На расстоянии вытянутой руки (гет)

Почерневшее серебро не считалось испорченным. Иногда говорили, что металл первым замечает то, чему человек ещё не нашёл имени.

— Из заметок о защитных металлах

Путь к кабинету оказался до смешного сложным. Разум пытался отрицать усталость от бессонной ночи и то, что даже невысокий каблук был не лучшей идеей для больницы, а тело готово было отделиться от разума прямо в коридоре.

Медная дверная ручка обожгла ладонь холодом; дверь отворилась совершенно беззвучно.

— Отец? Какой неожиданный визит, — Розентайн вошла в свой скромный кабинет в надежде умыться и в одиночестве выпить парочку бодрящих зелий.

На старом потёртом кресле, которое не раз было изменено магией, сидел Эдриан Арджент. Учитывая, чьи именно галеоны ежегодно поступали в фонд Мунго, было наивно полагать, что администрация не вплела магическую подпись мистера Арджента в охранные чары её личного кабинета в виде любезного исключения.

Места в и так небольшой комнате от его присутствия стало в разы меньше, хотя его фигура не отличалась крупными размерами. Один его вид вызвал нелепое желание спросить разрешения войти в собственный кабинет и постараться сделать это как можно тише.

Мистер Арджент сосредоточенно разглядывал магический маятник на столе Розентайн. Вместо шариков на нём висели стальные ласточки — пять одинаковых птиц с острыми клювами и крыльями.

— Дорогая! — увидев дочь в дверях, он поднялся, а тёмно-серое пальто, которое соскользнуло с его плеч, осталось сидеть в кресле.

Длинные тонкие пальцы легли на плечи Розентайн в тёплом семейном жесте, а взгляд отца скользнул по медицинским картам в её руках:

— Сложная ночь?

— Сложный пациент. Бессонная ночь. А ты? Что-то случилось? — Розентайн прижала бумаги к груди. Улыбка отца тут же стала откровенно весёлой.

— Уилкс. Отправил сову до восхода солнца, что я считаю дурным тоном, с сообщением: «Уважаемый друг! Спешу предупредить, что Ваша дочь намеренно скрыла имя одного неудобного члена магического общества», — Эдриан Арджент тепло хохотнул, возвращаясь в кресло. — Я уже вижу, что это правда. Так что избавь меня от увиливающих формулировок, Роз.

Он махнул рукой, словно уже лениво отгонял неловкие отговорки дочери. На худом, высушенном временем лице не осталось свойственной мистеру Ардженту благородной скуки.

Розентайн поспешила занять место за своим столом. Карты пациентов, листы назначений и служебные заметки заметно измялись. Поправив складки юбки и воротник, она смахнула осевшую пыль со стола и наконец перестала испытывать терпение отца:

— Поступил Блэк. Сириус Блэк. Я была одна, из старших не было никого, кто мог бы помочь. Состояние было тяжёлым из-за проклятия и позднего обращения. Сейчас стабилен. Уилкс, видимо, не поверил, что я его не узнала.

Некоторое время в кабинете были слышны шелест взлетающих ласточек и стук ногтя Розентайн по гладкой поверхности старого письменного стола, который раньше принадлежал её старшему брату.

— Роз, я бы поверил, что кто-то перепутает гиппогрифа и мантикору, — Эдриан потёр переносицу, — но не узнать Блэка… У каждого из них лицо обычно кричит семейный девиз. У Сириуса оно, правда, делает это с неприличным количеством личных поправок.

Розентайн устало закрыла глаза, воображение любезно начало вырисовывать всех ныне живущих Блэков, которых она успела увидеть за свою жизнь.

— У него было вскрыто полгруди.

— И всё же, подозреваю, семейство Блэк умудряется быть узнаваемым даже в разобранном виде.

— Отец, если ты пришёл обсудить выразительную внешность Блэков…

— Я пришёл из-за совы Фредерика Уилкса, — отец мягко поправил манжету, и голос его зазвучал резче. — Человек, который пишет до завтрака, либо влюблён, либо хочет причинить неудобство. Уилкс, к счастью, слишком скучен для первого.

