Последнее приключение. (гет)

* * *

—... Приветствую вас альфа, мы ждали вас. — морда Ково сморщилась в приветствии, его единственный здоровый глаз сверкнул, как осколок кремня. Его бока резко вздымались, но волк сделал глубокий вдох, и его дыхание стало неглубоким, хриплым и пропахшим инфекцией. Алу вздрогнула, её когти впились в замёрзшую землю. Три года пролетели в мгновение ока: Ково стоял на страже у её больного тела в логове, Ково рычал, отвергая вызов Сильверфанга, когда он вызвал его на бой и как Ково исчез в метели после того, как работорговцы забрали их альфу.

Волчица яростно затрясла головой, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей, силясь прогнать наваждение. Призрачный запах обмороженной шерсти застрял в её ноздрях — этот невозможный мускусный аромат зимних бурь и сосен, израненных молниями. Белого волка здесь быть не может. Не после трёх зим, погребённых под лавинами снега.

— К-как, ты же... — голос волчицы дрогнул, на её глаза навернулись слёзы — Ты же...

— Умер? — насмешливо уточнил Ково, его разорванное ухо дёрнулось в сторону затенённого основания сторожевой башни, где цепи звенели о замёрзшую землю. В его оставшемся глазу читалось предупреждение, от которого у волчицы побежали мурашки по коже. Она резко вдохнула, уловив правду в запахе под его облезлой шерстью: старая кровь, да, но пронизанная чем-то более мерзким — жирным запахом ошейников, слишком долго остававшихся на потных шеях. Они ещё некоторое время смотрели друг на друга, после чего волчица бросилась вперёд, заключив белого волка в объятья.

— Как приятно видеть тебя живым. — тихо произнесла она, роняя слёзы на его шерсть — А как?..

— Как остальные? — В здоровом глазу Ково мелькнуло что-то вроде веселья, когда когти Алу впились в его плечо. Некоторое время они стояли молча, Балто не стал им мешать, вернувшись к наблюдению за башней. Наконец они разорвали объятья.

—Бак ещё жив. — прохрипел белый волк, едва слышно прошептав последние слова. Уши Алу дёрнулись — она не успела спросить о Баке первой. Белый волк резко выдохнул через нос, и между ними поднялся столб инея.

— Всегда знал, что ты спросишь о нём последней — усмехнулся раненный волк, ухмыльнувшись. Плечо вернувшегося Балто упёрлось в бок дочери, пока Ково продолжал говорить, его голос звучал как шелест ветра в сухих ветвях.

— Тоджо возглавляет сопротивление в восточных долинах. Использует свой небольшой размер, чтобы ускользать от патрулей. — сильный кашель сотряс тело старого волка, но когда он поднял голову, его глаза вспыхнули неожиданным теплом. — Твоя маленькая тень, Кида... Она передает сообщения между кланами. Быстро, как всегда — может быть, даже быстрее, после клеймения. — У Алу перехватило дыхание. Клеймение. Это слово ударило её как камень в живот. Разорванное ухо Ково дёрнулось в сторону сторожевой башни, где звенели цепи.

— Часть наших находиться в плену гарнизона, как например Сара... не беспокойся, она жива, — поспешил заверить её он, прежде чем она успела задать вопрос. — Работает при кухнях гарнизона. Иногда ворует дополнительные пайки для щенков в загонах — его морда нахмурилась, когда он что-то вспомнил — Даже делится с детёнышами людей, заключение не выбило из неё добро.

Имя целительницы всплыло в голове Алу, словно пузырь в густом сиропе — Мара. Она открыла рот, чтобы задать вопрос, но Ково уже кивнул, готовясь ответить.

— Мара... Мара ухаживает за больными в шахтах. Её не приковывают цепями — слишком много людей умерло бы без её припарок и лечебных настоек, будто врачей у них нет. — морда белого вытянулась в усталой подобии улыбки. — Все ещё находит способ спорить с охранниками о дозировке и у неё даже получается...

Когти Балто впились в землю, пока Алу колебалась, произнося очередное имя. Имя того, чьё имя уже всплывало в разговоре, между ними повис вздох Ково.

— Бак, — пробормотал Ково, в его глазах мелькнуло что-то среднее между гордостью и болью. — Он... его отправили на бойцовскую арену после предательства Сильверфанга. Ожидали, что он сломается... наивные— старый волк презрительно фыркнул. —Теперь комендант платит вдвое больше, чтобы выставить его против свежего мяса.

