Последний фонарь (гет)

После того как Гермиона обнаружила имя Эдмунда Уэста и прочитала его короткую, почти нелепо простую запись о том, что свет должен появляться раньше для тех, кому он особенно нужен, фонарь перестал быть для неё загадкой в прежнем смысле этого слова. Конечно, оставалось множество вопросов — каким именно образом старое заклинание определяло человека, что именно оно считало нуждой и почему иногда срабатывало, а иногда нет, — но это были вопросы технические, а технические вопросы Гермиона любила значительно больше тех, на которые невозможно получить точный ответ. Фонарь не казался ей теперь ни предупреждением, ни сигналом, ни остатком какой-нибудь старой защиты, которую забыли снять. Он был просто очень странным проявлением довольно простой человеческой мысли, и, возможно, именно поэтому Гермиона всё чаще ловила себя на том, что смотрит не на него.

Она смотрела на Рона.

Это началось совершенно незаметно. В один вечер он рассказывал о том, как Джордж умудрился продать одному особенно настойчивому покупателю коробку конфет, которые ещё не существовали, а Гермиона, слушая, заметила, что Рон смеётся, но немного позже, чем следовало. В другой раз разговор случайно коснулся Министерства, войны и того, сколько теперь приходится переделывать в старых отделах, и Рон вдруг замолчал, хотя до этого с удовольствием доказывал, что половину министерских правил можно было бы заменить одной запиской с надписью «не делайте глупостей». Он не выглядел расстроенным. Не выглядел даже задумчивым. Просто на несколько секунд в нём появлялась тишина, которой Гермиона раньше не замечала, а потом он снова находил какой-нибудь повод пошутить.

— Ты знаешь, — сказал он однажды, когда они сворачивали на знакомую улицу, — если Министерство действительно собирается изменить все старые правила, я предлагаю начать с того, чтобы запретить людям составлять документы длиннее трёх страниц.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что тогда они начнут писать по четыре документа вместо одного.

Рон задумался.

— Вот поэтому я никогда не работал в Министерстве.

Гермиона посмотрела на него с лёгкой улыбкой. Она уже знала, что это не совсем правда. Рон действительно некоторое время работал там и прекрасно справлялся с тем, что требовалось, просто теперь предпочитал не вспоминать об этом слишком часто. Она также знала, что после длинного дня в магазине он иногда мог задержаться, хотя прекрасно понимал, что Джордж уже отпустил его домой. Иногда он говорил, что хочет помочь закрыть магазин, иногда — что нужно проверить поставки, иногда вообще ничего не объяснял, а потом оказывалось, что домой он всё равно шёл пешком, причём не самым коротким маршрутом.

Раньше Гермиона не придавала этому значения.

Теперь придавала.

Не потому, что подозревала его в чём-либо. Рон не делал ничего такого, что требовало бы подозрений, и, если уж быть честной, Гермиона совершенно не представляла, что именно можно было бы в нём подозревать. Просто после истории с фонарём она стала замечать вещи, которые раньше проходили мимо неё. Рон мог десять минут рассказывать о каком-нибудь совершенно нелепом случае в магазине, а потом, дойдя до перекрёстка, внезапно выбрать улицу, которая вела домой на четверть часа дольше. Если Гермиона спрашивала почему, он пожимал плечами и говорил, что здесь лучше пахнет выпечкой. Иногда это было правдой. Иногда никакой выпечки поблизости не было.

Она не спрашивала снова.

В конце концов, каждый человек имеет право идти домой тем маршрутом, который ему нравится.

Особенно если этот человек — Рон Уизли, который, как Гермиона постепенно начинала понимать, гораздо чаще выбирал длинную дорогу, чем позволял себе признаться даже самому себе.

В тот вечер они снова шли вместе. Было уже достаточно темно, чтобы окна домов казались яркими прямоугольниками среди вечерних улиц, но ещё не настолько поздно, чтобы Лондон успел стать совершенно тихим. Откуда-то издалека доносился шум транспорта, за одним из окон кто-то громко спорил, а потом рассмеялся, и мимо них прошёл мужчина с собакой, которая остановилась возле каждого второго дерева с таким выражением важности, словно именно ей принадлежала вся эта часть города. Рон проводил её взглядом.

— У неё очень ответственная работа, — сказал он.

— У кого?

— У собаки.

— Она просто гуляет.

— Вот именно. А ты видела, как она всё проверяет?

