Чужое место за столом (джен)

Рон объявил о начале расследования сразу после завтрака, причём сделал это с такой торжественностью, будто собирался не выяснить имя человека, которого семья давно забыла, а раскрыть заговор, угрожавший самому существованию британского Министерства магии. Он поставил на стол кружку, отодвинул от себя тарелку и посмотрел на Гарри, Гермиону и Джинни с выражением человека, который уже всё продумал, хотя на самом деле ещё не успел придумать даже первое предложение.

— Итак, — сказал он. — Нам нужно выяснить, кто он такой.

— Мы уже выяснили, что он когда-то жил здесь, — заметила Гермиона.

— Это не расследование.

— А что?

— Это предисловие к расследованию.

Джинни усмехнулась.

— И что же ты собираешься расследовать?

Рон наклонился вперёд.

— Всё.

— Очень конкретно.

— Кто он был, откуда пришёл, почему жил у нас, куда потом уехал и почему мама делает вид, будто никогда его не знала.

— Мама не делает вид, — сказала Джинни.

— Тогда почему она отвечает на каждый вопрос одним и тем же словом?

— Каким?

— «Не помню».

— Возможно, потому что действительно не помнит.

Рон посмотрел на неё с видом человека, которому только что предложили самое скучное объяснение на свете.

— Нет. Так не бывает.

Гермиона вздохнула.

— Рон, иногда люди просто забывают друг друга.

— Не после того, как жили вместе.

— Почему нет?

— Потому что это семья.

— Он не был нашей семьёй.

— Он ел за нашим столом.

— Это не делает человека родственником.

— Для мамы делает, — возразил Рон. — Если мама однажды накормила тебя супом, всё. Ты практически Уизли.

Джинни рассмеялась.

— Это, пожалуй, самая точная вещь, которую ты сегодня сказал.

— Спасибо.

— Я не уверена, что это был комплимент.

Рон уже начал загибать пальцы.

— Хорошо. Первая теория: он мог быть тайным родственником.

Гермиона даже не дала ему закончить.

— Нет.

— Ты не знаешь.

— Если бы он был родственником, мы бы нашли это в семейных документах.

— Не обязательно. Может быть, очень дальним.

— Тогда почему он не носил фамилию Уизли?

— Может быть, потому что был родственником по другой линии.

— По какой?

Рон задумался.

— По очень дальней.

— Насколько дальней?

— Настолько, что о ней никто не знает.

Гермиона посмотрела на него.

— То есть доказательство твоей теории заключается в том, что никаких доказательств нет?

— Пока.

— Тогда следующая теория должна быть лучше.

Рон не смутился.

— Вторая теория: он был потерянным наследником какого-нибудь древнего рода.

Джинни перестала смеяться и посмотрела на брата.

— Какого?

— Не знаю. Какого-нибудь древнего.

— И почему он жил в Норе?

— Потому что скрывался.

— От кого?

— От врагов.

— Каких врагов?

— Джинни, если бы я знал, от кого он скрывался, это было бы слишком просто.

Гермиона закрыла глаза ладонью.

— Рон, он помогал папе чинить забор.

— Именно. Идеальное прикрытие.

— Он сидел с Фредом и Джорджем у камина.

— Ещё лучше.

— Он делал тебе деревянные игрушки.

Рон на секунду задумался.

— Возможно, это было частью легенды.

— Какой легенды?

— Не знаю.

— Тогда эта теория тоже не годится.

— Хорошо, — сказал Рон. — Третья.

— Я боюсь спрашивать.

— Он задолжал папе деньги.

На этот раз даже Гарри не удержался от смеха.

— Почему папа пустил бы человека жить к нам, если тот ему должен?

Рон пожал плечами.

— Чтобы следить за ним.

— Папа не стал бы так делать.

— Ты не знаешь. Он иногда очень хитрый.

— Артур Уизли? — переспросила Гермиона. — Человек, который однажды купил семь одинаковых молотков, потому что не мог выбрать один?

— Это был хороший молоток.

— Вот именно.

Рон сдался только на несколько секунд.

— Ладно. Возможно, не деньги.

— Уже прогресс.

