Ещё один дубль, мистер Рикман? (джен)

Автобус долго трясся, пока в окне не показался серый Лондон, медленно выползающий из тумана. Реальный вокзал Кингс-Кросс встретил меня привычным шумом и толпой, но я почти не смотрел по сторонам. Ноги сами понесли меня привычным маршрутом к Пабу-театру "Кингс Хэд". Я не был здесь много лет, а когда я увидел его вывеску, внутри что-то дрогнуло.

Здесь я начинал.

Я остановился, глядя на свежевыкрашенный фасад и афишу, которая приглашала на спектакль "Коллекционер" по роману Джона Фаулза. "Кингс Хэд" был основан как раз в 1970 году Дэном Кроуфордом и его женой Джоан. Он стал первым театром в пабе в Лондоне со времен Шекспира и первым театром, где я начал свою карьеру.

Здесь я стоял на сцене, когда никто ещё не знал моего имени, когда я был просто одним из многих, кто пытался пробиться. В памяти всколыхнулись воспоминания тех лет: небольшой зал примерно на сто мест, который располагался в задней комнате паба. Это помещение изначально было старым боксёрским рингом и бильярдной. Здесь я сыграл Войницкого в чеховском "Дяде Ване" и шекспировского Анджело в пьесе "Мера за меру".

"Ну что ж, мистер Рикман, вы снова здесь. Только теперь в роли мальчишки, который сбежал из дома", — сказал я себе.

Однако долго ностальгировать не вышло — внезапно полил дождь, и я зашагал по мокрому асфальту в поисках укрытия. На соседней Ислингтон-Грин я заметил строительные леса вокруг памятнику сэру Хью Миддлтону. Они были высокие, сбитые из досок, видимо памятник 1862 года реставрировали, а потому я смело полез внутрь, прижимая к себе бумажный пакет с булочками и бутылкой молока, которые купил на вокзале. Внутри пахло мокрым деревом и сыростью, но это было лучше, чем стоять под дождём.

Я не ожидал увидеть там кого-то ещё, но сразу ощутил движение в углу. Трое детей: два мальчика и девочка, все младше меня, сидели на корточках, прижавшись друг к другу, и смотрели на меня с испугом и настороженностью.

Я знал, что в 1970 году в районе Кингс-Кросс было полно беспризорников. Они жили на вокзалах, в подвалах, под мостами, собирали милостыню и воровали, чтобы не умереть с голоду. Вот и эта малышня сбилась в маленькую стаю, а благодаря тому, что я был старше и у меня имелась еда — я стал их лидером буквально через несколько минут.

Пока мы все жевали булки и запивали молоком из одной бутылки, я понял, почему ноги сами привели меня к "Кингс Хэду". Меня всегда тянуло к театру: к свету софитов, к запаху кулис, к тому странному миру, где жизнь была игрой, а игра — жизнью. Даже сейчас я воображал себя этаким театральным Гаврошем, "сыном театрального полка", который спит на старых занавесях за сценой, таскает реквизит, помогает монтировщикам, а иногда выполняет маленькие роли. Это были несбыточные фантазии, но всё же я хотел заявить о себе именно в этом месте.

— Завтра, — сказал я, глядя на моих новых друзей, — мы попробуем поставить сценку перед театром. Мы будем играть "Алису в Стране чудес". Ты, маленькая Мэри, будешь Алисой. Ты, Карл, сыграешь Белого Кролика: тебе придётся смотреть на часы и кричать, что ты очень опаздываешь.

— Но у нас нет костюмов, — резонно возразил Карл, разглядывая свои грязные лохмотья.

— Костюм — это то, что ты делаешь своим лицом, — ответил я. — Ты просто должен стать Кроликом. Ты уже юркий и быстрый, как настоящий кролик.

Я нашёл плоский камень и нарисовал на нём угольком циферблат, а потом показал этому мальчишке, как он должен смотреть камень с испуганным видом, как будто действительно опаздывает. Ну, а Томас получил роль Шалтая Болтая, потому что он уже знал считалочку.

Шалтай-Болтай сидел на стене,

Шалтай-Болтай свалился во сне.

Я сам, конечно, буду Синей Гусеницей. Я знал эту роль лучше всех, так как озвучивал её, даже не подозревая, что когда-нибудь она станет для меня чем-то большим, чем просто работа. Мы репетировали до темноты, и впервые за долгое время я чувствовал, что делаю что-то своё.

* * *

— Ты... кто... такая? — спросила Синяя Гусеница.

— Сейчас, право, не знаю, сударыня, — отвечала Алиса робко. — Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась.

— Что это ты выдумываешь? — строго спросила Гусеница. — Да ты в своем уме?

— Не знаю, — отвечала Алиса. — Должно быть, в чужом.

