки едва не выпадали из мокрых ладоней. И каждый раз, когда кто-то падал, он не помогал подняться — он стоял над ним и ждал, пока тот встанет сам.

— Встал, — холодно говорил он, и в этом слове не было ни презрения, ни насмешки. Только констатация. — Ты упал, потому что не рассчитал дистанцию. В бою за это умирают. В следующий раз рассчитаешь. Встал — уже молодец.

— Хорошо, — говорил он в такие минуты тем самым свирепым, но спокойным голосом. — Ещё раз. Завтра сделаешь это на скорость. Сегодня ты впервые не сдохла. Привыкай выживать.

Но то, чему он их научил, осталось. Мара и её товарищи — все те, кто прошёл через его жёсткие, порой жестокие уроки, — стали сильнейшими бойцами своего поколения. Они умели то, чего не умели даже матёрые авроры. Они умели бить. И они не боялись. Не боялись уже ничего.

А когда пришла настоящая война, это знание спасло им жизни. И не только им.

Они не были друзьями с самого начала. Гарри и Гермиона сидели в разных концах класса, почти не разговаривали, а на уроках Джарода и вовсе старались не смотреть друг на друга. Гарри, вечно взъерошенный, огрызался на любые замечания. Гермиона, напротив, помнила наизусть все заклинания, но от одной мысли, что придётся применять их на живом человеке, её начинало тошнить.

Всё изменилось одним дождливым вечером, когда Джарод оставил их вдвоём на «дополнительной отработке» в пустом классе. Перед ними на полу валялись письма о смерти — фальшивые, разумеется, но написанные так, что у обоих застывала кровь в жилах.

— Он не может заставить тебя это сделать, — прошептала Гермиона, сжимая палочку так, что побелели костяшки.

— Может, — ответил Гарри, не отрывая взгляда от двери. — И заставит. Ты разве не видела, как он смотрел на Мару?

Гермиона всхлипнула и вдруг, не выдержав, шагнула к нему ближе. Не для защиты — просто чтобы не быть одной.

— Мы же не станем... не станем такими, как он? — её голос дрожал.

Гарри наконец повернулся к ней. В его глазах не было ни злости, ни бравады — только усталость, какую не увидишь у двенадцатилетних.

— Мы будем лучше, — сказал он тихо. — Потому что мы знаем, каково это — бояться. Он это и пытается нам вдолбить.

С той ночи они стали держаться вместе. Не потому, что так было удобно, а потому, что пережитый на пару страх — вещь, которая связывает крепче любой клятвы. Они готовились вдвоём, учили друг друга, спорили до хрипоты, а после каждой свирепой тренировки Джарода сидели в углу общей гостиной и молча переводили дыхание, плечом к плечу. Постепенно одиночество Гермионы, всегда отличницы и всегда чужой, и одиночество Гарри, мальчика-который-выжил, слились в одно — общее.

— Если он снова заставит нас бить друг друга, — сказала однажды Гермиона, поднимая палочку для очередной отработки, — то хотя бы я буду знать, что ты не дашь мне упасть.

— Не дам, — ответил Гарри просто, и в этом слове было столько твёрдости, что Гермиона впервые за долгое время улыбнулась.

Но страх не ушёл — он всего лишь перестал быть одиночеством. Дважды в неделю Джарод гонял их до изнеможения, и дважды в неделю, уже под утро, они сидели вдвоём в полутьме, пока другие спали, и молчали. Молчание это было тяжёлым и тёплым одновременно, как плед, согревающий снаружи, но не изнутри.

В один из таких вечеров Гермиона, не поднимая глаз, спросила:

— Тебе никогда не бывает страшно, что мы... что это навсегда?

— Бывает. Каждую ночь.

— Тогда почему ты не сдаёшься?

Гарри долго молчал, глядя на собственные руки, всё ещё в мелких порезах от вчерашней тренировки.

— Потому что если я сдамся, — наконец сказал он, — ты останешься с этим одна. А я не хочу, чтобы тебе было так же, как было мне до тебя.

Гермиона подняла голову. В полутьме его лицо казалось старше, чем было, — и она вдруг поняла, что больше не видит в нём мальчика из книг. Она видела человека, который боялся так же, как она, и всё равно не отводил взгляда.

— Я тоже, — прошептала она. — Не хочу, чтобы тебе было одному.

Они сидели совсем рядом. Где-то наверху по стеклу бежал дождь, и от этого комната казалась отрезанной от всего мира — маленький кокон, в котором не было ни Джарода, ни писем о смерти, ни войны, которая маячила впереди.

— Гарри, — сказала она, и голос её сорвался на его имени.

Он повернулся. И тогда — неожиданно для них обоих, потому что до этого мгновения ни один не решился бы назвать происходящее между ними словом — он наклонился и поцеловал её.

Поцелуй вышел неумелым, осторожным, каким бывает только первый: она застыла, потом вздрогнула и, вместо того чтобы отстраниться, положила ладонь ему на плечо, точно проверяя, что он настоящий. Дождь за окном стал громче, а ей было всё равно. Впервые за долгое время ей не было страшно.