Когти Алу снова впились в промёрзшую землю, когда она принюхалась , следуя по меткам запаха, прослеживая их среди сосен — три параллельные царапины на коре, клочок шерсти, зацепившийся за веточки, едва заметный след трехногой походки в грязи. Каждый знак трепетал в её груди, словно второе сердцебиение. След стаи вёл на запад, прочь от зловония железа и отчаяния, исходящего от сторожевой башни, к гранитному выступу, где ещё текли незамерзшие зимние источники.

Трое волков отступали прочь от башни, морда Балто коснулась плеча дочери, благословляя её, когда они остановились под дубом, поражённым молнией. Его тепло разлилось по её опалённой шерсти, успокаивая дрожь в больной ноге.

— Иди дочь, найди стаю. — пробормотал он, его дыхание встало туманом между ними. — Я разведаю башню. — его морда метнулась к сгорбленной фигуре Ково, где старый волк присел в тени гниющего пня, его единственный здоровый глаз был прикован к лагерю работорговцев.

Алу замерла, в горле встал ком. Зубы Балто слегка прикусили её ухо — не совсем укус, но достаточно близко, чтобы ужалить.

— Твоей стае нужен вожак, дочь. — прорычал он низким голосом. Невысказанная правда вибрировала между ними: её не было три зимы. Три зимы предательства Сильверфанга, цепей работорговцев, щенков, худеющих в тайных логовах. Её хвост яростно хлестнул бок.

— Они поддерживали свежесть твоей метки запаха. — рыкнул Ково, прорезая напряжение, его голос был похож на шелест ветра в опавших листьях, но в глазах мелькнуло неожиданное тепло — Даже молодые особи знают след твоих лап. — слова Ково повисли в ледяном воздухе, словно застывшее дыхание. Когти Алу вцепились в промёрзшую землю — прошло три зимы, а стая продолжала разносить её запах по ветру. Осознание сжалось в груди, острее любого клейма. Балто толкнул её в плечо, его тепло проникало сквозь шерсть там, где всё ещё пульсировали ожоги.

— Иди. — повторил он теперь тише. Его взгляд скользнул к нависающей тени сторожевой башни. — Я найду Дженну. Обещаю. — Балто скрылся в тенях, ветер доносил из гарнизона лязг цепей, звук был подобен скрежету зубов по костям. Алу замерла, её больная нога дрожала — не от боли, а от воспоминаний о стальных зажимах и смехе Сильверфанга. Разорванное ухо Ково дёрнулось в сторону гранитного выступа, где всё ещё текла чистая родниковая вода.

— Бак ждёт. — прохрипел он — Я сказал ему, что либо верну тебя, либо не вернусь вовсе. — ветер изменил направление, и запах сосновой смолы и ржавого железа донёсся прямо до расширенных ноздрей Алу. Разорванное ухо Ково снова дёрнулось в сторону сторожевой башни — безмолвное предупреждение. Позади них зазвенели цепи, когда еще одного пленника погрузили в повозку работорговцев. Плечо Балто упёрлось в бок альфы, поддерживая её .

— Иди. — прошептал он, ненадолко возвратившись из теней в последний раз, его дыхание согревало её опалённую шерсть. Алу резко выдохнула через нос, разбрасывая иней между лапами. Три зимы. Три зимы шрамов, стали и бегства. Её когти напряглись, впиваясь в замёрзшую землю. Здоровый глаз Ково сверкнул в полумраке, ожидая. Волчица кивнула, соглашаясь идти за Ково.

Запаховые метки вели их сквозь сосновый лес, словно хлебные крошки — три царапины на коре, клочок белой шерсти, зацепившийся за колючки, едва заметный след от трехногой походки в грязи. Больная нога волчицы дрожала, когда она следовала за сгорбленным силуэтом Ково, её нос дергался от смешанного мускусного запаха хвои и сосновой смолы. Ветер не доносил ни звука, кроме скрипа ветвей и далекого шума воды по камням. Ково остановился под дубом, израненным молнией, его разорванное ухо дёрнулось в сторону гранитного выступа впереди. У Алу перехватило дыхание. Здесь густо витал запах стаи — не застоявшиеся следы прошедших мимо, а живой мускус волков, отдыхающих на земле. Её когти впились в замёрзшую землю, когда она пересчитала свежие следы лап, опоясывающие питаемый родником пруд: восемь отчётливых шагов, один слегка волочащийся по земле. Старая травма Бака. Алу осторожно присела за расколотой молнией сосной, раздувая ноздри и осматривая гранитный выступ. Между деревьями мелькнуло движение — вспышка белой шерсти, подёргивание уха. Её стая. Дыхание перехватило, но она заставила себя повернуться к сгорбленной фигуре Ково. Рёбра старого волка резко прижались к его свалявшейся шерсти, дыхание было неглубоким и хриплым, с запахом инфекции и старой крови. Внезапно её охватила догадка и она резко повернулась к сопровождающему.