Гермиона хотела ответить, но заметила фонарь впереди и на мгновение замедлила шаг. Он ещё не горел. Остальные лампы на соседней улице уже начинали зажигаться одна за другой, и старый фонарь, как всегда, стоял немного в стороне, будто намеренно не торопился присоединяться к остальным.

Рон тоже посмотрел на него.

— Не смотри так, — сказал он. — Он нервничает.

— Фонари не нервничают.

— Этот может.

Гермиона улыбнулась, но взгляд её снова вернулся к Рону.

— Ты ведь уже знаешь, что с ним происходит?

Рон несколько секунд ничего не говорил, а потом сунул руки в карманы пальто.

— С фонарём?

— Да.

— Ты ведь уже знаешь, что с ним происходит, — повторил он с совершенно серьёзным видом.

Гермиона покачала головой.

— Есть теория.

— И ты не скажешь?

— Пока нет.

— Почему?

Она посмотрела на него. Рон улыбался, но теперь уже не так беспечно, как минуту назад.

— Потому что хочу убедиться.

Он некоторое время шёл молча, глядя себе под ноги, потом сказал:

— А если ты уже убедилась?

— Тогда скажу.

— Очень удобно.

— Зато честно.

— Нет, Гермиона. Честно было бы сказать: «Рон, я всё выяснила, но не хочу тебе рассказывать, потому что мне нравится, когда ты мучаешься».

— Мне не нравится, когда ты придумываешь за меня мои мотивы.

— Видишь? — Он повернулся к ней. — Вот сейчас ты почти призналась.

Она рассмеялась, но Рон уже снова смотрел вперёд, и в его лице было что-то такое, отчего Гермиона не стала продолжать шутку. Он понял, что она говорит не только о фонаре. Или, по крайней мере, понял, что она наблюдает не только за старым заклинанием.

— Я не собираюсь тебя допрашивать, — сказала она спустя несколько секунд.

— Хорошо.

— И не собираюсь заставлять тебя рассказывать то, чего ты не хочешь.

— Ещё лучше.

— Но если ты когда-нибудь захочешь рассказать...

— Я знаю.

Он произнёс это легко, почти буднично, и Гермиона вдруг поняла, что именно это ей и нравилось в их разговорах в последнее время: они могли остановиться в самом важном месте, не пытаясь немедленно заполнить возникшую паузу словами. Раньше она бы, наверное, стала объяснять, что имела в виду, привела бы несколько примеров, доказала бы, что вовсе не пытается вмешиваться. Теперь ей этого не хотелось.

Они просто пошли дальше.

А через несколько минут Рон свернул на более длинную улицу, и Гермиона, заметив это, ничего не сказала.

Через несколько дней Рон действительно закончил работу раньше обычного.

Джордж, к его собственному удивлению, отпустил его ещё до того, как в магазине начали убирать последние коробки. Поставщик, с которым они собирались спорить из-за очередной задержки, прислал сову с извинениями, новый товар пришлось отложить до следующего утра, а покупатель, который утром потребовал показать ему совершенно несуществующую новинку, так и не вернулся. В итоге рабочий день закончился неожиданно спокойно, и Рон обнаружил, что у него осталось почти полтора часа до того времени, когда он обычно возвращался домой.

Он мог бы аппарировать.

Мог бы зайти куда-нибудь поесть.

Мог бы пойти к Джорджу, помочь закрыть магазин окончательно, хотя в этом уже не было никакой необходимости.

Мог бы просто вернуться домой.

Но почему-то ему не хотелось.

Это было странное ощущение, настолько обычное, что Рон сначала даже не обратил на него внимания. Он просто стоял на улице, глядя на людей, спешивших по своим делам, и вдруг понял, что не хочет сейчас никуда торопиться. День был длинным, хотя ничего особенного в нём не произошло. В магазине было шумно с самого утра, Джордж дважды спорил с поставщиком, один мальчишка чуть не утащил коробку с фальшивыми пауками, потому что решил, что она настоящая, а какой-то совершенно серьёзный мужчина целых двадцать минут расспрашивал их о новом товаре, который, как пришлось объяснить Рону, существовал пока только в голове Джорджа и, возможно, там же и останется. Рон смеялся почти весь день, потому что иначе с Джорджем было трудно, да и потому, что иногда смех был самым простым способом пережить особенно шумный день.

Теперь же вокруг было тихо.

