Осколки клана Учиха (джен)

Дни летят так быстро, будто кто-то просто перематывает часы вперёд, а продвижение слишком малое. По итогу решила сократить тренировки с Харукой, которая обычно ждёт меня у ворот, — одного раза в субботу достаточно. По правде говоря, тренировки с ней бесполезны для меня, но… Рядом с ней я расслабляюсь — душой и телом. Её лёгкая болтовня — услада для ушей, хоть что-то помимо уроков и тренировок. Она хорошая подруга, сирота, правда, но это ничуть не уменьшает её стараний. Для меня она стала спасением. Простая девочка, просто живая и «настоящая».

Иногда ко мне заглядывает Микото-сан с Саске. Она немного разговаривает со мной, спрашивает о самочувствии, не нужно ли чего. Иногда вижу Итачи в толпе — одного или с Шисуи. Всегда приветствую кивком и иду дальше по своих делам. Мы не стали близки, просто стали замечать друг друга. А его шифр, если обобщить, — строчка благодарности за заботу о брате и то, что младший Учиха действительно счастлив нашему общению, но это несущественно, сейчас важнее вернуть книги в библиотеку, а то тетя Маюри уже щурится когда я беру надом очередной свиток не вернув прошлые книги и свитки.

За все это время мне довелось лишь раз увидеть родителей. Мы даже толком не провели время: они вернулись вечером, утром я ушла в академию, в ночь того же дня их снова вызвали. Зря я опасалась, что они заметят подмену, — они ничего не заметили… Немного даже грустно. Ведь Микото-сан заметила, что я стала немного другой, — благо отмахнулась, мол, влияние в академии а родные родители этого тела... Ладно уж. Микото-сан, кстати, знала, что каждую субботу Хикару ждёт меня у ворот, и сказала, что я могу впускать её на клановый полигон — самый крайний и дальний, почти у самого входа в имение. Им никто не пользуется, но полигон для тренировок и простые поляны — это совсем другой уровень. Хикару была в полном восторге.

Вечер. Ночь. Озеро.

Солнце садится. Дети уходят домой. Я остаюсь.

Шаг. Шаг. Шаг. Плюх.

Снова. Шаг. Шаг. Шаг. Плюх.

Одежда вся мокрая и неприятно липнет к коже. Тело продрогло. Вода заливает глаза. Но я упрямо выхожу и начинаю заново.

Наступает ночь, полигон освещает только луна. Тени от веток качаются на земле, где-то вдалеке ухает сова. Становится холодно, но я игнорирую.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Плюх.

Мне удалось полностью перейти озеро, но когда решила развернуться — снова упала…

Со вздохом выходу на тот же берег и просто падаю на землю смотря в звёздное небо. Дыхание тяжелолон, руки холодные, каждая мышца ноет.

Как же тяжело жить в таком мире. В моём мире я таким не занималась. Было что-то похожее… Уже и не вспомню, но не так серьёзно. Я заставляю себя встать на ноги на дрожащие ноги. Надо — ради выживания.

Ещё один подход. Потом ещё. И ещё.

Глубокая ночь.

Еле доползла до дома. Няня уже спит, оставив на кухне холодный ужин под полотенцем. Механически жую рис, не чувствуя вкуса, принимаю душ и падаю на футон.

Сознание выключается за секунду. Единственное, что я успела, — пожалеть себя. Разве как попаданка я не должна была быть гением, который увидел — и сразу повторил?

Ночь пролетела незаметно и беспокойно. Иногда такое происходит, когда совсем истощаешься. Я как будто начинаю слышать звуки ударов, какой-то голос, шёпот или даже крики, но утром неизменно просыпаюсь с чувством опустошения.

— Азуми-чан! Вставай! В Академию опоздаешь!

Голос няни звучит как-то отдалённо, словно сквозь толщу воды. Не могу пошевелиться. Всё болит. Руки не поднять. Ноги ватные. Я хочу умереть…

— Больно… — тихий шёпот моего голоса, а потом я чувствую, как тело само по себе садится и прикасается к лицу. Что за? — наконец-то…

— Азуми-чан! — в этот раз голос няни прозвучал как кунай, вливаясь в сознание. Дрёма моментально слетает, и я замираю с распахнутыми глазами.

Когда я села? Первое, что я вижу, — своё отражение в зеркале: удивлённые глаза, рука на лице и… радостная улыбка? Уголки губ тут же опускаются, чувствуя странный микс из горечи, раздражения, удивления, непонимания и недовольства.

