По ту сторону темноты (гет)

Присутствует мерзость. Будьте осторожны

* * *

Поезд ехал сквозь тьму, и Агнес вновь стояла в тамбуре, держась за поручень. Вагон качался, старый металл стонал, где-то под полом глухо и настойчиво гудело, как будто под колёсами билось огромное сердце, которое не хотело останавливаться. За стеклом царствовала только чернота, которая неслась мимо, и в этой черноте не отражалось даже её лицо, не говоря уже о появлении каких-либо проблесков огней вдали за стеклом.

Во рту было горько. Не сухо — горько, как будто она прокусила что-то тухлое и не могла выплюнуть. Привкус был металлический, тягучий, с сладковатой гнильцой — как кровь из разбитой губы, как земля, в которой слишком долго лежал мертвец. Агнес провела языком по нёбу, пытаясь сглотнуть, но слюны не было, и вкус никуда не делся. Он остался липким и чужим как будто сама Тьма оставила в ней свой след. Может, это был вкус того, что ждало впереди?

Она отпустила поручень. Пальцы не сразу разжались, а приросли к холодному металлу.

Вагон был пуст — но не так, как в первый раз. Тогда он был просто застыл в мертвецком ожидании новых пассажиров. Теперь состав был кладезь историй чужих человеческих душ. Сиденья хранили вмятины от тел: глубокие, продавленные, как будто люди ехали долго и никогда не вставали, а затем остались здесь навсегда. На полу и на местах лежали вещи. Старый, потрепанный дипломат с порванной ручкой, из которого торчал угол книги с пожелтевшими страницами. На столе между рядами стояла стеклянная кружка в медном узорчатом подстаканнике, с трещиной, пробежавшей по стеклянному телу, с уже засохшей плесенью на дне. Неподалеку виделась детская маленькая куртка, брошенная на сиденье, с оторванной пуговицей. Тут же тот самый серый вязанный шарф с бахромой, что Агнес уже видела в покосившемся доме. Девушка остановилась посреди вагона. Вещи были разные, чужие, не связанные друг с другом, но в них было что-то общее — обречённость, оставленность, как будто люди, которым они принадлежали, сняли их и ушли, и больше не вернулись. Или они сами слезли, как слезает кожа с костей. Агнес не покидало ощущение, что вещи оставлены не по доброй воли самих владельцев.

Она шла дальше, и следов становилось больше. Книги — несколько, разбросанных по сиденьям, с загнутыми уголками, с закладками из билетов и чеков. Одежда — рубашка, свитер, пара ботинок, один сапог. Бумаги — листы, исписанные от руки, разорванные, смятые, с пятнами, которые могли быть чаем, а могли быть слезами. Девушка подняла один лист. Почерк был мелкий, бисерный, торопливый, буквы налезали друг на друга, как будто человек писал в темноте и боялся, что не успеет.

«…не помню, как меня зовут. Но мне кажется, что ещё вчера я помнил свое имя. И её имя. Я помню её глаза, карие как старое дерево. И её тёплые руки, которые всегда заботливо меня обнимали. Но я не помню её лица, её имени, я даже не помню, кем она мне была. Оно ждёт, когда ты перестанешь держаться за свои мысли. Нужно искать выход, пока я хот... »

Дальше текст обрывался, как будто рука, державшая ручку, разжалась. Агнес положила листок на сидение, мягко пригладив рукой. Чем дальше она шла, тем больше записей встречала: "Адам Уокер. 1986.12.22. Сегодня первый день как я попал в это место...", "Адам. Я сбился со счета. Моя милая Лили, я скучаю по твоему нежному смеху...". Своеобразная коллекция чужих жизней, потерь и последних слов наполняла помещения.

Стены вторили листам на полу, наполненные росчерками человеческой боли. Надписи были повсюду: чёрные от маркеров, разноцветными ручками и багрово-красные как будто кто-то в агонии стирал пальцы об стену в попытках оставить о себе хоть какой-то знак. Агнес остановилась перед ними. Они были на панелях, на дверях, на потолке, в тамбурах, имена, мольбы о помощи, цифры, считающие дни, часы, минуты, секунды, останавливающие время, которое здесь не держалось. Агнес провела пальцами по надписям, чувствуя подушечками шершавые борозды, и вдруг замерла.