Когда они отстранились, оба не знали, куда девать глаза. Гермиона рассмеялась — тихо, смущённо, закрыв лицо ладонями.

— Это... было не по расписанию, — выдавила она.

— Иногда расписание можно нарушать, — ответил Гарри, и впервые за много недель в его голосе мелькнуло что-то, похожее на счастье.

Больше они ничего не сказали. Да и зачем? Слова в тот вечер были лишними — всё важное уже случилось без них.

С тех пор между ними что-то изменилось, но не так, как они боялись. Они не стали мягче друг к другу: по-прежнему спорили до хрипоты, по-прежнему готовились до того, что руки дрожали, и по-прежнему боялись. Но теперь, когда страх сжимал горло, Гермиона знала: протяни руку — и рядом окажется его ладонь. А Гарри наконец перестал вздрагивать, когда кто-то касался его плеча.

Джарод ничего не заметил. А если и заметил, то ему было всё равно: у него были свои планы, и в них не было места для двух двенадцатилетних, которые посреди всего этого ужаса — вопреки всему — оказались не одни.

С тех пор между ними всё изменилось — и теперь уже по-настоящему. Они стали вместе. Не просто рядом, не просто плечом к плечу после тренировок, а вместе — так, что одно слово «мы» звучало естественнее любых признаний.

Джарод это заметил. Он вообще видел всё — в этом и была его страшная сила. Однажды вечером он остановил их в коридоре после очередной отработки, перевёл взгляд с Гарри на Гермиону, потом обратно, и на его лице медленно растянулась улыбка — холодная, оценивающая, как у человека, который только что нашёл новую фигуру для своей игры.

— Надо же, — протянул он. — Двое. Это... удобно.

Слова «удобно» они тогда не поняли. Поняли позже, на следующий же день, когда Джарод впервые дал им задание вдвоём.

— Вы будете действовать как одно целое, — сказал он, обходя их, сидящих на полу пустого класса, медленным кругом. — Ты, Поттер, отвечаешь за неё. Ты, Грейнджер, отвечаешь за него. Если ошибётся один — наказание несут оба. Поверьте, — он наклонился так близко, что они почувствовали его дыхание, — это сделает вас куда старательнее, чем любой страх за собственную шкуру.

Он не угрожал. Он констатировал. И был прав.

С тех пор каждое задание они получали на двоих. Джарод больше никогда не разделял их — наоборот, он словно строил из них единый механизм, где сбой одной шестерёнки ломал обе. Это было изощрённо и жестоко: он взял то, что стало их силой, и превратил это в свой инструмент.

Но он просчитался. Да, теперь они отвечали друг за друга, боялись друг за друга и, стиснув зубы, тянули на двоих то, что не вытянул бы и взрослый. Но вместе с этим росло и другое — то, чего Джарод не закладывал в свои расчёты. Доверие. Опора. И странное, упрямое знание: пока мы вдвоём, он не сможет сломать нас поодиночке.

— Он думает, что связал нас страхом, — сказал однажды Гарри, когда они в очередной раз, измотанные, сидели в углу гостиной, плечом к плечу.

— А связал не страхом, — отозвалась Гермиона, не поднимая головы с его плеча.

— А чем?

Она помолчала, потом улыбнулась.

— Не знаю. Но это точно не то, что он хотел.

Гарри посмотрел на неё, и улыбнулся в ответ.

Эпилог. Отдел тайн.

Мраморный зал Министерства магии содрогался. Гарри, Рон, Гермиона, Джинни, Луна и Невилл бежали по тёмным коридорам Отдела тайн, а за ними по пятам мчались Пожиратели смерти. Маски, чёрные мантии, зелёные вспышки смертоносных заклятий, разбивающие полки со стеклянными шарами пророчеств.

Среди преследователей были Люциус Малфой, Беллатриса Лестрейндж и ещё десяток самых жестоких слуг Волан-де-Морта. Они улыбались. Для них это была охота. Развлечение. Они не сомневались, что кучка школьников станет лёгкой добычей.

Они ошибались.

— Сюда! — крикнул Гарри, сворачивая в зал с аркой, за которой колыхалось странное занавешенное пространство. Голоса шептали из-за неё, но ребятам было не до этого.

Пожиратели окружили их. Люциус Малфой вышел вперёд, снимая маску, и улыбнулся своей холодной улыбкой.

— Ну что ж, Поттер, — протянул он. — Вот и конец игры. Отдай пророчество, и, возможно, я позволю тебе умереть быстро.

Гарри сжал палочку. Рон и Гермиона встали рядом, прикрывая друг другу спины. Но что-то в их позах изменилось. Они больше не были испуганными детьми. Они стояли так, как их учил он. Ноги расставлены, плечи развёрнуты, взгляды — в глаза противнику, не отводя.

И когда Беллатриса захохотала, поднимая палочку, Гарри вдруг вспомнил голос. Свирепый, требовательный, по-боевому спокойный голос человека, который учил их не теории, а выживанию.

«Не бойтесь. Бейте.»

— Бейте! — выкрикнул Гарри.

И они ударили.