— Тогда он мог быть человеком, который работал с папой.

— Это мы уже знаем.

— Значит, я был прав.

— Нет, ты просто вернулся к началу.

Рон недовольно откинулся на спинку стула. Гарри смотрел на него и всё больше убеждался, что Рон относится к этой истории гораздо серьёзнее, чем хотел показать. За шутками, нелепыми теориями и обвинениями Джорджа скрывалось простое желание понять, кто этот человек, которого он когда-то знал, но почти полностью забыл. Наверное, именно поэтому Рон не мог остановиться: если признать, что человек действительно исчез из их памяти без всякой причины, это означало бы признать и другое — что такое могло случиться с кем угодно.

Джинни, видимо, подумала о том же, потому что перестала улыбаться и сказала:

— А может, всё гораздо проще.

Рон посмотрел на неё.

— Ну?

— Он был человеком, которому мама однажды дала суп.

Наступила короткая тишина.

Рон медленно кивнул.

— Вот это уже похоже на правду.

Гермиона рассмеялась.

— Почему?

— Потому что для мамы этого вполне достаточно, чтобы считать человека семьёй.

Джинни покачала головой.

— Вообще-то да.

— Помнишь мистера Перкинса?

— Который чинил крышу?

— Он ел у нас два раза.

— И мама потом отправляла ему пироги на Рождество.

— А тётя Мюриэль?

— Это другой случай.

— Она вообще не наша родственница.

— Не говори ей об этом.

Гарри улыбнулся. В этом было что-то очень характерное для Уизли: границы между родственником, другом, знакомым, соседом и человеком, который однажды оказался голодным, в их доме всегда были удивительно расплывчатыми. Молли могла сердиться на человека, которого видела впервые, через пять минут накормить его, через час заставить взять с собой свитер, а через неделю уже интересоваться, почему он давно не заходил. Если кто-то нуждался в помощи, вопрос о том, кем он приходится семье, обычно возникал далеко не первым.

Рон постучал пальцами по столу.

— Значит, он просто жил здесь.

— Похоже на то, — сказала Гермиона.

— И мама его кормила.

— Скорее всего.

— И папа с ним работал.

— Да.

— И он делал мне игрушки.

— Ты сам это помнишь.

Рон кивнул.

— Тогда почему мы ничего о нём не знаем?

На этот раз никто не пошутил.

Вопрос повис между ними, и за окном как раз поднялся ветер, заставивший ветви старого дерева у дома стукнуть по стеклу. Гарри посмотрел на кухонный стол, на котором ещё оставалась тарелка с голубой полоской. Она стояла на привычном месте справа от Молли, хотя сама Молли сейчас была во дворе, а никто из них не собирался обедать ещё несколько часов.

Рон тоже посмотрел на неё.

— Нам нужно найти что-нибудь старое.

— Что именно? — спросила Джинни.

— Вещь. Письмо. Что-нибудь с его именем.

Гермиона сразу оживилась.

— Это уже разумная мысль.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Они поднялись из-за стола и отправились искать. Начали с кухни, потом перебрались в гостиную, заглянули в шкафы, где хранились старые семейные вещи, и даже спросили у Джорджа, не знает ли он, куда Артур складывает ненужные бумаги. Джордж предложил проверить чердак, но предупредил, что если оттуда на них упадёт что-нибудь живое, он ответственности не несёт.

— Почему оно должно быть живым? — спросила Гермиона.

— Потому что это Нора.

Это объяснение, как ни странно, устроило всех.

Чердак встретил их привычным запахом пыли и старого дерева. Рон некоторое время ворчал, что расследование превращается в уборку, Джинни нашла старый плащ и накинула его на плечи, а Гермиона уже через несколько минут обнаружила возле дальней стены шкаф, который почти полностью скрывался за коробками.

— Здесь вещи папы, — сказала она.

Рон открыл дверцу.

Внутри стояли старые инструменты, банки с деталями, какие-то магловские устройства и несколько коробок, на которых Артур когда-то написал даты.

— Если он работал с папой, — сказал Рон, — что-нибудь обязательно должно быть здесь.

Гарри протянул руку к одной из коробок.