Не совсем, конечно. Лондон никогда не бывал по-настоящему тихим. Где-то проехал автобус, хлопнула дверь, кто-то позвал приятеля через улицу, а на мостовой звякнули колёса тележки. Но после магазина всё это казалось почти тишиной.

Рон пошёл пешком.

Сначала он решил, что просто немного прогуляется, а потом обнаружил, что идёт той самой улицей, по которой они с Гермионой ходили последние несколько недель. Он не выбирал её специально. Во всяком случае, именно это он сказал бы Гермионе, если бы она спросила.

Улицы постепенно темнели, и окна домов загорались одно за другим. Рон шёл медленно, иногда останавливаясь у витрин, хотя ничего там не рассматривал, и только один раз поймал себя на мысли, что ему действительно хорошо от того, что никто не спрашивает его ни о чём. Ни Джордж, ни покупатели, ни кто-нибудь из Министерства, ни даже Гермиона, которая умела задавать вопросы так, что иногда хотелось добровольно признаться в том, чего ты вообще не делал.

Он улыбнулся при этой мысли.

Потом увидел фонарь.

Рон остановился.

Сначала он даже не понял, почему остановился. Старый фонарь стоял там же, где и всегда, между двумя домами, чуть в стороне от тротуара. Остальные лампы уже горели, и потому Рон почти ожидал, что этот тоже вот-вот загорится.

Он взглянул на часы.

И в этот момент фонарь вспыхнул.

Не ярко и не торжественно. Просто старое стекло наполнилось тёплым светом, словно кто-то внутри осторожно повернул невидимый ключ.

Рон не двигался.

Он посмотрел на соседнюю лампу. Потом на следующую. Потом снова на свой фонарь.

Гермиона.

Её записи.

Несколько минут раньше.

Люди.

Старый волшебник.

Пусть свет появляется раньше для тех, кому он особенно нужен.

Рон медленно выдохнул.

— О нет, — сказал он.

Фонарь продолжал гореть.

Он подошёл ближе и посмотрел на него снизу вверх, словно рассчитывал обнаружить там маленького волшебника, который сидел внутри и управлял всем происходящим. Никакого волшебника, разумеется, не было. Только старое стекло, металлическая рама и свет, который теперь казался ему почему-то слишком тёплым.

Рон постоял ещё немного.

Он мог бы сказать, что это совпадение.

На самом деле он очень хотел сказать, что это совпадение.

Проблема заключалась в том, что он слишком хорошо знал Гермиону, чтобы теперь притворяться, будто не понимает очевидного.

Фонарь реагировал не на время.

Не на погоду.

Не на то, кто именно проходил мимо.

И, судя по всему, не только на опасность.

Он реагировал на человека, которому в данный момент было нужно, чтобы дорога домой не казалась совершенно пустой.

Рон снова посмотрел на часы, хотя теперь это было совершенно бессмысленно.

Он не был одинок.

По крайней мере, не настолько, чтобы нуждаться в старом фонаре.

У него был дом. Была семья. Был Джордж, который звонил ему по самым нелепым поводам. Была Гермиона, которая знала, какой чай он пьёт, и почему-то всё ещё считала, что он способен запомнить, где оставил собственные перчатки. У него была работа, друзья, привычная жизнь, которая после всего случившегося наконец начинала становиться действительно привычной.

И всё же сегодня ему просто не хотелось заходить домой.

Не потому, что там было плохо.

Не потому, что случилось что-то ужасное.

Просто иногда после длинного дня хотелось ещё немного побыть на улице, где никто ничего от тебя не ждёт.

Рон вдруг рассмеялся.

Он провёл ладонью по волосам и посмотрел на фонарь с выражением человека, которого застали за чем-то немного неловким.

— Мне вообще-то не страшно.

Фонарь никак не отреагировал.

Рон прищурился.

— Правда.

Свет продолжал гореть.

— Совершенно не страшно.

На этот раз он сам почувствовал, что звучит не слишком убедительно, и от этого рассмеялся ещё сильнее. В конце концов, фонарь даже не пытался с ним спорить. Он просто делал то, для чего его когда-то зачаровал Эдмунд Уэст.

Рон постоял ещё несколько секунд, а затем засунул руки в карманы и пошёл дальше.

За его спиной старый фонарь продолжал светить, хотя остальные уже давно загорелись тоже, и в этом не было ничего особенного, кроме того, что теперь Рон знал: в тот вечер он включился раньше именно для него.

И, пожалуй, самое неприятное заключалось в том, что Гермиона, скорее всего, уже давно это поняла.