Одно имя было обведено множество раз. Имя было короткое, из трёх букв, но его писали снова и снова, как будто хотели запомнить, цепляясь за последнюю нить к надежде.

Ник.

Агнес отшатнулась. Это имя преследовало её, ненароком казалось ключом к свободе. Она прижала ладонь к стене, проводя по множеству копий. Ник. Он был здесь, шёл тем же путем и, кажется, прожил в этом вагоне не позволительно долго. День сурка в месте, где время застыло на середине пути. Ник не оставлял ее: его наставления Агнес повторяла как молитву в момент опасности, он сидел рядом с ней на лавочке в рисунке, который она не помнила, и он же породил в её душе тоску по прошлому, которого никто не знал.

У противоположной стены на бархатной красной сидушке лежал очередной рисунок, выцарапанный некачественным острозаточенным простым карандашом. Лавочка. Та самая лавочка у подъезда, с облупившейся краской, со сломанной доской. И пятеро. Пять фигурок, сидящих рядом, плечом к плечу. Агнес узнала себя — по позе, по наклону головы, по тому, как были сложены ноги, затем узнала Ника — по тому, как он сидел, вытянув одну ногу и обняв её рукой. И ещё трое, но на этот раз со стертыми лицами, затерявшимися в сумраке пустого мира. Все пятеро в вагоне, который ехал сквозь тьму, останавливаясь, и вёз призрачную память о каждом.

Девушка облокотилась на стену и закрыла глаза. Её душило чувство утраченного и абсолютно неизвестного. И вместе с тем ужасало накатывающее осознание, что она здесь не первая и, вероятно не последняя. Она — одна из тысяч, чьи души бродили по этому миру в полном одиночестве и погибли от сумасшествия в страшных муках. Она — одна из тех, чьи вещи лежат на сиденьях, чьи имена выцарапаны на стенах, чьи последние слова записаны на листах, которые никто не прочитает.

Агнес шла дальше, и Тьма шла с ней. Она чувствовала её в тамбурах — плотность и осязаемость пространства, воздух становился гуще и тяжелее, и что-то дышало в переходах между вагонами, медленно, глубоко, с хрипом. Агнес останавливалась, прислушиваясь. Тьма останавливалась и следила за ней.

Но поезд не останавливался, он по-прежнему рассекал темноту впереди себя, неся своих пассажиров как крест судьбы. Девушка дёргала стоп-кран, но тот не поддавался, застыл, прирос к стене, как часть местной прогорклой атмосферы. Двери наружу были запреты, окна не открывались. Агнес стучала по стеклу, била ладонями, царапала ногтями — ничего. Только тьма за окном, только гул, только качание, только бесконечное движение в никуда.

* * *

Дверь в купе была приоткрыта, и Агнес с лёгкостью открыла её до упора. Купе было маленькое, тесное, с двумя полками, а воздух был легким и свежим. На нижней сидели двое, бледно освещаемых тёплым светом настольной масляной лампы.

Мужчина лет сорока, а может и пятидесяти — трудно сказать, потому что лицо у него было как у человека, который давно перестал считать годы. Волосы седые и спутанные, борода клочьями, глаза — светлые, но пустые, как будто внутри них кто-то выключил свет. Он сидел, привалившись к стене, и что-то тихо и быстро бормотал еле соединяя слова в логические обрывки, разговаривая с кем-то, кого не было рядом.

— …море, — говорил он, — море, оно солёное, знаешь? Солёное и тёплое. Я был там. Я помню. Волны, они… они как руки. Как руки, которые тебя держат. Я хочу обратно. Я хочу… — он засмеялся, тихо, булькающе, и смех шёл из горла, а не из груди, — …я хочу, чтобы оно меня забрало. Море. Оно меня заберёт. Оно обещало.