— Как?.. — вопрос волчицы прозвучал грубее, чем она хотела. Она резко дёрнула мордой в сторону далекой сторожевой башни, где цепи все ещё звенели о замерзшую землю.

— Ты сказала, что Бак был в бойцовых ямах. — её ноги напряглись на потрескавшейся от мороза земле. —Комендант не позволяет бойцам уходить безнаказанно. Как он сбежал?— у Ково дёрнулось ухо от вопроса Алу, его здоровый глаз сверкнул чем-то средним между гордостью и болью, когда он резко выдохнул через нос.

—Он и не убежал. — прохрипел он, слегка опустив голову. Слова повисли в морозном воздухе, словно туман. —Он упал. — шерсть на загривке Алу встала дыбом. Она вспомнила последний бой Бака — тот, что случился перед тем, как его забрали работорговцы: как он позволил более молодому волку нанести первый удар, изучая движения лап юнца, прежде чем разделаться с ним тремя точными выпадами. Бак никогда не падал. Во всяком случае — не иначе как по собственной воле, а Ково продолжил.

— Тридцать семь побед подряд. — выдохнул он, его губы изогнулись в усталой подобии улыбки, его взгляд скользнул к гранитному выступу, где между застывшими во льду камнями бурлила родниковая вода — В тридцать восьмом бою он позволил какому-то перекормленному гарнизонному громиле прижать его к земле. Играл как сломленный, побеждённый, и они купились альфа, и это самое главное. Комендант продал его за дёшево шахтерам. Решил, что он потерял свой характер, что он больше не нужен. — плечи Ково ссутулились под весом старости и боли.

Ветер изменил направление, донося с выступа запах волчьего мускуса и раздавленного можжевельника. Больная нога Алу дрогнула — не от боли, а от внезапно возникшего перед её глазами образа: Бак, свернувшийся калачиком в грязной соломе, его золотистые глаза потускнели, как грязь, а стражники насмехались над ним. Тот Бак, которого она знала, скорее бы перерезал себе горло, чем подчинился.

—Он и не сломался Алу. Он позволил им думать, что сломался. — хриплый голос Ково прорезал ледяной воздух, в его глазах блестело что-то свирепое и гордое — Он ждал возможности для побега и такая возможность представилась, когда в шахте случился обвал. Вынес семнадцать щенков на спине сквозь падающие камни... но он смог добиться главного. — морда старого волка нахмурилась от повисшего в воздухе вывода. —Комендант до сих пор думает, что он мертв, что он похоронен под колымским снегом и камнями. — всё-таки пояснил он, поняв, что его альфа не поняла намёка. Когти Алу впились в землю. Это уже было похоже на Бака — того самого волка, который когда-то тащил тушу лося в гору сквозь метель, потому что щенки были голодны. Она резко вдохнула, уловив правду под облезлой шерстью Ково: никакой лжи, только едкий привкус обморожения и старой крови.

Уши старого волка дёрнулись — безмолвный сигнал. Больная лапка Алу дёрнулась, едва не уронив её в снег, когда она проследила за его взглядом в затенённую расщелину гранитного выступа. Там мелькнуло движение — не нервные рывки добычи, а целенаправленное движение хищника, застывшего на месте. В соснах вился запах: мокрый камень и старая кровь, смешанные с чем-то до боли знакомым — мускусным теплом шерсти норы после долгой охоты.

Фигура, вынырнувшая из расщелины явно хромала, правая передняя лапа слегка волочилась по земле, где старая рана от копья так и не зажила до конца. Золотистые глаза Бака блестели в полумраке, морда была испещрена свежими шрамами, которых не было три зимы назад. У Алу перехватило дыхание. Теперь он был худее, чем при последней встрече, его ребра были видны под шерстью, но его осанка — подбородок высоко, плечи расправлены — осталась прежней.

— Б... бак. Я так рада тебя видеть. — хвост Алу дважды резко взмахнул — стремительными рывками — и она сделала быстрый шаг к Баку. Боль в больной ноге почти не ощущалась; всё, о чем она могла думать, это как зарыться мордой в его густой воротник, вдыхая знакомый запах сосновой смолы и старого снега, прилипшего к его шерсти. Её мышцы напряглись, готовые к прыжку… когда что-то маленькое и невероятно быстрое врезалось ей в зад с силой камнепада. Волчица взвизгнула, когда зубы вцепились ей в загривок, крошечные лапки забились в позвоночник, пока нападавший толкнул её вниз, заставив скользить по замёрзшей листве. Высокое, знакомое рычание вибрировало в шерсти на её шее. Вес нападавшей был ничтожным — едва больше веса щенка, — но этого хватило, чтобы Алу рухнула носом в иней. Горячее дыхание обдало её затылок, а крошечные зубы с яростной решимостью вцепились в её загривок. Ноздри наполнились запахом — острым, как молния, диким, как талая весенняя вода — его невозможно было спутать даже после трёх зим.