— И?

— Я раздражён.

Розентайн опустила взгляд к картам. Веки были тяжёлыми, как мокрый бархат. Хотелось и вовсе закрыть их на ближайшие десять часов. Пальцы сами нашли край верхнего листа и начали разглаживать мятый угол. Бесполезное занятие: пергамент всё равно хранил следы её руки, как кожа — синяк.

— Роз? — голос отца стал тише.

— Он был почти мёртв, — прошептала она.

И сразу вспомнила не его нахальное лицо и даже не кровь. Паузу между вдохами. Дурацкую, слишком длинную паузу, в которой Тилли перестала всхлипывать, Айви с немым вопросом смотрела на Розентайн, а она только и успела подумать, что сейчас всё закончится очень некрасиво.

— Это я понял.

— Нет, — она подняла взгляд от заметок, написанных поперёк листа. — Не «плохо выглядел». Не «нуждался в помощи». Почти мёртв. А потом он перестал дышать. И я вдруг поняла, что если ошибусь, то утром все будут говорить не о пациенте. Не о Сириусе Блэке. Обо мне. О глупой девчонке из приличной семьи, которой отец купил место в отделении. О молодой целительнице с собственным кабинетом, но без достаточных знаний, чтобы справиться с каким-то там проклятием. А если выживет, то я стану ещё более неудобной…

Эдриан молча взял один из листов. Не прочитал — просто посмотрел на её пальцы, на смятый угол, на пятно высохшего отвара у манжеты. Одна из стальных ласточек раскрыла крылья и отлетела дугой вверх. Вернулась. Щёлкнула о соседнюю. Эдриан провёл большим пальцем по медной оправе маятника.

— Он не дышал. А Уилкс после этого отправляет тебе сову из-за того, что я не вписала фамилию в верхнюю строчку, — Розентайн закрыла лицо руками.

Она выдохнула и сама услышала, как сорвался голос, как пальцы торопливо выстукивали рваный ритм. Лицо Эдриана изменилось едва заметно. Он встал, подошёл к подоконнику и взял одну из старых карт. Лист назначений старой ведьме с ожогом на бедре. Он посмотрел на него так серьёзно, будто там было пророчество.

— Ты спасла ему жизнь, — Розентайн молча кивнула. — А потом солгала.

— Да.

— И решила, что первое отменит второе.

Розентайн откинулась на спинку кресла. За дверью кто-то прошёл быстрым шагом. Голос целителя прорезал коридор: требовательный, гнусавый. Потом всё стихло. Кабинет снова стал слишком маленьким для троих: Розентайн, Эдриана и фамилии Блэк, которая лежала между ними на столе, хотя её не было ни в одной карте.

— Что ты хочешь от меня услышать? — Розентайн крутила жемчужную серёжку между пальцев. — Что я должна была отдать его Уилксу? Позвать авроров? Сообщить Министерству, что Сириус Блэк принёс в моё отделение проклятие, которое кто-то очень хотел оставить без свидетелей? Все скрывают имена, а я…

— Я хочу, чтобы ты перестала спорить с вопросами, которые я не задавал, — голос Эдриана прозвучал резко, императивно. Его лицо было отвёрнуто к окну, и Розентайн оставалось только гадать, какое из её нелюбимых выражений лица он примеряет в данный момент.

Она замолчала. Отец положил чужой лист назначений обратно, ровно совместив края с остальными бумагами.

— Я знаю, что ты спасла пациента. Я также знаю, что ты спасла именно Сириуса Блэка. Эти две правды могут стоять рядом, Роз, — тон снова смягчился, и Розентайн почувствовала, что её плечи наконец опустились.

— Если Уилкс решил разнести сплетню о том, что я…

— Уилкс не решил. Он уже начал.

Эдриан достал из внутреннего кармана сложенный пергамент. Письмо было аккуратным, написанным узким почерком человека, который никогда не торопился, даже когда доносил.