Маленькая Мэри, которой я повязал на голову ленточку, чтобы она хоть чуть-чуть походила на Алису, быстро выучила свои слова и произносила их с такой серьёзностью, что я почти верил, что она и правда провалилась в кроличью нору.

Прохожие останавливались, кто-то бросил в кепку монету, кто-то засмеялся, когда я, понарошку куря соломинку вместо кальяна, и выпуская в воздух воображаемые кольца дыма, сказал: "Мы все здесь немного не в своём уме, иначе бы нас тут не было."

Карл тоже отлично справлялся: он смотрел на нарисованный циферблат с таким отчаянием, будто от этого зависела его жизнь, и носился по тротуару с воплями: "Я опаздываю! Я опаздываю!", — и в этом было что-то забавное и трогательное одновременно. Потом он придумал подсовывать прохожим свои нарисованные часы и спрашивать, который час.

Добродушные лондонцы останавливались, смотрели на камень и говорили что-то вроде: "Половина третьего, сынок", а Карл хватал камень обратно, кричал "Я опаздываю к Королеве!" и убегал.

Томас изображал руками свою мнимую пухлость (толстых среди нас не было), раскачиваясь из стороны в сторону, и декламировал знаменитый стишок:

Вся королевская конница,

Вся королевская рать

Не может Шалтая-Болтая,

Не может Шалтая-Болтая,

Шалтая-Болтая собрать!

Это было такое хаотичное дилетанство, но, странное дело, наша игра передавала наивность и некоторую сновиденную абсурдность невероятного произведения Кэрролла — и люди смеялись. И бросали монеты.

Здесь не хватало только улыбки Чеширского Кота, которая появляется из ниоткуда и зависает в воздухе, как обещание чуда. Ну, и голоса моего старого приятеля Стивена Фрая, который когда-то озвучил Чеширского Кота в той самой нашей "Алисе". Я улыбнулся этой мысли самой безумной улыбкой, которую только мог изобразить в теле маленького Северуса.

Через пару часов мы отошли в сторону, чтобы перевести дух и подсчитать выручку. Монет было достаточно, чтобы нам удалось пообедать. Я уже мысленно прикидывал, что и где купить, как вдруг Карл, этот юркий мальчишка, вытащил из-за пазухи трое наручных часов. Они блестели в тусклом свете лондонского дня, и я уставился на них, не веря своим глазам.

— Откуда это у тебя? — спросил я.

Карл расплылся в улыбке, которой недоставало нескольких зубов.

— Пока они смотрели на мой камень, — с гордостью сказал маленький воришка, — я забирал их часы. Они даже не заметили.

Я в растерянности уставился на него. Мы пришли сюда играть в театр, но сыграли совсем в другую игру. Теперь я невольно стал Принцем воров, только моим Шервудским лесом были лондонские улицы, а моей разбойничьей шайкой — горстка голодных детей. Этак, мы привлечём не режиссёра, а полисмена!

Пока я обдумывал, как достойно выйти из ситуации, из тени ближайшей подворотни выступила группа детей постарше — их было пятеро, и они окружили нас, как стая голодных собак. Их вожак, долговязый парень в рваной куртке и с острым взглядом, шагнул вперёд и протянул:

— Ну что, актёришки, собрали свою выручку? А теперь гоните её сюда.

— Мы тож спектакль могём, — поддержал главаря малолетний бандит с белесым шрамом поперёк щеки и громко заржал. — Называется "Ограбление", так что покупайте билетики — за все ваши монеты.

Я сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Спокойно, молодые люди, мы не собираемся с вами драться. И отдадим вам деньги.

Я вытащил мелочь из кармана и кивнул Карлу, чтобы тот отдал и часы, но этот отчаянный Белый Кролик кинулся вперёд с криком: "Это наше!", на что грабители тут же отреагировали. Один из хулиганов легко отшвырнул мальчонку в сторону, а другой в тот же миг схватил Мэри за волосы, и она вскрикнула, как испуганный зверёк.

Дальше я не размышлял, а инстинктивно подался вперёд на помощь девочке, и в тот же миг почувствовал, как в левом боку разливается странное тепло. Сначала я не понял, что произошло. Только посмотрев вниз, на футболку, которую мне подарила Петунья, увидел, как на ней расплывается тёмное пятно. В центре пятна торчал раскладной ножик с чёрной рукояткой, и он был внутри меня. Перед глазами всё поплыло.

Карл что-то ещё кричал, Мэри плакала, а я оседал на землю.

Наступила темнота.

* * *

— Мы тож могём в спектакль! "Ограбление" называется, — длинный шрам малолетнего грабителя через всю щёку искривился от его дикого гогота, — так что, спешите купить билетики!