Она была небольшой, покрытой пылью и перевязанной старой бечёвкой.

На крышке не было подписи.

Но почему-то Рон сразу сказал:

— Давайте откроем эту.

И никто не стал спрашивать его, почему.

— Давайте откроем эту, — сказал Рон.

Он произнёс это с таким выражением лица, словно перед ним лежала не маленькая пыльная коробка, найденная в старом шкафу Артура, а сундук с картой сокровищ, проклятым наследством и, возможно, парой драконьих яиц. Коробка была невелика, сделана из тёмного дерева и покрыта царапинами, а крышка держалась на одной-единственной латунной застёжке, которая, судя по всему, не открывалась уже несколько лет. Джинни смахнула с неё пыль рукавом, отчего в воздух поднялось серое облачко, и Рон немедленно чихнул так громко, что из соседней комнаты донёсся недовольный голос Молли:

— Если вы там опять что-нибудь ломаете, даже не думайте говорить, что это было само!

— Мы ничего не ломаем! — крикнул Рон, после чего посмотрел на коробку и добавил уже тише: — Пока.

Гермиона покачала головой, но улыбнулась. В последнее время она заметила за Роном одну странную особенность: чем меньше в происходящем было настоящей опасности, тем серьёзнее он относился к расследованию. Когда речь шла о Тёмных магах, проклятиях или вещах, способных убить их за несколько секунд, Рон обычно предпочитал сначала найти способ отступить, а уже потом думать. Но если таинственная тарелка возвращалась на кухонный стол, а теперь в старом шкафу обнаруживалась коробка с неизвестным содержимым, он превращался в человека, готового разоблачить заговор Министерства магии, соседней деревни и, если потребуется, собственной семьи.

Застёжка щёлкнула не сразу. Рон попробовал ещё раз, потом поддел её ногтем, затем посмотрел на Гермиону.

— Если здесь проклятие, ты его заметишь?

— Если оно будет достаточно очевидным.

— А если не будет?

— Тогда ты узнаешь раньше меня.

— Очень обнадёживает.

Наконец крышка поддалась. Внутри лежали вещи, которые на первый взгляд казались совершенно случайным набором старого хлама: несколько сложенных писем, перевязанных тонкой выцветшей лентой, две фотографии, маленькая металлическая деталь неизвестного назначения, какой-то сломанный маггловский инструмент с потёртой деревянной ручкой и несколько мелочей, которые, вероятно, когда-то имели значение, но теперь уже никто не мог сказать какое именно.

Рон осторожно взял одну из фотографий.

— Вот это папа, — сказал он. — И это тоже папа. Только моложе.

— Намного моложе, — заметила Джинни, заглядывая ему через плечо.

На фотографии Артур стоял возле стены Норы, ещё не такой седой, как теперь, и держал в руках какую-то маггловскую вещь, которую Рон не смог определить. Рядом с ним стоял мужчина, которого они уже видели на других снимках. Тот самый незнакомец. Он улыбался, глядя не в объектив, а куда-то в сторону, где, судя по выражениям лиц остальных, происходило что-то гораздо более интересное. На второй фотографии он сидел на ступеньках крыльца, а перед ним стояли трое маленьких детей, среди которых Рон без труда узнал самого себя.

— Вот, — сказал он неожиданно тихо.

На коленях мужчины лежала деревянная фигурка.

Рон потянулся к коробке и достал её почти сразу, даже не понимая, почему именно эта вещь привлекла его внимание. Фигурка была простой, грубо вырезанной, с двумя маленькими колёсами и остатками красной краски на боках. Одно колесо давно отвалилось, а на крыше осталась глубокая царапина.

Рон несколько секунд молча смотрел на неё.

— Я её помню.

Гермиона подняла голову.

— Точно?

— Да.

Он перевернул фигурку, провёл большим пальцем по неровной деревянной поверхности и нахмурился, пытаясь поймать ускользавшее воспоминание.

— Мне её кто-то сделал. Я тогда всё время таскал её с собой. Даже в кровать брал, пока мама не сказала, что если я ещё раз засуну эту штуку под подушку, то она отправится в камин.