Под тенью его руки вдруг что-то зашевелилось. Маленькое, щуплое, не человечески худое. Вскоре свет упал на лицо мальчика лет семи, может, шести. Бледно-белое лицо с огромными глазами, в которых было столько боли и понимания о прошлом, что Агнес не сразу смогла смотреть. Мальчик прижимался к мужчине, вцепившись в его рукав обеими руками, и молчал. Просто сидел, прижавшись, как будто это пристанище замученного разума было единственным, что держало его в этом мире.

Девушка шагнула в купе.

Мужчина поднял голову. И — замер. Он застыл в немом ужасе раненого зверя, который учуял опасного хищника на пороге своего убежища. Его глаза расширились, зрачки сузились до точек, и в них нашёл отражение чистый ужас без примесей человеческого разума. Мужчина вцепился в мальчика обеими руками, прижал к себе, закрыл руками, как будто мог на что-то повлиять и спасти его от смерти.

— Ты, — прошептал он, и голос его сорвался, разрезая тишину как треск разбитой посуды по полу. — Ты… ты не она. Ты не человек. Ты… ты оно. Ты пришла. Ты пришла за мной. Ты пришла за ним. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет…

Он начал раскачиваться (взад-вперёд, взад-вперёд) и раскачивание было судорожным, как у человека, которого бьёт током. Слова полились из него потоком не связанных осколков:

— Ты думаешь, я не вижу? Я вижу.. ТЕБЯ... Я ВИЖУ ТЕБЯ!.. Которая ходит... Которая забирает. Я знал, что ты придёшь. Оно сказало, — мужчина судорожно начал указывать пальцами то в пустоту где-то позади девушки, то на саму Агнес. — Оно сказало: придёт, она будет человек, она будет говорить.. человек, но она — не человек... Не подходи! — Его глаза стали метаться со своих крючковатых худых пальцев на маленькое существо под опекой. — Не подходи к нему. Он МАЛЕНЬКИЙ. Он ничего не сделал. Он просто… он просто мой. Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.. Пожалуйс..

Мальчик не поднял головы. Только прижался сильнее, вцепился в рукав, побелел костяшками. Он маленький, тихий, сжавшийся в комок, как зверёк, который знает, что охота уже началась, и не хочет быть найденным.

Агнес открыла рот, чтобы сказать что-то, что она не пришла за ним, но не успела.

Тьма была здесь.

Она не вошла в купе — она сгустилась в нём. Воздух стал плотным и тяжёлым, как сладкий густой сироп, который нельзя вдохнуть. Свет помер в считанные секунду, стал серым как будто на лампу набросили тонкое одеяло. И в этом сумраке ощущалось присутствие и чей-то взгляд. Взгляд, проникая холодным лезвием под кожу, сконцентрироваться на своей будущей добыче.

Мужчина тихо закричал, сдавленно, и крик застрял в горле, не находя дорогу в спертый воздух. Он попытался оттолкнуть мальчика, убрать его, спрятать за себя, но руки не слушались, тряслись, сжимались и разжимались, и в конце концов он просто обхватил ребёнка, прижал к груди, закрыл собой.

— Не его, — выдохнул он. — Не его. Меня. Меня бери. Меня. Он маленький.. Он такой маленький.. Маленький.. Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА. Я сделаю всё. Я пойду с тобой. Я не буду сопротивляться. Только его не трогай. Пожалуйста. Умоляю. Пожалуйста.

Тьма не отвечала. И в этой тишине, в этом молчании, в этом отсутствии ответа было что-то хуже любого слова.

А потом она обрела очертания чужого ужаса.

Мужчина начал сохнуть, его тело не изменялось, но что-то стало исчезать, нечто другое уходило из него. То, что было глубже тела и костей, и не состоялось из крови. Из груди, из горла, из глаз тянулись тонкие, дрожащие нити, как Госпожа Пустоты вытягивала из бренного тела паутину души, жилы того, что делало мужчину человеком. Нити были бледные, полупрозрачные, и в них пульсировало слабое, угасающее свечение, как последние удары сердца. Мужчина открывал рот, но не мог вдохнуть. Его глаза расширились, наполнились слезами, потом чем-то тёмным, потом пустотой. Он обмяк. Руки разжались сами собой, и мальчик выпал из объятий, откатился в сторону, прижался к стене, глядя огромными глазами на то, как отца (или кто он ему был) забирают.