"Хотите превратить ограбление в спектакль, так я устрою вам представление, в котором вы станете не злодеями, а клоунами, — подумал я, одной рукой удерживая импульсивного Карла от его выхода. — Происходящее всего лишь сцена. Плохо прописанная, с картонными злодеями, но всё же сцена."

Я перевёл взгляд на своих ребят — они сжались, готовые к удару. И тогда я шагнул вперёд, разводя руки в стороны, и заговорил громко, чтобы меня услышали все прохожие на улице:

— Дамы и господа! Прошу вашего внимания! Мы рады представить вам новую постановку! Спектакль называется "История одного ограбления"!

Люди, которые шли мимо, и старательно нас не замечали, отворачивая головы от кучки беспризорников, стали замедлять шаг. Кто-то остановился, заинтересованный моим анонсом. Я продолжал, повышая голос:

— В главной роли — эти совсем не благородные грабители! Они собираются ограбить бедных актёров, похитить нашу прекрасную принцессу и, может быть, даже "вырезать ложкой"* наши сердца! А мы, жертвы этого ограбления, пытаемся их перехитрить! Но они очень страшные, правда? Посмотрите на их лица!

Лица у нападавших были ещё те: вытянутые от изумления и неожиданного внимания. Прохожие засмеялись. Кто-то бросил монету в нашу сторону. Хулиганы переглянулись и попятились в подворотню, из которой недавно и появились. Сначала медленно, не понимая, что происходит, а потом — быстрее, когда кто-то из зрителей крикнул: "Браво, малышня! Бис!"

Вожак с перекошенным лицом метнул на меня последний злобный взгляд, и они исчезли словно их и не было.

Толпа разразилась аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то смеялся, женщина в переднике, стоявшая у входа в булочную, вытерла руки о фартук и захлопала громче всех, а пожилой джентльмен в котелке, громко произнёс: "Замечательное представление, юноша!"

Я поклонился, чувствуя, как от пережитого стресса дрожат колени. Кроме удовлетворения от того, что мне удалось избежать столкновения (пусть и не с первого дубля!) я ощущал также горечь, оттого, что знал цену этим аплодисментам.

Всего несколько минут назад эти же люди отворачивались, делали вид, что не замечают нас, прятали глаза от грязной драмы, разворачивающейся прямо у них под носом. Они не хотели видеть, как хулиганы отнимают у детей последние монеты. Им было проще пройти мимо. А теперь, когда я превратил ограбление в спектакль, когда угроза стала зрелищем, а насилие — игрой, они аплодировали.

И в этом была вся суть театра: он превращает ужас в развлечение, а равнодушие — в участие. Я грустно улыбнулся, наблюдая как ещё несколько монет полетели в нашу шляпу, и думал о том, что если бы я просто попросил у прохожих помощи, они бы не дали мне ни пенни. А теперь они бросали шиллинги, потому что я сделал из нищеты представление.

Карл, стоявший рядом, засмеялся:

— Видел, Северус! Они нам хлопали! Мы — звёзды!

Я наклонил голову, чтобы быть с ним на одном уровне, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Запомни одну вещь, — сказал я своему маленькому коллеге. — Толпа аплодирует не тебе, а зрелищу. Ей всё равно, кто ты, откуда ты и что ты чувствуешь. Так что радуйся, но не слишком сильно, а лучше знай цену этим вещам. Награды получают роли, а не актеры.

Карл нахмурился, явно не до конца понимая мои слова, но кивнул. Мэри, услышавшая наш разговор, тоже притихла, сжимая монеты в кулачке. Улица начала пустеть.

* * *

После такого насыщенного дня хотелось отдохнуть в кроватях, а не на земле рядом с холодным памятником, и я вспомнил про ночлежку в Сохо под названием "Центральная точка", которая помогала таким, как мы. Там бездомным предоставляли кров на три ночи, суп и чистую постель. Это было самое то, чтобы перевести дух.

— Мы идём в одно место, — сказал я, глядя на своих ребят. — Там будет тепло и сухо целых три дня.

Идти туда было около получаса, и пока наша маленькая во всех смыслах театральная труппа плелась по вечернему Лондону, я чувствовал, как непомерная усталость наваливается на меня. Но когда мы увидели нужную вывеску, внутри разлилось облегчение. Дверь открыл пожилой мужчина с усталыми глазами:

— Заходите. У нас есть место для вас.

Дети вошли внутрь, оглядываясь с удивлением. Там пахло супом, и это был лучший запах, который я чувствовал за последние дни.

* * *

В какой-то мере сложив с себя ответственность за этих малышей, я решил на следующий день реализовать довольно отчаянную идею посетить магический мир, раз уж мне предстоит в него скоро погрузиться. Так что, на утро, договорившись с ребятами о встрече вечером в этом же месте, я отправился на поиски входа в Косой переулок.