— Я этого не помню, — сказала Джинни.

— Ты тогда ещё не родилась.

— Я имела в виду не это.

Рон улыбнулся, но почти сразу снова стал серьёзным. Теперь фигурка уже не казалась ему просто старой игрушкой. Она была доказательством того, что человек на фотографии существовал не только на снимках и не только в чьём-то смутном детском воспоминании. Он действительно сидел с ними за столом, держал на руках детей, чинил вещи и однажды потратил время на то, чтобы вырезать маленькую деревянную машину для мальчика, который теперь почти не мог вспомнить его лица.

— Значит, это он, — сказал Рон.

— Похоже на то, — ответила Гермиона.

— Уже что-то.

— Мы пока не знаем даже его имени.

— Именно поэтому нужно искать дальше.

Он принялся осторожно разбирать содержимое коробки. Письма оказались старше, чем он ожидал: бумага пожелтела, края местами загнулись, на некоторых конвертах чернила почти исчезли. На одном из них сохранился только адрес, но он был настолько стёрт, что разобрать можно было лишь несколько букв. Гермиона взяла письмо, поднесла его к свету и попыталась восстановить написанное.

— Здесь что-то есть, — сказала она. — Но это не имя.

— А это?

Рон показал на небольшой конверт, лежавший под фотографиями.

Он был совершенно простым, без печати и без каких-либо магических обозначений. На лицевой стороне когда-то было чётко написано имя, но теперь от него остались лишь бледные коричневые следы. Гермиона осторожно провела палочкой над бумагой, не касаясь её.

— Не двигай.

— Я не двигаюсь.

— Ты дышишь мне прямо на руку.

— Я волнуюсь.

— Это не повод дышать.

Джинни фыркнула, отвернулась, чтобы скрыть улыбку, а Гермиона сосредоточилась. Магия здесь была совсем слабой, почти незаметной, и она не пыталась заставить чернила вернуться — лишь помогала увидеть то, что когда-то было написано.

Постепенно на бумаге проступили отдельные буквы.

— Т… — произнесла Гермиона. — Потом, кажется, «о». Или «а».

— Том? — предположил Рон.

— Может быть.

Она наклонила конверт под другим углом.

— А здесь фамилия. «Б… э… л…» Что-то вроде этого.

— Том Бэлл?

Гермиона посмотрела на него.

— Возможно, Томас Бэлл.

Имя прозвучало в комнате непривычно весомо. До этого они говорили о нём как о незнакомце, человеке с фотографии, мужчине с деревянной фигуркой, человеке, который когда-то жил в Норе. Теперь у него появилось имя, и от этого он словно стал ближе, хотя на самом деле между ним и детьми Уизли всё ещё лежали десятилетия.

— Томас Бэлл, — повторила Джинни. — Кто-нибудь помнит его?

Никто не ответил.

В этот момент в дверях появился Артур.

— Что вы там нашли?

Рон поднял голову.

— Пап, ты знаешь Томаса Бэлла?

Артур остановился.

Это было почти незаметное движение, настолько короткое, что Рон мог бы решить, будто ему показалось. Но Гермиона заметила его тоже. Артур посмотрел сначала на конверт, потом на фотографию, а затем на деревянную машинку в руке Рона. И только после этого медленно вошёл в комнату.

— Где вы это нашли?

— В твоём шкафу, — ответила Джинни. — Мы расследуем тарелку.

— Конечно, — сказал Артур, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которой он обычно пользовался, когда дети сообщали ему что-нибудь одновременно совершенно неожиданное и почему-то вполне закономерное. — И каким образом расследование тарелки привело вас к Томасу?

— Он сидел рядом с мамой на фотографии, — сказала Гермиона. — И мы нашли его вещи.

Артур сел на край старого кресла и некоторое время смотрел на фотографию. Улыбка на лице человека осталась прежней — немного рассеянной, доброй и такой обычной, что становилось почти странно, почему никто из них не мог сразу вспомнить, кто он такой.

— Томас не был родственником, — наконец сказал Артур. — И, насколько я знаю, никогда не принадлежал к какой-нибудь известной волшебной семье. Вообще-то он был обычным человеком. Очень хорошим, если уж на то пошло, но совершенно обычным.