А Тьма не останавливалась.

Она выпила душу: вытянула её всю до последней капли, и в этот момент тело мужчины обмякло окончательно, стало пустым, как мешок, из которого вытряхнули всё содержимое. Существо обрело руки и ноги из непроглядной темноты, а затем село на это тело. И начало есть.

Это было медленно. Мерзко. Кожа мужчины потемнела и сморщилась, натянулась на костях, как пергамент. Плоть начала оседать, вваливаться, а внутри неё что-то сжималось, постепенно съеживалось и исчезало. Руки скрючились, пальцы выгнулись под неправильными углами, ногти почернели и отвалились, обнажая синеватые подушечки, которые тут же начали чернеть и подсыхать, как забытые на солнце фрукты. Кожа на животе лопнула — тихо, с влажным треском, — и из-под неё вывалилось что-то серое, рыхлое и влажное, как мокрая вата, и Тьма впитала это, всосала, втянула в себя, не оставив даже пятна. Грудь провалилась, рёбра выступили наружу, острые, как зубья пилы, и Тьма обглодала их — не спеша, по одному, обсасывая каждый, пока они не стали тонкими, как спички, и не рассыпались в пыль. Лицо мужчины провалилось: щёки впали, глаза втянулись в череп и лопнули, вытекая тёмной жидкостью, которая потекла по вискам, по шее, впиталась в воротник и исчезла. Рот открылся в беззвучном крике, но из него не вышло ничего. Тьма заползла в этот рот, в это горло, в эту пустоту, и выела язык, выела нёбо, выела всё, что оставалось внутри, оставив только зубы — белые, чистые, как будто их только что намыли перед важным днём.

Агнес стояла и смотрела. Она не могла двинуться или отвернуться. Во рту был вкус — тот самый, горький, металлический, с сладковатой гнильцой, — но теперь он стал сильнее, ярче, как будто она сама ела это тело и она сама пила эту душу. Её мутило и выворачивало. Но девушка стояла и смотрела.

А потом Тьма отступила, отползла от того, что осталось от мужчины, оставив на полу сморщенную, почерневшую оболочку, похожую на сдутый шар, на высохшую кожуру — оболочку человека. Тьма отступила и повернулась.

К мальчику.

Мальчик сидел у стены, обхватив колени руками, и смотрел на то, что осталось от мужчины, не проронив ни звука. Тьма медленно сгущалась вокруг него, не спеша распавшись в бесформенность, она наступал как сгущается туман над рекой.

И Агнес поняла.

Мальчик будет следующий.

Она стояла в дверях купе, вцепившись в косяк, и смотрела на этого ребёнка — маленького, тихого, сжавшегося в комок у стены, — и понимала, что Тьма никогда не уходила ни из этого купе, ни из вагона

Она просто делала паузу и давала время каждому дойти до крайности от осознания невозможности что-либо сделать или изменить. Мальчик будет следующий. И Агнес не знала выживет он или нет, не знала, оставит ли его Тьма в покое и время малыша ещё не пришло, или выпьет, как выпила мужчину, и съест, как съела его тело. И в этом незнании было что-то хуже ужаса. Беспомощность. Полная, абсолютная, глухая беспомощность человека, который смотрит на ребёнка, который умрёт, и не может ничего сделать.

Тьма сгустилась вокруг неё.

Агнес не сопротивлялась. Она не предложила себя вместо мальчика и не сказала ни слова. Она просто позволила сгуститься вокруг, заполнить лёгкие, заполнить горло и голову. Позволила холоду обнять её со всех сторон. Позволила дыханию важному и едкому стать ею. Купе дёрнулось, пошло в стороны, и поплыло, как будто реальность снова сломалась. Мальчик исчез. Тело исчезло. Всё исчезло.