Я знал, куда иду — в прошлой жизни я часто ходил здесь, когда работал дизайнером. Как раз в районе Сохо располагалась моя дизайн-студия под названием "Граффити", которую я открыл когда-то в прошлой жизни с пятью своими друзьями. Предприятие не приносило хороших денег, и в 26 лет я оставил занятия дизайном, решив стать актёром.

От Сохо до Чаринг-Кросс-роуд всего минут десять пешком. Сначала по Дин-стрит, мимо китайских ресторанов и запертых дверей ночных клубов. Потом налево, вдоль Шафтсбери-авеню, где уже просыпались театры — их афиши обещали новые постановки, и я на секунду задержался, глядя на них. Потом направо, в сторону Чаринг-Кросс-роуд.

Эта улица всегда была особенной. В 1970-м она уже дышала жизнью: магазины стояли один за другим. Я шёл мимо витрин, вдоль фасадов, приглядываясь. Где-то здесь, в переулке между книжным и музыкальным магазином, должен был быть вход в паб. И вдруг я увидел его: старое, обветшалое здание, прилепившееся между двумя другими. Оно выглядело непрезентабельно: покосившееся, с облупившейся краской и грязными окнами. Я толкнул дверь, и она открылась с тихим скрипом. Я стоял на пороге "Дырявого котла".

Я пошёл по направлению к барной стойке и неосознанно старался дотронуться до любого предмета, попадавшегося на пути, чтобы убедиться, что это не бутафория, не декорации. Но всё было по-настоящему: массивные и весьма грязные деревянные столы, медный подсвечник и, наконец, стойка, за которой стоял человек. Коротко стриженный, намечающейся лысиной и с добрым лицом, он был невероятно похож на Дерека Дедмана, первого актёра, игравшего бармана Тома. Я чуть было не сказал: "Дерек, как дела?" — но вовремя остановился. Это был не Дерек, это был Том.

— Мистер Том, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я хочу попасть в Косой переулок, пожалуйста, пропустите меня.

Бармен равнодушно кивнул и со скучающим видом открыл проход в магический мир. Я вошёл и огляделся: дома были слегка покосившимися, над головой кружились совы, люди в странных балахонах и остроконечных шляпах — всё это давало ощущение нереальности. Я не удержался и провёл пальцами по ближайшей витрине — она была стеклянной и настоящей. Странный мир не был сном, он был полон жизни, но я чувствовал себя чужим среди этой суеты.

С целью просто осмотреться я стал бродить по переулку, разглядывая витрины, впитывая запахи и звуки этого странного мира. Покупать ничего не планировал. У меня было несколько монет, которые я заработал у Эвансов и вчерашним представлением, но менять в Гринготтсе такие жалкие гроши было бессмысленно.

Что свернул не туда, я понял, когда прочитал на косо висевшей вывеске надпись "Лютный переулок". В окне унылого магазинчика виднелись черепа и какие-то устрашающие амулеты. "Отличная декорация, — подумал я. — Очень в духе Тима Бёртона". И уже хотел развернуться, как услышал за спиной шаркающие шаги.

Старуха появилась из ниоткуда, она держала в руках поднос с горой скорлупок, при ближайшем рассмотрении оказавшимися человеческими ногтями.

— Ты не заблудился, мальчуган? — проскрипела она.

— Я просто ищу магазин подержанных книг, — сказал я, пытаясь обойти её и вернуться к людному, а не лютному переулку.

Она начала смеяться, но смех её тут же перешёл в каркающий кашель, и одновременно я почувствовал прикосновение чего-то острого к шее.

— Какая удача, — проскрежетала карга и кивнула кому-то за моей спиной.

Она бормотала ещё что-то, но я уже не расслышал, потому что в глазах помутнело и наступила темнота.

* * *

На пустой белой платформе Кингс-Кросс я чувствовал себя полным идиотом.

— Это даже не смешно, — сказал я себе, разводя руками. — Я же читал эту сцену в книге!

Как Гарри чуть не попался в Лютном переулке. А я вот попался...

Я опустился на скамью и прикрыл глаза. Белый свет проникал даже сквозь веки, уснуть при таком свете было невозможно, но мне была нужна передышка между всеми этими неудачными дублями, хотя бы несколько минут тишины, прежде чем снова шагнуть в этот белый портал.

"Надо было уехать на поезде, что стоял здесь в первый раз, — пришла в голову запоздалая мысль. — Просто сесть и отправиться туда, где нет ни ролей, ни дублей, ни этой бесконечной игры."

Но почти сразу я ощутил раскаяние за эту минуту слабости. Сдаваться так легко не в моём характере. Передохну минуту, час или вечность, а потом встану и снова шагну в арку. Я вернусь.

* "Я вырежу твоё сердце ложкой!" Одна из знаменитых фраз шерифа Ноттингемского в исполнении Рикмана в фильме "Робин Гуд Принц воров".