— А что он делал? — спросил Рон.

— Работал со мной некоторое время. Не непосредственно в Министерстве, конечно. Тогда я занимался всякими вещами, которые требовали больше любопытства, чем здравого смысла. Томас разбирался в маггловских механизмах лучше меня, а это, как вы понимаете, уже само по себе было полезным качеством.

Артур взял из коробки сломанный инструмент и покрутил его в пальцах.

— Вот это его. Он всё пытался объяснить мне, почему магглы делают такие вещи без единого заклинания. Я говорил, что именно это и делает их удивительными. Он говорил, что именно это делает их безумцами.

— Звучит разумно, — заметила Джинни.

— Смотря с какой стороны посмотреть.

Артур улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.

— Потом у него случились неприятности. Он потерял работу, потом жильё. Ничего необычного, просто несколько неудач подряд, а потом вдруг оказалось, что человеку негде ночевать и почти не на что жить. Мы с Молли предложили ему пожить у нас несколько дней.

— Несколько дней, — повторил Рон.

— Да.

— А он прожил сколько?

Артур посмотрел на деревянную машинку.

— Кажется, несколько недель. Может быть, больше. Тогда никто особенно не считал.

Он говорил спокойно, словно вспоминал обычное лето, только детали почему-то возвращались одна за другой. Томас спал в маленькой комнате наверху, помогал Артуру чинить всякие вещи, носил дрова, иногда готовил вместе с Молли, хотя готовил, по словам Артура, ужасно, и поэтому постепенно получил другую обязанность — возиться с детьми.

— Он умел находить с ними общий язык, — сказал Артур. — Фред и Джордж особенно его любили. Они однажды попытались убедить его, что в чулане живёт призрак, и Томас сделал вид, что поверил. Потом три дня ходил вокруг чулана и разговаривал с ним.

Джинни рассмеялась.

— А близнецы поверили?

— Нет. Но они очень долго подозревали, что он смеётся над ними.

— А я? — спросил Рон.

Артур посмотрел на него и улыбнулся.

— Ты был маленьким. Всё время ходил за ним хвостом.

Рон посмотрел на деревянную машинку.

— Он сделал это для меня?

— Да.

На несколько секунд стало тихо.

За окном что-то стукнуло, потом послышался голос Молли, требовавшей от кого-то убрать обувь с лестницы, и привычный шум Норы снова напомнил о себе. Но в маленькой комнате наверху словно осталось что-то отдельное от обычной жизни — несколько фотографий, старая игрушка, конверт с выцветшим именем и воспоминание, которое до этого никто не пытался достать из глубины памяти.

— Что с ним случилось? — спросила Гермиона.

Артур вздохнул.

— Он нашёл работу в другом месте. Кажется, довольно далеко отсюда. Ему предложили хорошее место, и он решил уехать. Ничего плохого не произошло. Мы не ссорились. Он не исчезал ночью. Он просто собрал вещи и уехал.

— И всё?

— Не совсем.

Артур провёл пальцем по краю фотографии.

— Первое время он писал. Иногда присылал письма, рассказывал о работе, спрашивал, как дети. Потом письма стали приходить реже. Потом совсем перестали.

— А вы не писали ему? — спросила Гермиона.

Артур задумался.

— Наверное, сначала писали. Потом… не помню.

Он сказал это без попытки оправдаться, и именно поэтому ответ прозвучал тяжелее любого объяснения.

— А где он сейчас? — спросил Рон.

Артур пожал плечами.

— Не знаю.

Рон нахмурился.

— Совсем?

— Совсем.

Он ещё раз посмотрел на конверт.

— Знаете, самое странное, что я ведь до сегодняшнего дня даже не вспоминал, когда в последний раз произносил его имя.

Гермиона медленно положила конверт обратно в коробку.

Томас Бэлл. Теперь они знали его имя, знали, где он спал, чем занимался, почему оказался в Норе и почему однажды уехал. Но чем больше становилось известно, тем страннее казалось, что после всего этого он оказался почти полностью забыт.