— Он написал не только мне. Подозреваю, кому-то в административном крыле Мунго. Формулировки осторожные и, полагаю, не безосновательные. «Небрежность в ведении карты». «Вероятная эмоциональная вовлечённость». «Нежелание сотрудничать при установлении личности пациента».

— Эмоциональная вовлечённость? — Розентайн рассмеялась коротко и некрасиво. — Он постоял у двери три минуты!

— Некоторым мужчинам хватает и этого, чтобы стать экспертами по женской слабости.

Она хотела ответить. Даже открыла рот. Потом увидела на своём запястье синяки от серебряных пуговиц. Пять круглых следов, очень удобных для чужих выводов. Рука ушла под край стола.

— Он схватил тебя? — в его голосе снова появился тот оттенок, который заставлял Розентайн мысленно перебрать все свои возможные огрехи, начиная с рождения.

— Бредил.

— Розентайн.

— Он умирал!

Эдриан посмотрел на неё поверх письма без гнева и ужаса. И именно это заставило её сесть ровнее.

— Я спрашиваю не для того, чтобы вызвать Блэка на дуэль у фонтана Святого Мунго. Хотя, признаю, утро стало бы бодрее.

— Отец.

— Я спрашиваю, потому что следы на теле иногда говорят громче, чем записи в карте. Сегодня ты можешь объяснить их пациентом в бреду. Завтра кто-то другой объяснит их романтической сценой в закрытой палате. И будет неважно, что происходило на самом деле. Ты же в госпитале, найди мазь или раствор, чтобы убрать это.

Розентайн медленно убрала руку с запястья и положила её на стол.

— Значит, мне стоило дать ему умереть аккуратно и без сплетен? Или вписать его имя, чтобы авроры или кто ещё прямо сейчас трепали его память?

Ласточки снова щёлкнули. Эдриан сел напротив.

— Нет. Тебе стоило солгать лучше.

Она моргнула:

— Что?

— Не так очевидно для других, дорогая. Не так глупо. И уж точно не так, будто заранее готова к наказанию.

Розентайн смотрела на него несколько секунд, потом тихо произнесла:

— Это твой совет?

— Один из.

Он вынул палочку и едва заметным движением подвинул к себе чистый лист:

— Уилксу отвечу я.

— Не нужно.

— Поздно. Я уже оскорблён.

— Тебя никто не оскорблял.

— Мою дочь обвинили в небрежности. Это почти то же самое.

Чернильная нить легла на пергамент, складываясь в первые слова. Розентайн не стала читать. По наклону букв и ровному движению руки было ясно: письмо получится вежливым, безупречным и достаточно холодным.

— Ты не можешь каждый раз закрывать мои ошибки фамилией.

— Не могу, — легко согласился Эдриан. — Случай выдался исключительный.

— Это не смешно.

— Нет. Но если мы перестанем шутить из-за каждой несостоявшейся смерти и каждой угрозы бюрократией, я умру со скуки.

Он дописал строчку, присыпал её песком, сдул лишнее. Песчинки засверкали золотом и исчезли, не долетев до стола. Чернила закрепились на плотном сероватом листе бархатными размашистыми буквами.

— В карте, — продолжил он, — пациент поступил в состоянии, исключающем достоверное установление личности. Лицо повреждено, речь несвязная, документов нет, сопровождающие отсутствуют. Неотложная помощь оказывается вне зависимости от личности, социального положения и принадлежности к магическому миру. Дальнейшее разглашение сведений нарушает целительскую тайну. Предполагаемое знакомство целителя с пациентом не заменяет документов, свидетелей и внятной речи самого пациента. Всё.

Розентайн всё-таки улыбнулась. Отец заметил и сразу стал серьёзнее.

— А теперь второй совет. Не путай страх с нейтралитетом.

Розентайн замерла. В коридоре кто-то уронил металлический поднос. Раздалась ругань, потом чей-то смех и приглушённое «Простите, миссис».

Эдриан ждал, пока шум уляжется.