—К-Кида?— голос волчицы дрогнул на этом имени. Маленькая волчица, цеплявшаяся за её спину, замерла на полу-вздохе, а затем отпустила её с возмущённым фырканьем.

Лапы Киды вцепились в позвоночник Алу, когда та, отпрыгнув, приземлилась в облаке снега и яркого негодования.

—Три зимы! — уши маленькой волчицы прижались к голове, морда сморщилась в оскале, обнажив каждый острый как игла зуб — Три зимы мы ждали тебя, чувствуя запах твоей крови на ветру и не зная… Где ты была, когда была нужна нам альфа! — её речь сорвалась в обиженное рычание, когда она снова бросилась на Алу, на этот раз целясь в её передние лапы и снова уронив волчицу в снег.

Алу не успела опомниться, как зубы Киды вцепились ей в запястье — не настолько сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно крепко, чтобы прижать. Маленькая волчица дрожала, прижавшись к ней, её ребра тяжело вздымались от прерывистого дыхания, пахнущего раздавленным можжевельником и старым страхом. У волчицы перехватило дыхание. Кида была самой маленькой из рождённых щенков, настолько маленькой, что могла свернуться калачиком в углублении лапы Бака во время бури. Теперь на её морде были свежие шрамы, говорившие о битвах, которые происходили в отсутствие их альфы. Кида дрожала, но её зубы снова сжали запястье волчицы, давление колебалось между упреком и отчаянным утешением. Алу опустилась на потрескавшуюся от мороза землю, оказавшись на одном уровне с маленькой волчицей.

— Две тысячи семьсот тринадцать дней, — пробормотала она, и эта цифра застряла у неё в горле, как гравий. Хватка Киды ослабла — ровно настолько, чтобы Алу смогла вывернуть запястье и прижать их лбы друг к другу в старом приветствии. — Я считала каждый восход солнца. Прости, что не смогла... — Алу не успела договорить, когда маленький волчок замерла. Волчица почувствовала, как дыхание Киды сорвалось в месте где их шерсть переплелась — это крошечное застывшее дрожание перед тем, как прорвалась плотина. Кида всхлипнула и её мордочка впилась в обгоревший воротник Алу, передние лапы заскребли по груди альфы, словно она пыталась забраться ей в грудную клетку, по её морде заструились слёзы радости и облегчения. Алу инстинктивно свернулась калачиком вокруг неё, её дыхание стало прерывистым. Она забыла, как пахнет Кида — не только можжевельником и железом, которые ощущаются сейчас, но и едва уловимым запахом раздавленных папоротников и молочая, который все ещё оставался на ней после всех этих зим.

Вес маленькой волчицы был почти невесомым, когда она устроилась на груди Алу, но удар сдавил ей ребра сильнее любого капкана. Разведчица стаи сильно дрожала, её дыхание было быстрым, влажным, согревая опалённую шерсть своей альфы. Из горла Киды вырвался пронзительный скулеж — тот же звук, который она издавала щенком, когда гром сотрясал логово. Язык Алу автоматически скользнул по её макушке, ощущая вкус соли, сосновой смолы и металлический привкус свежих шрамов.

Тень Бака упала на них раньше, чем его запах — старый мускусный аромат тундрового мха и тепла логова, смешанный с более свежими нотами крови и влажного камня. Его передняя лапа слегка волочилась по земле, когда он присел рядом с ними, старая рана от копья натянулась. Ноздри Алу расширились от кислого запаха инфекции, прилипшей к ране. Три зимы назад это она неулюже зашивала эту рану паутиной и тысячелистником. Теперь она гноилась без лечения.

— Б-бак. — выдавила Алу, попытавшись прижаться к волку, стараясь не тревожить всхлипывающую Киду, её нос дёрнулся, когда она прижалась ближе к раненой передней лапе Бака, резкий кислый запах инфекции ударил ей в ноздри.

— Твоя лапа, — пробормотала она, мордочка зависла над опухшим суставом. Старая рана явно открылась снова — и не один раз — с рваными шрамами, расходящимися от первоначального удара копьем, словно трещины в тонком льду — Выглядит очень плохо.