Рон взял деревянную машинку и осторожно положил её рядом с фотографией.

— Значит, он был здесь, — сказал он.

— Был, — ответил Артур.

— И жил с нами.

— Да.

— И мама кормила его?

Артур усмехнулся.

— Разумеется.

Рон посмотрел на Гермиону и Джинни.

— Тогда всё понятно.

— Что именно? — спросила Гермиона.

— Почему он вообще оказался в семье.

Артур улыбнулся, но ничего не сказал.

А внизу, на кухне, где уже начинали готовить ужин, Молли вдруг остановилась посреди комнаты, словно на мгновение услышала что-то очень далёкое. Она не знала, что наверху её дети впервые за много лет произнесли имя человека, которому когда-то поставили тарелку за общий стол.

— Тогда всё понятно.

Рон произнёс это с такой уверенностью, что Гермиона даже подняла брови. Артур, сидевший на краю кресла, посмотрел на сына с лёгким удивлением, а Джинни, уже успевшая снова взять фотографию, заинтересованно повернулась к брату.

— Что именно тебе понятно? — спросила Гермиона.

— Почему он оказался здесь. — Рон указал на коробку. — Мама дала ему суп.

Джинни тихо рассмеялась, а Артур покачал головой.

— Пожалуй, это действительно многое объясняет.

— Я же говорил, — Рон оживился, словно только что подтвердил одну из своих самых важных теорий. — Для мамы этого достаточно. Если человек один раз поел у нас на кухне, всё. Он практически родственник.

— Не преувеличивай, — сказала Джинни. — Иногда достаточно двух раз.

Артур улыбнулся, но Гермиона продолжала смотреть на него. В словах Рона была шутка, однако за ней скрывалось что-то гораздо более точное, чем ему самому, вероятно, хотелось признать. Томас действительно когда-то оказался здесь именно потому, что кому-то понадобилась помощь, а потом постепенно перестал быть посторонним. Не потому, что подписал какой-нибудь документ, не потому, что кто-то официально объявил его членом семьи, а потому, что однажды ему поставили тарелку, потом ещё одну, потом он задержался на ночь, на несколько дней, начал помогать Артуру с работой, возиться с детьми, спорить с Молли о том, сколько картошки достаточно для одного человека, и в какой-то момент его присутствие стало настолько привычным, что уже никто не замечал, когда именно он перестал быть гостем.

— А почему о нём никто не говорил? — спросила Гермиона.

Вопрос повис в комнате неожиданно просто. Не было в нём обвинения, и именно поэтому Артур не сразу ответил. Он посмотрел на фотографию, на которой Томас сидел на ступеньках Норы, затем на деревянную машинку в руке Рона и наконец на конверт с выцветшим именем.

— Не знаю, — сказал он.

Рон нахмурился.

— Совсем?

— Совсем.

Артур вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Наверное, потому что жизнь просто продолжилась.

Он произнёс это так буднично, что сперва ответ показался слишком простым. Но потом Артур продолжил, и стало ясно, что именно в этой простоте и заключалась вся трудность.

— Вы росли. Один за другим. Сначала было одно, потом другое. Работа, дети, школа, счета, болезни, свадьбы, ссоры, всякие неприятности, потом ещё более неприятные вещи. В доме всегда что-нибудь происходило. Томас уехал, и первое время мы помнили о нём довольно часто. Потом чуть реже. Потом вспоминали, когда происходило что-нибудь, что напоминало о нём. А потом, наверное, просто перестали.

— Но вы знали его имя, — сказала Гермиона.

— Да.

— И помнили, что он жил здесь.

— Да.

— Тогда как можно просто перестать вспоминать человека?

Артур посмотрел на неё и чуть улыбнулся.

— Очень легко, Гермиона.

Она замолчала.

Внизу хлопнула дверь, затем раздался голос Молли, что-то недовольно сказавшей кому-то из близнецов, после чего последовал знакомый взрыв смеха. Нора жила своей обычной жизнью, и от этого происходящее наверху казалось ещё страннее: пока они перебирали старые фотографии и пытались восстановить чью-то давно забытую историю, дом продолжал шуметь, готовить ужин, спорить, смеяться и ждать возвращения тех, кто ушёл по своим делам.