— Азуми? — по спине бежит холодок. Только что… Только что не я управляла своим телом.

— Встаю, — голос хриплый, надрывный, почти не скрывающий мой ужас. Если это была не я, то кто? Я впервые задумалась об одном вопросе… А где настоящая Азуми?

Встать — это громко сказано. Мне буквально пришлось выползать из-под одеяла на четвереньках, кое-как добиралась до умывальника и плещу ледяной водой в лицо.

В зеркале — девочка с чёрными кругами под глазами, бледная как смерть, и глаза полны ужаса. На секунду мне мерещится, что в зеркале лицо выражает другое — злость.

Я? Или… есть кто-то ещё?

— Ты там, Азуми? — спрашиваю, смотря на своё отражение, но ничего не меняется. Вздыхаю и покидаю комнату.

— Ты плохо выглядишь, — няня ставит передо мной завтрак. — Опять тренировалась допоздна?

— Ага, — пытаюсь взять палочки для еды. Пальцы не слушаются от перенапряжения. Рис падает обратно в миску, но мысли отнюдь не здесь. Они наполнены страхом. Это был не рефлекс — кто-то действительно сел и испытал радость, пока моё сознание окончательно не проснулось.

В тот день в академию я не пошла. Знаю, глупо. Но у меня просто не осталось ни сил, ни ресурсов двигаться дальше, а там ещё дорога на полтора часа пешком.

Один день — всего день. С этими мыслями я снова заползла под футон, накрылась с головой одеялом и замерла, прислушиваясь. К себе. К дому. К тихим звукам через раскрытое окно. День только начинается, многие ещё в доме. Глаза не закрывались — они были широко распахнуты в темноте. Это я поднялась? Может, я просто перетрудилась? Поэтому до завтрака словила такой диссонанс? А что, если нет? Что, если Азуми до сих пор есть и пытается забрать тело? Но ведь всё это время ничего не происходило…

Я пыталась проанализировать своё состояние. Я была слишком занята тренировками, чтобы избежать смерти. Я не хотела думать ни о клане, ни о будущем, ни об Азуми, которая была до меня. Но если на секунду представить… Я нервно сглотнула.

Что, если это не рефлексы тела? Что, если все эти поклоны, вспышки эмоций — это попытки вернуть тело? Что, если нас… двое?

Исчезни! Верни!

— Азуми?

Глаза резко распахиваются, тело вздрагивает, и я резко сажусь, сжимая футон и чувствуя, как колотится сердце. Что? Я… заснула? За окном солнце светило прямо в зените. Обед…

— Азуми, Азуми? — этот голос… Я хмурюсь и заторможенно, медленно оборачиваюсь, смотря в сторону закрытой двери.

— Хикару-чан? — я не верю, но голос… Тут дверь приоткрывается, и заглядывает её макушка. Короткие растрепанные каштановые волосы.

— Азуми, ты чего такая бледная? Заболела?

Я моргаю, словно ожидая, что сейчас образ подруги исчезнет. Но он не исчезал.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришла навестить! Ты не пришла, учитель спрашивал, почему тебя нету, и я вызвалась узнать и заодно передать конспекты! — Я прямо себя умственно отсталой чувствую. Она входит, ставит конспекты передо мной и обеспокоенно спрашивает: — Так ты всё же заболела? В этом году часто болеешь. Я же говорю, что ты слишком много тренируешься, что у тебя нездоровые мешки под глазами уже. — Качает она головой и кидает обеспокоенный взгляд. — Ты завтра не придёшь?

— Приду, — сухо отвечаю, после чего покашливаю, чтобы привести себя в норму. — Я просто перенапряглась на тренировке… — Харука понимающе кивает.

— А я говорила. О, сегодня мы сдавали экзамен по метанию кунаев! И я получила хорошую оценку! — Тут же сменив поведение на обычное, она улыбается — открыто, по-доброму. Не так, как Учихи. Я вздыхаю и киваю, слабо улыбнувшись ей.

Она говорит — говорит быстро, много и почти не замолкает. За пятнадцать минут рассказала всё, что произошло в классе, кто как экзамен сдал, а после встала и попрощалась, сказав, что завтра ждёт в школе, и убежала. Так… кто её впустил-то?