— Ерунда. Мои древки итак не обеспечивают мягкой опоры. — прорычал Бак, намеренно медленно разминая когти, от этого движения сухожилия под спутанной шерстью сместились, его голос был грубее, чем помнила Алу, изношенный, как речные камни после трёх зим криков над обрушающимися туннелями.

Язык волчицы скользнул по распухшему суставу Бака, ощущая металлический привкус старой крови под инфекцией, но продолжая упорно вылизывать гной.

— Как давно Эрику похитили?— вопрос прозвучал грубее, чем она хотела — когда она поймала себя на том, что хотела сказать *Мара*, но всплыло имя действующей целительницы стаи на момент её захвата , запечатлевшееся в её памяти из детских сказок. Целительница, которая вылечила рану от первого предательства Сильверфанга на её ноге.

Уши Бака слегка дёрнулись — всего один раз — прежде чем успокоиться.

—Мара. — мягко поправил он, его дыхание было похоже на пар между паровыми котлами, когда волк недовольно поморщился — Эрика была её бабушкой, она и передала ей знания, что же по Эрике... Умерла она. Прошлой зимой, когда до нас добрались работорговцы. Она сражалась до конца. — его золотистые глаза метнулись к Киде, которая неестественно замерла на груди Алу. — Мара же попалась раньше и уже два года держится в этих проклятых шахтах, хотя перед побегом я слышал, что её перевели в лазарет гарнизона. Насколько нам известно, она до сих пор там. — его когти впились в замёрзшую землю. — Последний волк, которому удалось приблизиться к гарнизону ближе расстояния выстрела, сказал, что у неё под присмотром четыре щенка, которые работают в травяных садах.

Когти Киды впились в шерсть Алу, словно крошечные иголки — наполовину угроза, наполовину отчаянный якорь.

— Мара научила меня основам лечебной магии, а Эрика основам традиционного врачевания. — прошептала маленькая волчица, прижавшись к груди Алу и вытирая об неё слёзы. Её голос утратил прежнюю ярость, сменившись чем-то хрупким, как тонкий зимний лед. — Прежде чем они покинули нас: одну повели по железной дороге в гарнизон, вторую сразила пуля. — и снова всхлипнула, в её голосе слышалась непподельная боль, Алу сочувственно ткнула её носом.

— Ты же знаешь, что это значит... — пробормотала малышка между всхлипами, язык Алу замер, едва коснувшись инфицированной раны Бака. Слова прозвучали как камни — песни Эрики и Мары о ранах были священными и передавались только тем, кто считался готовым. То, что Кида узнала их, означало, что одна целительница знала, что погибнет, а её внучка попрусту не ожидала вернуться из плена. Ухо Бака дёрнулось в сторону далекой сторожевой башни, где все ещё звенели цепи. Его молчание говорило больше, чем любое рычание.

Язык Алу в последний раз скользнул по воспалённой ране Бака, прежде чем поднять морду. Запах инфекции остался на ее нёбе — кислый и металлический, как у ржавых ловушек, слишком долго оставленных под дождем.

— Мой отец разведывает сторожевую башню. — прошептала она на ухо Баку, её голос был едва громче ветра в соснах. — Если Дженна там...

Кида напряглась, прижавшись к её груди. Когти маленького волка вонзились глубже, вызывая волну тепла в местах проколов.

— Человек? Я помню одну человеческую бабушку с таким именем. — в её шепоте звучало то же самое недоверие, что и у Алу, когда Балто впервые произнес это имя — как будто сама мысль о том, что двуногое существо имеет значение, была чем-то более шокирующей, чем три зимы разлуки.

— Не человек — собака. — поправила разведчицу волчица , неожиданно погрубев на этом слове. — Старый друг Балто. Моя мать. — признание показалось ей странным на вкус — три зимы она тщательно избегала этой правды, даже в собственных мыслях. Когти Киды слегка втянулись, давление ослабло, сменившись чем-то средним между шоком и неохотным пониманием. Маленькая волчица резко выдохнула через нос, раздувая забившую ей нос шерсть Алу в явном знаке недоверия.

— Номская ездовая собака? Которая сибирская лайка? — недоверчиво прошипела она, прижимая уши к голове. — Та, о которой говорил Сильверфанг, она... — лапа Бака с нарочитой силой опустилась между ними, прервав слова Киды на полуслове. Золотистые глаза старшего волка метнулись к раненной ноге Алу — той самой, которую старая женщина зашила за несколько месяцев до предательства Сильверфанга. Воротник волчицы ощетинился от невысказанного вопроса в его взгляде. Она никогда не рассказывала им о человеческих пальцах, которые завязали эти швы, о том, как тупые ногти аккуратно срезали инфицированную плоть от раны.