Артур снова взял письмо.

— Томас писал нам после того, как уехал. Я точно помню несколько писем. Он рассказывал о работе, спрашивал, как дети. Кажется, однажды даже прислал фотографию места, где жил. Он всегда собирался приехать.

— Но не приехал?

— Насколько я помню, нет.

— А вы собирались к нему?

Артур задумался.

— Наверное.

Рон посмотрел на него.

— Это значит «да» или «нет»?

— Это значит, что мы много чего собирались сделать.

Джинни усмехнулась.

— Очень папин ответ.

— Я стараюсь быть честным.

Он положил письмо обратно в коробку и некоторое время сидел молча, будто пытался вспомнить ещё что-нибудь, что могло скрываться где-то между годами, но память не хотела возвращать ему нужные детали по первому требованию. Наконец Артур поднялся.

— Пожалуй, вам лучше спросить маму.

— Она помнит? — спросила Гермиона.

Артур посмотрел на дверь.

— Думаю, помнит больше, чем хочет признать.

Он вышел первым, оставив их с коробкой. Рон некоторое время смотрел ему вслед, затем осторожно закрыл крышку.

— Странно, — сказал он.

— Что?

— Я ведь действительно его помню. Совсем немного, но помню.

— Ты уже говорил.

— Нет, теперь я вспомнил ещё кое-что.

Рон задумался, глядя на деревянную машинку.

— Он однажды сидел у камина и чинил эту штуку. Я тогда плакал, потому что колесо отвалилось. А он сказал, что настоящая машина не должна расстраиваться из-за одного колеса.

— Это очень похоже на взрослого человека, который пытается успокоить ребёнка, — заметила Джинни.

— А потом он сделал ей другое колесо.

Рон улыбнулся.

— Я думал, это сделал папа.

Они снова замолчали.

Теперь молчание было другим. В нём не было прежней загадки, зато появилось ощущение чего-то потерянного, хотя никто из них не мог точно сказать, что именно они потеряли. Томас не умер у них на глазах, не исчез во время войны, не оставил после себя трагической истории, которую рассказывали бы детям у камина. Он просто уехал. И в этом было что-то почти пугающее: человек мог однажды сидеть за этим столом, смеяться вместе с ними, чинить сломанные игрушки, знать привычки каждого в доме, а потом однажды собрать чемодан и стать воспоминанием, которое постепенно перестали доставать из памяти.

Гермиона поднялась.

— Нам нужно спросить Молли.

— Я думаю, она сама всё расскажет, — сказала Джинни.

— Почему?

Джинни посмотрела на коробку.

— Потому что мама не любит, когда кто-то находит её старые вещи и начинает задавать вопросы раньше неё.

Они спустились вниз.

Молли стояла на кухне у плиты и помешивала соус, а Артур уже вернулся к столу. На мгновение она даже не посмотрела на детей, но затем заметила коробку в руках Гермионы и сразу поняла, что они нашли.

— Где вы это взяли?

— В шкафу папы, — ответил Рон.

— Я так и думала.

— Мам, — начал он, — ты помнишь Томаса?

Молли перестала помешивать соус.

Это движение было едва заметным, но теперь они знали, что нужно обращать внимание именно на такие вещи.

— Да, — сказала она.

— Почему ты никогда о нём не рассказывала?

Молли положила ложку на блюдце.

— Не знаю.

Гермиона посмотрела на Артура. Он сидел тихо, не вмешиваясь, словно понимал, что этот разговор должен произойти без его помощи.

— Он ведь долго здесь жил? — спросила Гермиона.

— Не очень.

— Папа сказал, несколько недель.

— Возможно.

Молли отвернулась к плите, хотя соус уже не требовал внимания.

— Томас был хорошим человеком, — сказала она. — Очень спокойным. И совершенно не умел вовремя уходить из-за стола.

Рон усмехнулся.

— Тогда точно наш человек.

Молли улыбнулась.

— Он всегда говорил, что у меня слишком большие порции. А потом съедал всё до последней крошки.

— Значит, мама действительно дала ему суп, — тихо сказала Джинни.