В тот вечер мне не спалось — видимо, днём отоспалась. В комнате горел свет, я переписала все конспекты, изучила пропущенные материалы, после чего заскучала. Спать не хочется… Чакру я уже раз десять прогнала по кругу. Со вздохом поднимаюсь, подхожу к окну и, открыв его, легко взбираюсь на крышу. А ведь когда-то это казалось нереальным — сцена из фильмов… или они по-другому назывались? Я присела на крышу, смотря на дома. Ночная Коноха по-своему красива.

Хотя я говорю сейчас конкретно о нашем квартале, но всё же: чистые улицы, аккуратные дома, почти нет людей, деревья, лунный свет, вдали виднеются полигоны и, конечно же, наше озеро, которое изрядно попило мне кровь.

Я прикрыла глаза, вспоминая о том мире пока руки механические сжимают гудящие ноги тут там. Возможно стоит дать ногам отдохнуть дея два и забыть о воде.

Воспоминания становятся всё путанее и расплывчатее, некоторые и вовсе пропали — как бы ни думала, вспомнить не получалось. Как бы ни пыталась, имя, лица родителей, если они вообще были не всплывают в памяти. Иногда я действительно жалею, что сожгла те записи, но… Риск не оправдывал.

Приоткрыв глаза, я посмотрела на свои стёртые в мозоль руки. Мне скоро будет восемь — только восемь в этом мире, а руки уже такие замученные. Эх.

Ну, главные даты я записала для себя. Просто так, словно памятка. 7 лет. 15 лет. Ночь. Вряд ли по этим цифрам что-то понять можно. А я могу. И это главное… Подул лёгкий ветерок. Тишина, только где-то лает собака. Тихо и спокойно.

— Азуми-чан.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. Рядом со мной стоит Итачи. Один. Без Саске. Без Шисуи.

— Итачи-сан? — чуть наклоняю голову, как привыкла за этот год но уже не понимаюсь для вежливого правильного поклона. — Что-то случилось?

Он садится рядом — плавно, бесшумно. И появился тоже бесшумно. Даже не заметила… Если бы он захотел, я бы умерла раньше, чем поняла это. Я всё ещё слишком слаба. Особенно рядом с ним. Но у меня есть ещё шесть лет.

— Ты много тренируешься, — говорит он не вопросом, а утверждением. — Каждую ночь. Я вижу свет в твоём окне, когда возвращаюсь с… тренировок. — Он не смотрит на меня, его глаза замерли на луне.

— Хочу стать сильнее, — замечаю заминку, но решила не обращать внимания.

Не знаю, правильно ли я ответила, но Итачи оборачивается и смотрит. Ночью его глаза кажутся совсем уж бездонными. Я замираю, стараясь держать лицо, но сердце будто останавливается под этим взглядом. В его глазах глубина, которую не ждёшь от девятилетнего ребёнка.

— Сила нужна, чтобы защищать тех, кто дорог, — говорит он тихо. — Но иногда сила приносит боль. Зачем тебе сила?

Вопрос Итачи звучит довольно философски. И слишком грустно, будто бы он не раз о таком задумывался.

— Вы правы, Итачи-сан, но в нашем мире быть слабой непозволительно, — тихо отвечаю, отводя взгляд. Теперь уже я перевожу взгляд на луну, хоть и смотрела сквозь, думая о другом. О каноне, о будущем, о резне. — В этом плане мне жалко безклановых, у которых нет опоры и поддержки.

Опускаю взгляд на свои стёртые руки. Я просто очень хочу жить. Я не знаю, как спасти клан… хотя бы себя спасти. Но, может, попробовать убедить Итачи? Он… не кажется таким монстром. А стоит ли? Вдруг станет ещё хуже, ведь, по истории, всё началось из-за того, что именно клан готовил покушение.

— Я просто хочу иметь силу, чтобы защититься и защитить тех, кто мне дорог, например, няню. Да и… мне есть куда стремиться, — слабо улыбнулась, посмотрев на него. — По соседству живёт самый настоящий гений. Живой пример, что есть куда стремиться. — Говоря это, смотрела на его реакцию. Он молчал несколько секунд, а потом, впервые за всё время, что я его знаю, на его лице появляется не вежливая мягкая улыбка, а что-то другое. Что-то похожее на грусть. Или понимание.

— Самый настоящий гений, — повторяет он тихо. — Азуми-чан, знаешь, что самое страшное в том, чтобы быть гением?

Ого, а ты уверен, что дети способны вообще говорить на такие темы?