Ветер изменил направление, донося запах сосновой смолы и старой крови с раненой ноги Бака. Ноздри Алу расширились — под слоем инфекции она уловила ещё что-то: дым можжевельника и едва уловимый запах кожи упряжи и саней. Запах её матери, оставшийся на шкуре Бака после всего произошедшего. Осознание этого поразило волчицу, словно речной камень в рёбра — она была так сосредоточена на запахе Дженны и тепле воссоединения стаи, что забыла об одной оставшейся нити... и одном незавершённом деле. Её когти напряглись на замёрзшей земле, оставляя глубокие борозды на замерзшей почве.

— Где Сильверфанг? — Слова прозвучали резче, чем она хотела, морда её сморщилась при произнесении имени. — У меня к нему есть незаконченное дело.

— Не важно. — грубо отмахнулась Кида напрягшись и ещё сильнее прижавшись к её груди. Когти маленького волка снова впились в шерсть Алу — на этот раз не от злости, а скорее от страха. Ухо Бака дёрнулось в сторону далёкой сторожевой башни, где всё ещё звенели цепи. Его молчание натянулось между ними, словно растяжка.

— Тебе он не нужен. — рыкнул Бак, его

золотистые глаза потемнели до янтарного цвета в последних лучах ушедшего дня, его морда нахмурилась, когда он понял, о чём она спросила.

— Так стоп! Сильверфанг? Будь он проклят. — ругательство сорвалось с его губ, словно испорченное мясо. — Теперь он питомец коменданта. Носит ошейник с выбитым на нём званием, мразь. Но до него не добраться... если конечно ты хочешь жить. — его коготь провел линию по своему горлу, указав на намеренный след от слишком туго затянутого поводка.

Кида вздрогнула, прижавшись к груди Алу. Дыхание маленькой волчицы прерывалось учащённо, её рёбра трепетали, как у пойманной птицы.

— Он выбирает, какие щенки отправятся на восток — прошептала она. В её словах пахло желчью и давним ужасом. — Он сообщает работорговцам, кто из них слишком яростно сопротивляется. — зубы Алу резко щёлкнули друг о друга, когда дрожь Киды усилилась, прижавшись ещё сильнее к её груди. Дыхание маленькой волчицы прерывалось, её когти с бешеной скоростью впивались в кожу старшей волчицы. Алу прижала морду к воротнику Киды, вдыхая запах страха и можжевельника, пока её собственное рычание не пронзило их. — Горло Сильверфанга разорвётся до конца зимы, — пообещала она, и эти слова обжигали ухо Киды. — Не быстро. — от обещания альфы Кида вздрогнула, но её дыхание немного выровнялось, когда язык Алу скользнул по её макушке. Тень Бака сдвинулась рядом с ними, его раненая нога потянулась к гранитному выступу, где между пронизанными льдом скалами скапливалась родниковая вода.

—Разведчики из Джуно приходили прошлой осенью, посмотреть что тут происходит. — прорычал он, его когти оставили на замёрзшей земле пять параллельных царапин, говоривших о разочаровании, более древнем, чем шрамы на его морде. — А потом... потом мы нашли братские могилы к западу от гарнизона этой проклятой шахты.

— И правительство ничего не сделало?— голос Алу дрогнул, словно трескавшийся лёд, её когти вонзились в замерзшую землю, оставляя глубокие борозды рядом с отметинами Бака. Между ними поднялся запах оттаивающей грязи — резкий и металлический, как кровь на свежем снегу. — Убийство сотрудников разведки из столицы штата — это серьезное преступление. — Бак поморщился от её наивности, его золотистые глаза отражали угасающий свет, два омута расплавленной ярости. — Печать губернатора была на приказах о казни. — прорычал он, голос его огрубел от трёх зим криков над обрушающимися шахтами. — Я нашёл его в кармане мёртвого солдата возле шахт. Разведчики отбивались, но не смогли. Помощи от людей не будет. — после его слов Алу замерла, открывая и закрывая рот, её когти впились ещё глубже в замерзшую землю, а слова Бака оседали между ними, словно камни. Печать губернатора — та самая рука, которая подписывала помилования для волчьих кланов после великих пожаров, — теперь ставила отметки на приказах о казни. Её мысли метались по полузабытым нитям: офицеры Толмачёво, хвастающиеся за выпивкой, разорванное платье сестры Петра на мельнице, признание дезертира, принявшего решение покончить с собой . Все эти нити вели обратно к колымским шахтам.