Молли посмотрела на неё и на этот раз рассмеялась.

— Да. Пожалуй, именно так всё и началось.

Несколько секунд она молчала, затем взяла полотенце и медленно вытерла руки.

— Я получила от него письмо, — сказала она.

Артур поднял голову.

— Какое письмо?

— Уже после того, как он уехал. Не самое первое. Позже.

— Ты мне не рассказывала.

— Наверное, забыла.

Молли подошла к окну. За стеклом темнело, и в отражении они видели не улицу, а кухню, стол, шкафы, лампы и самих себя, собравшихся вокруг старой коробки.

— Он писал, что у него всё хорошо. Что работа ему нравится. Что он иногда вспоминает Нору. Кажется, спрашивал про детей. Я хотела ответить.

— И не ответила? — спросила Гермиона.

— Не сразу.

Молли говорила без слёз и без сожаления в голосе, скорее с тем спокойным удивлением, которое появляется, когда человек вдруг обнаруживает в собственной памяти давно забытый уголок.

— Я была занята. Тогда столько всего происходило… Я подумала, что отвечу вечером. Потом на следующий день. Потом на выходных. Потом письмо куда-то исчезло.

— Потерялось? — спросил Рон.

— Да. Наверное.

— И ты не написала ему другое?

Молли покачала головой.

— Сначала собиралась. А потом прошло слишком много времени.

Она посмотрела на свои руки.

— Через год написать было уже немного неловко. Через два — ещё больше. А потом я подумала, что странно писать человеку, которого так долго не вспоминала. Не хотелось делать вид, будто я всё это время помнила.

Артур тихо сказал:

— Ты не должна была делать вид.

— Знаю.

Молли улыбнулась ему.

— Но тогда я этого не знала.

Никто не стал ничего добавлять.

В этой истории не было виноватого. Не было момента, который можно было бы указать пальцем и сказать: вот здесь всё пошло неправильно. Не было ни злого умысла, ни ссоры, ни обиды, ни решения забыть человека. Было только письмо, на которое не ответили вовремя, потом ещё один день, потом неделя, потом год, а после — жизнь, которая заполняла собой всё свободное место.

Гермиона посмотрела на старую коробку.

— Значит, он просто исчез из вашей жизни?

— Да, — ответила Молли. — Наверное, именно так.

— Но почему дом его помнит?

Молли подняла глаза.

Вопрос оказался настолько неожиданным, что она сначала даже не нашла ответа. Артур посмотрел на неё, затем на тарелку, стоявшую на краю стола, ту самую белую тарелку с тонкой синей полоской.

— Может быть, дом помнит лучше нас, — тихо сказал он.

Молли ничего не ответила.

Она подошла к шкафу, открыла дверцу и посмотрела внутрь. На полке стояли тарелки, чашки и миски, которыми пользовались каждый день. И среди них — та самая лишняя тарелка.

Молли протянула руку, но остановилась.

— Знаете, — сказала она после паузы, — Томас всегда сидел вот здесь.

Она указала на место справа от себя.

Рон посмотрел на стол.

Именно там тарелка появлялась каждый вечер.

Теперь они знали почему.

Но почему-то от этого стало не легче.

Молли взяла тарелку, поставила её на стол и впервые за всё время не попыталась убрать.

— Думаю, сегодня пусть останется.

Вечером они снова собрались за столом. Никто специально не говорил о Томасе, и всё же его имя несколько раз возникало в разговоре почти случайно: Рон вспомнил деревянную машинку, Джинни спросила, действительно ли он умел чинить маггловские вещи, Артур рассказал, что Томас однажды попытался разобрать старый радиоприёмник и потом три часа объяснял Молли, почему тот больше не работает. Даже Фред и Джордж, услышав историю, тут же заявили, что человек, способный сломать маггловский радиоприёмник, совершенно точно заслуживал жить в Норе.

Молли смеялась вместе со всеми.

И когда ужин закончился, она уже не смотрела на седьмую тарелку как на чужую.

На ней лежал небольшой кусок хлеба.

Никто не видел, кто его положил.

И никто не стал спрашивать.