— Чем больше они в тебя верят, тем меньше спрашивают, чего хочешь ты. — Он отводит взгляд куда-то вдаль. — А ты просто хочешь защитить близких.

У меня внутри всё холодеет.

Он уже знает, что ему придётся сделать? Или просто чувствует давление клана?

Но когда он смотрит мне в глаза, слова «Итачи» и «ребёнок» не соединяются в предложение. Он слишком… слишком взрослый. Серьёзный. Ребёнок не должен так смотреть, не должен так говорить, не должен задавать такие вопросы.

— Ты правильно делаешь, что тренируешься, Азуми-чан, но не стоит зацикливаться над тренировкой и результатом.

Сердце пропускает удар.

Итачи Учиха даёт мне совет. Лично. Его слова звучат в голове снова. И снова. И неожиданно рядом с именем «Итачи» возникает другое слово: «один». Перед глазами вспыхивает Итачи в форме Акацуки. Потом другой Итачи, которого я вижу сейчас: окружённый взрослыми, но всё равно одинокий. Тренирующийся в лесу один до поздней ночи. Внутри что-то болезненно отзывается.

— Спасибо за совет, Итачи-сан… — перевожу взгляд на полную луну и меняю тему. — Наверное, грустно быть гением. Вы всегда кажетесь одиноким. — Спустя секунду тишины добавляю: — Хотя у вас есть Шисуи-сан, он же тоже гений…

Поднимаюсь, чтобы вернуться к себе домой. Он смотрит спокойно, так, словно что-то такое и ожидал от нашего разговора, — разве что есть маленькая примесь разочарования. Я делаю ещё пару шагов, вспоминаю аниме, вспоминаю мальчика, которого родной отец в четыре года привёл на войну и заставил убить его же руками, — и замираю. А потом этот же мальчик становится палачом своих родителей, чтобы погибнуть от рук брата. Он любит мать, это точно, — я видела это в его глазах в те редкие моменты, когда они вместе. Медленно оборачиваюсь к нему с улыбкой на лице.

— Итачи-сан, вы гений — это факт. Но… Мне кажется, люди слишком часто называют вас гением и слишком редко замечают, сколько вы работаете. Я видела вас на полигоне. Поэтому, когда думаю о том, какой хочу стать… я вспоминаю не ваш талант, а ваши тренировки. — Поклон. — Всего хорошего.

Я говорила это спокойно, ровно, как и подобает Учихе. Внутри всё дрожит, но я уже научилась это скрывать. Поклон. Слабая улыбка. Разворот. Шаг вниз. Мне жаль тебя, Итачи, правда жаль, но себя мне жаль больше.

— Азуми-чан.

Голос Итачи останавливает на самом краю. Медленно оборачиваюсь. Он всё так же сидит на крыше, но в глазах что-то изменилось.

— Ты изменилась… — Я молчу, внутри всё сжимается от страха, но лицом не меняюсь. Лишь появляется спокойная полуулыбка.

— Просто повзрослела. Мы ведь никогда не были близки, чтобы знать друг друга достаточно хорошо, верно? — Он молчит, после чего согласно кивает.

— Ты права. — говорит он тихо. — Ты умеешь удивлять.

Он встаёт, отряхивает штаны. Подходит ближе. Почти одного роста — Итачи всего на год старше, но в нём чувствуется столько взрослости, что кажется, будто между нами пропасть. Сколько же мне было лет в другом мире? Я была взрослой или подростком?

— Береги себя, Азуми-чан

И он уходит в сторону своего дома — бесшумно, перемещаясь. Такое мастерство мне и не снилось. Огромная пропасть: пока я только учусь ходить по воде, он уже использует шуншин.

Я захожу в дом так же, как вышла, — через окно. Падаю на футон и смотрю в потолок.

Боже, что я творю? Поворачиваюсь на бок и обхватываю себя за плечи. Только сейчас замечаю, как дрожат пальцы. Куда я полезла? Возомнила себя спасительницей. А вдруг я что-то сломаю? Вдруг мои слова заставят его думать о чём-то ещё, и это ускорит… или наоборот? Угх…

Мысли путаются. Я так устала за эти месяцы адских тренировок, гонки за жизнь, что глаза слипаются сами собой.

Сон накрывает почти сразу. В нём нет кошмаров, только тяжёлое ощущение чужого присутствия. Оно не угрожает. Оно… тоскует.