Кида прижалась к её груди, её маленькие когти впивались в опалённую шерсть Алу.

— Государственные следователи приехали только с наступлением оттепели. — прошептала маленькая разведчица, её дыхание пахло раздавленным можжевельником и старым страхом. — Остались ровно на три дня. Они ели гарнизонную еду, альфа, пили его спиртное… — её мордочка нахмурилась. — А потом они ушли, назвав произошедшее трагическим недоразумением. Погибли хорошие люди, а они...

Когти Бака впились в замёрзшую землю, оставляя свежие следы рядом с когтями Алу.

—... Они называли это „необходимым истощением“. — прорычал он, в его словах чувствовался запах старой крови и железа, его золотистые глаза метнулись к далекой сторожевой башне, где свет факела мерцал в сгущающихся сумерках. — Те же слова, которые они использовали, когда отбраковывали слабых щенков... и некоторых людей.

— Я не слабая. — обижено прошипела Кида, приняв замечание Бака на свой счёт, ещё сильнее впившись в грудь Алу — крошечные точки тепла, где позже могла развиться инфекция. Морда маленькой волчицы сморщилась. — Я просто достаточно маленькая, чтобы проскользнуть между прутьями. — её дрожь усилилась, рёбра затрепетали, как у раненой добычи. — Сильверфанг указал им, какие логова нужно грабить. — Бак извиняюще ткнул носом разведчицу в бок, успокоив, а Алу прислушалась и принюхалась.

Запах горящей смолы доносился со сторожевой башни, настолько резкий, что у Алу навернулись слёзы. Кида напряглась, прижавшись к груди — не от дыма, а от внезапной смены позы Бака. Его раненая нога дрожала, когда он поднимался, его золотистые глаза были устремлены на опушку леса, где из тени показалась тёмная фигура Балто. Его шерсть встала дыбом от напряжения, его морда была покрыта свежей кровью, которая не принадлежала ему.

— Четверо охранников повержены. — прорычал он, его дыхание затуманилось между ними. — Пятый бросился бежать — прямо к гарнизону. Скоро они будут здесь. — его брюхо прижалось к земле, когда Кида заскулила, прижавшись к груди волчицы. — Заключённых перевезут на рассвете. Приковывают цепями к повозкам, направляющимся на восток.

Когда Алу поднималась, её когти царапали гранит, её больная нога дрожала под тяжестью тела. Ноздри наполнил запах сосновой смолы и влажной шерсти — восемь волков теперь толпились вокруг питаемого родником пруда, их дыхание парило в морозном воздухе. Слишком мало. Она повернулась к Баку, его золотистые глаза отражали свет факелов с далёкой сторожевой башни. — Вдесятером мы не справимся с гарнизоном. — пробормотала она, голос её охрип от трёх зим молчания. — Придут ли соседние стаи? И если придут… — её горло сжалось от невысказанного страха. — Будут ли они стоять на нашей стороне и стороне оставшихся ездовых собак?

Кида дрожала, прижимаясь к боку Алу, когти впивались в опалённую шерсть. — Мы уже пытались альфа. Речные кланы отказали нам прошлой зимой. — прошептала маленькая волчица, зарычав, в её словах пахло давним унижением и замерзшей грязью. — Они сказали, что наша родословная осквернена ошейниками.

Морда Бака сморщилась от ярости, обнажив зубы, пожелтевшие от недоедания, но не менее острые.

— Речные кланы, — прорычал он, слова дрожали от старой ярости, — едят объедки с гарнизона и называют это данью, гады. — его когти напряглись о гранит, оставляя на камне свежие белые шрамы, внезапно он вздрогнул — Горные стаи помнят, кто возглавил последнее восстание волков. Они помогут. — уши Алу насторожились. Три зимы назад эти слова заставили бы её гордо взмахнуть хвостом. Теперь же они застряли у неё в животе, как камни — она знала, чего стоили эти восстания. Запах влажной шерсти и железа усиливался по мере того, как из тени скалы появлялось всё больше волков — худощавые силуэты со шрамами, блестящими в свете факелов. Слишком мало. Всегда слишком мало.

— Горные кланы? Они слишком далеко. — Кида выплюнула эти слова, словно испорченное мясо, её когти беспокойно впивались в бок волчицы. Морда маленькой волчицы сморщилась — Алу уловила запах старого унижения, въевшегося в её шерсть, горький привкус речной грязи и отвергнутых мольб.

— Даже если они придут, они потребуют первыми выбрать добычу. Как в прошлый раз. Неприемлемо. — фыркнул Балто, поддержав маленькую разведчицу, Бак молча кивнул. Его тень тянулась по гранитному выступу, когда он, хромая, приближался к ним, его раненая нога оставляла тёмные следы на инее.