— Ты боишься за нас, — сказал он наконец. — За дом, имя, мать, брата, за то, что однажды твой выбор придёт к нашей двери и потребует пустить его переночевать. Это разумный страх. Я сам с ним завтракаю чаще, чем с собственной женой.

— Мама была бы недовольна.

— Твоя мама часто недовольна. От этого страдают фарфоровые сервизы и моя вера в её меткость.

Розентайн опустила взгляд, улыбка на этот раз задержалась дольше.

— Так вот, — Эдриан постучал пальцем по письму, — бояться можно, Роз. Иногда — нужно. Мы же не Блэки, Мерлин прости. Но не строй на страхе все свои решения.

Письмо сложилось само, запечаталось серым воском. На печати выступила ласточка: крылья сомкнуты, клюв направлен вниз. Эдриан взял конверт двумя пальцами.

— Ты можешь лечить кого угодно. Спасать кого можешь. Прятать имя пациента, если это действительно вопрос его жизни, а тем более твоей. Но в тот день, когда ты сделаешь ещё один шаг — передашь сообщение, поднимешь палочку, откроешь дверь не как целитель, а как Розентайн Арджент, — будь честна хотя бы с собой.

— В чём?

— В том, что это уже не просто медицинская необходимость.

Она долго молчала. Потом сцепила руки на столе, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

— А если я не знаю?

Отец посмотрел на неё иначе. Мягче, как тогда, когда она в семь лет разбила витражное окно в его библиотеке и три часа сидела под столом, уверенная, что её отдадут на воспитание гоблинам.

— Тогда узнаешь позже.

Розентайн усмехнулась, но вышло слабо.

— Это третий совет?

— Твоя мать назвала бы это… — он прочистил горло, — впрочем, неважно.

Он поднялся. Пальто в кресле встрепенулось, словно проснулось, и само легло ему на плечи. Тёмная ткань расправилась без единой складки. Эдриан застегнул одну пуговицу и подошёл к двери.

У порога остановился.

— И ещё, Роз.

Она уже знала, что именно сейчас последует самое неприятное.

— Да?

— В следующий раз, когда решишь рискнуть нашей фамилией из-за мужчины, сначала убедись, что делаешь это не ради девочки, которая так и не простила ему выпускной бал.

Розентайн медленно подняла голову. Даже за дверями кабинета стало унизительно тихо.

— Это было лишнее.

— Да, — он провернул медную ручку, — но точное.

Дверь закрылась за ним без щелчка. Розентайн осталась сидеть за столом с картами пациентов, чашкой чая с вечера и маятником, который не прекращал свой ход.

Первая ласточка коснулась второй. Удар ушёл дальше. Последняя раскрыла крылья.

— Мама всегда говорила, что от мужчин одни проблемы, — пальцы вслепую достали флаконы с зельями из ящика стола.

Самое неприятное на вкус — горькое, с островатым послевкусием бодрящее зелье — было выпито первым. Розентайн почти не поморщилась: вкус был уже привычным. Следом — два восстанавливающих, без островатого привкуса, но всё ещё отвратительных на вкус.

Через минуту тело обдало неприятным жаром, щёки горели, бешеный стук сердца заглушал эмоциональный разговор в коридоре. В глазах на мгновение потемнело, а руки, вцепившиеся в ткань юбки, перестали ощущаться как собственные. В следующую секунду всё отпустило так же резко, как и началось.

Розентайн Арджент медленно вдохнула полной грудью и наконец решилась посмотреть на отражение в зеркале. Причёску пришлось сразу же переделать, а лицо, покрывшееся липким холодным потом, — умыть. Даже зелья не смогли полностью убрать тень под глазами. Только щёки до сих пор были румяными от эффекта зелий и особенно выделялись на фоне бледных губ.

Стрелки часов показали половину восьмого, хлопки аппарации домовиков слышались всё чаще. Административный обход уже дышал в затылок. И, судя по утру, делал это с явным удовольствием.

За дверью прозвучало:

— Целительница Арджент? Административный обход.

Розентайн закрыла ящик стола коленом и поднялась. День, видимо, продолжал портиться.