Это не было сражением в обычном смысле. Это была казнь. Пожиратели, привыкшие к тому, что школьники замирают от ужаса, впервые столкнулись с учениками Джарода. Рон выбил палочку из рук одного из них одним точным, поставленным за годы движением. Гермиона безошибочно накрыла двоих связывающим заклятием, даже не глядя в их сторону. Джинни отразила зелёную вспышку так, будто делала это всю жизнь. Невилл, вечно дрожавший когда-то, стоял твёрдо, как скала, и его заклятия находили цель одно за другим. Луна двигалась в этом хаосе с жуткой, невозмутимой грацией.

А Мара — Мара, которая когда-то плакала над учебником и боялась произнести запретное слово, — вышла вперёд, подняла палочку, и с её губ сорвался тот самый звук, который она так долго не решалась произнести.

Зелёная молния пронеслась через зал. Пожиратель, целившийся в Гермиону, рухнул, не успев понять, что произошло.

Беллатриса Лестрейндж, всегда смеявшаяся над страхом других, вдруг замолчала. Она смотрела на этих детей — и впервые в жизни не понимала, что видит. Они не боялись. Они вообще ничего не боялись. Они действовали, как вышколенная армия. Слаженно. Холодно. Смертоносно.

— Кто вас учил?! — выкрикнула она, отбиваясь от натиска Гарри.

— Человек, который знал, как выжить, — ответил Гарри, и его заклятие отбросило её к дальней стене так сильно, что треснула каменная кладка.

Один за другим Пожиратели падали. Кто-то лишился палочки и тут же был связан. Кто-то потерял сознание. Кто-то уже не поднялся никогда. Всё закончилось быстрее, чем кто-либо мог предположить.

Когда последний Пожиратель рухнул на мраморный пол, в зале повисла звенящая тишина. Только шёпот из-за арки продолжал звучать.

Гарри опустил палочку и обвёл взглядом своих друзей. Все стояли на ногах. Все были целы. И в этот момент — у каждого из них, одновременно — в голове прозвучала одна и та же мысль, тёплая и ясная, как огонь свечи:

«Спасибо, Джарод.»

Мара смотрела на свою палочку, на тускнеющее зелёное свечение на её кончике, и по щеке её скатилась слеза. Не от страха. Не от сожаления. От благодарности.

— Спасибо, Джарод, — прошептала она вслух.

И где-то далеко, в месте, о котором они не знали, человек с усталым лицом и шрамами под глазами, но с твёрдым, как сталь, взглядом, улыбнулся.

Его ученики выжили. Его уроки сработали. И теперь он знал, что эти дети не просто выживут в наступающей тьме. Они её победят.

Битва за Хогвартс.

Ночь над Хогвартсом была чёрной, как смола, но небо то и дело разрывали вспышки заклятий. Замок содрогался от шагов тысяч ног, от грохота падающих камней и от далёкого, утробного рёва великанов, которых вели на стены. Но Пожиратели смерти, сгрудившиеся у главных ворот, не решались идти вперёд.

Вопреки всему, они медлили, переглядываясь, жались к стенам, словно перед ними выросла невидимая стена. Страх пришёл оттуда, откуда никто не ждал, — со стороны тех самых детей, которых они привыкли считать лёгкой добычей.

— Чего вы ждёте?! — прошипел Волдеморт, и его красные глаза сверкнули в полумраке. — Вперёд! Убейте их!

Но ни один из них не сделал и шага. Напротив, несколько человек попятились. Гарри стоял впереди, и в его руке, крепко сжатой, дрожала палочка так, как учил его Джарод: не от страха, а от готовности.

Первым не выдержал сам Волдеморт. Он шагнул вперёд, и его палочка взметнулась, чтобы выкрикнуть смертоносное заклятие. Но в тот же миг весь отряд — единым, слаженным движением, словно их вёл один разум — выкрикнул:

— Авада Кедавра!

Изумрудное пламя слилось в один ослепительный столб, который поглотил Тёмного Лорда целиком, не оставив от него ни тени, ни эха, ни даже пепла. Смех его оборвался на полузвуке и растаял в ночном воздухе.

Инферналы, лишённые воли хозяина, осели на землю кучами гниющего тряпья. Пожиратели, потеряв разом и повелителя, и смелость, побросали палочки и бросились врассыпную. А великаны, оглушённые внезапной тишиной, развернулись и неуклюже побрели прочь, в сторону Запретного леса, словно сама земля больше не держала их здесь.

Над полем битвы повисла звенящая тишина. Потом кто-то вздохнул, кто-то всхлипнул, и тишина рассыпалась, как стекло. Битва за Хогвартс осталась позади — и она закончилась не кровью, а решимостью тех, кого когда-то гоняли до седьмого пота и заставляли смотреть в глаза собственному страху.

И каждый из них, опуская палочку, в этот миг подумал об одном и том же человеке. Том, кто не вёл их за руку, а учил бить. Том, чьё лицо они никогда не называли настоящим именем, но чьи уроки сберегли их этой ночью.

— Спасибо, Джарод, — прошептал Гарри, и это слово, подхваченное ветром, пронеслось над развалинами замка, как общий безмолвный вздох всех, кто выжил. -Спасибо, прошептали все.

Конец