— Не добыча им нужна, — прорычал он, слова были грубыми, как скрежет камней. — Пленники. — его золотистые глаза метнулись к мерцающему свету факела сторожевой башни. — Живые. Чтобы полакомиться свежим мясом. Неприемлемо. — повторил он, мотнув головой, он хотел сказать что-то ещё, но Ково предупреждающе рыкнул, заставив всю стаю напрячься, уши Балто дёрнулись, тоже услышав шаги и обернулся в сторону выступа, где тени скапливались, словно пролитые чернила, его морда сморщилась — не от ощетинившейся шерсти Киды или приближения Бака, а от запаха, витающего в соснах: затхлый пот и железо, пропитанные чем-то прогорклым.

— Гарнизонная форма, — пробормотал он, царапая иней. — Пятеро мужчин идут по западной тропе. Вооружены. Похоже они ищут меня.

Алу вскинулась. Она узнала этот запах — непосредственная охрана шахты всегда воняла копчёной рыбой, которую они воровали из пайков заключённых. Кида вскочила на ноги, её крошечное тело дрожало, прижимаясь к боку Алу.

— Разведчики. — прошипела она, прислушавшись. Её когти впились в шерсть, вызывая мурашки тепла. — Они нашли своих мёртвых товарищей и теперь идут за убийцей. Твой отец подставил нас под удар.

— Может и так, а сейчас нам надо прятаться, и по-быстрее! — гранит заскрёб по боку Алу, когда она глубже пробиралась в расщелину, холодный камень пронизывал её опалённую шерсть. Вокруг неё стая растворилась в тенях — бежевая шерсть Киды исчезла за покрытым лишайником валуном, массивная фигура Бака растворилась в самой тёмной расщелине скального выступа. Только быстрое дыхание выдавало их, каждый выдох был призрачным клочком в ледяном воздухе.

Когти волчицы вцепились в камень, пока она наблюдала, как её стая прячется в укрытиях, после чего успокоила дыхание, стараясь дышать как можно тише.

Пять вооружённых охранников приближались — пятеро против десяти волков, полуголодных и раненых, а в её голове уже гремела цепная цепочка рабской повозки. Её взгляд скользнул по раненой ноге Бака, по дрожащим бокам Киды, по свалявшейся шерсти Балто, испачканной чужой кровью. Недостаточно. Никогда не достаточно. Ветер изменил направление, донося голоса по западной тропе — грубый смех, лязг стали, влажный звук жевания. Морда Алу нахмурилась. Гарнизон, объедающийся украденными пайками, пока их пленники голодали. Её мысли зацепились за воспоминание: сестра Петра, плачущая над пустой кладовой, старик из хижины, делящий свою последнюю репу с клеймлённым дезертиром. В её глазах мелькали человеческие лица — не только насмешки проклятой шахты, но и дочь мельника, прячущая раненого волка в своем льняном сарае, или мальчик-кожевник, перебрасывающий обрезки льна через стену гарнизона. И ужасающую судьбу, что постигла их всех... ну или почти, судьбу мальчишки и старика она не знала, но тайно надеялась, что им удалось уйти достаточно далеко, чтобы солдаты их не настигли. Выдохнув сквозь зубы волчица заставила себя сосредоточиться. Не сейчас.

Люди приближались. У неё перехватило дыхание. Осознание обрушилось на неё как удар молнии — Толмачёво правил страхом, но кровь этой земли текла глубже, чем его кнуты. Эти горы несли шрамы, более древние, чем любой гарнизон, истории, переплетавшиеся между поколениями, помнившими времена, когда волки бродили на свободе. Её когти царапали гранит. Стоит ли рисковать? Плечо Балто прижалось к её плечу, согревая её опалённую шерсть. Его морда повернулась в сторону голосов — теперь ближе, сапоги хрустели инеем.

— Идеи? — в его шёпоте чувствовался запах железа и сосновой смолы.

Ухо Алу дёрнулось в сторону приближающихся голосов — теперь достаточно близко, чтобы различать отдельные шаги, хрустящие по инее. Их оказалось гораздо больше чем они думали. Они шли пятью группами, неравномерно расположённых на местности. Алу прислушалась. Большинство охранников были пьяны или слишком неосторожны. И не одного солдата. И то, и другое и даже третье играло им на руку. Она медленно выдохнула, наблюдая, как её дыхание, белое от пара, сворачивается между стенами гранитной расщелины. В её голове созрел план, осталось только его реализовать...