Ведьма и инквизитор (гет)

Рассвет в Инконте выдался серым и сырым. Туман лёг вдоль северной стены так плотно, что старая калитка для водоносов проступала из него, как из молока.

Альтаир уже ждал там. Он стоял, привалившись плечом к камню, и при её приближении выпрямился.

— Доброе утро, — сказала Алария.

— Доброе.

Он не посмотрел на неё и сегодня. Но теперь она знала, чего ждать, и это её больше не задевало.

У его ног, поджав хвост и вывалив язык, сидел рыжий пёс с порванным ухом.

Алария остановилась.

— Он был здесь, когда я пришёл, — ответил Альтаир на вопрос, который она не успела задать. — Сидел у калитки. Я решил, что он ваш.

— Он ничей.

Пёс, услышав её голос, вскочил, подбежал и ткнулся носом в ладонь. Алария почесала его за ухом. Альтаир молча отвернулся к калитке, но ей показалось, что он наблюдал за этим краем глаза.

--

День ушёл на места убийств.

У северной стены, где нашли Бертольда, следов не осталось. Дожди смыли кровь, а любопытные горожане затоптали землю так, что в ней не разобрать было ни сапога, ни лапы. Альтаир показал, где лежало тело, где стоял фонарь. Алария опустилась на колени прямо в грязь и положила ладони на землю. Альтаир ничего не сказал, лишь отошёл на шаг, чтобы не заслонять ей свет.

Земля помнила плохо. Ужас, слабый, как отзвук. Тяжесть. Короткий рывок. И снова пустота.

— Он не прятался, — сказала Алария, поднимаясь и отряхивая колени. Пятна грязи исчезли с ткани под её пальцами. — Подошёл открыто. Бертольд его видел.

— И не закричал, — добавил Альтаир. — Калитка в двадцати шагах от караульни. Там сидели двое. Ничего не слышали.

Они переглянулись бы, если бы он на неё смотрел.

За дубильнями, у ручья, где умер Йонас, пахло так, что пёс чихнул и спрятался за ноги Аларии. Здесь земля помнила больше: страх, но не перед зверем. Скорее изумление, растерянность. Как у человека, который встретил того, кого не ожидал увидеть.

На мельнице вдова мельника не пустила ведьму за порог и разговаривала только с инквизитором, через приоткрытую дверь. Алария не обиделась. Она обошла мельницу кругом и нашла место у запруды, где полгода назад оборвалась жизнь хозяина. Там уже выросла трава.

На лесной дороге, где погибли две сестры, Альтаир надолго остановился у старого придорожного креста.

— Их нашли здесь. Держались за руки.

Он сказал это тем же ровным голосом, что и всё остальное. Но Алария заметила, как он задержал взгляд на кресте чуть дольше, чем было нужно.

К полудню у неё в голове сложилась картина, в которой не хватало главного.

Мельник. Подмастерье. Две сестры. Ночной сторож. Ещё шестеро, чьих тел уже не осталось. Мужчины и женщины, старые и молодые, богатые и бедные. Они жили в разных концах города, ходили в разные лавки, не враждовали друг с другом и не были в родстве. Их ничто не связывало.

Кроме одного: каждого убивали быстро. И ни одного не съели.

— Зверь выбирает добычу по голоду, — сказала Алария, когда они шли обратно к городу. — Первого, кто попадётся. Слабого, отставшего. Этот выбирает иначе.

— Знаю, — ответил Альтаир. — Но не понимаю как.

Он сказал это просто, без раздражения. Алария посмотрела на его профиль: на сведённые брови, на складку у рта. Он перебирал те же нити, что и она, и тоже не мог свести их в узел.

Странным образом ей стало спокойнее.

--

Обедали они в маленькой харчевне у рынка. Хозяин, тощий старик с бельмом на глазу, при виде ведьмы перекрестился, но инквизитора узнал и молча указал на стол в углу.

Похлёбка была горячей, хлеб — вчерашним. Алария не жаловалась. Она могла бы обедать за столом барона: тот ещё вчера звал её, многословно и с поклонами. Там подали бы дичь, вино и пироги. И бесконечные расспросы. И масляные взгляды за спиной у баронессы.

Здесь было тихо. Инквизитор ел молча, сосредоточенно, как делал всё остальное. Не заводил пустых разговоров, не задавал вопросов о Ковене, не пытался узнать, правда ли, что ведьмы летают на мётлах. Когда ей что-то приходило в голову, она говорила, и он слушал. Когда нет — молчали оба.

Это молчание было удобным. Таким бывает только молчание с тем, кто понимает, что слова не всегда нужны.

Алария смотрела на него поверх миски и думала, что они похожи больше, чем хотелось бы признавать. Оба держатся особняком. Оба носят что-то тяжёлое, о чём не говорят. Она видела это в нём так же ясно, как видела бы рану на чужой руке. Возможно, он видел это и в ней.

Пёс устроился под столом и смотрел на неё снизу с таким выражением, будто не ел неделю. Алария вздохнула, отломила половину своего хлеба, макнула в похлёбку и опустила вниз. Хлеб исчез мгновенно.

Она подняла голову и застала на лице Альтаира улыбку.

Едва заметную. Уголок рта чуть дрогнул, складка у губ смягчилась. Всего мгновение, но черты его лица изменились так, что она на миг увидела другого человека: моложе, светлее, того, кем он, наверное, был когда-то.

Потом улыбка исчезла.

А Альтаир, не говоря ни слова, отрезал от своей порции кусок мяса и опустил его под стол.

Пёс счастливо зачавкал.

Когда хозяин подошёл за платой, Алария потянулась к кошелю. Альтаир молча положил на стол несколько монет раньше, чем она успела развязать шнурок.

— Я могу заплатить за себя, — сказала она.

— Знаю.

И всё. Спорить с этим было невозможно, и Алария не стала.

--

Вечером, когда они ужинали в той же харчевне и пёс снова лежал у её ног, Алария решилась.

— Этот пёс видел оборотня.

Альтаир поднял голову от миски.

— Вчера, на площади, — продолжала она. — Я смотрела его память. Звери запоминают иначе, чем люди: обрывками, запахами. Но он видел его. Тень на двух ногах и на четырёх. И запах.

— Кровь?

— Ладан.

Альтаир медленно отложил ложку. Лицо его не изменилось, но брови сошлись к переносице, а пальцы на краю стола замерли.

— Вы уверены?

— Звери не путают запахи.

Он помолчал. Потом сказал:

— В первый же день я проверил священника. И мальчишку, который у него в услужении. Святой водой, серебром и светом. — Он чуть помедлил. — Я должен был знать, что не сплю под одной крышей с нечистью.

Алария кивнула. Она понимала. Она бы поступила так же.

— Значит, есть кто-то ещё, — сказала она. — Кто бывает в церкви.

— Или там, где бывает ладан.

--

Священник отец Ансельм встретил их у алтаря, где менял свечи. Увидев рядом с инквизитором ведьму, он побледнел, затем покраснел, а затем, кажется, вспомнил свои вчерашние слова о прихожанах и окончательно растерялся.

— Брат Альтаир… госпожа… Чем могу?

— Кто бывает в церкви, кроме вас и Тиля? — спросил Альтаир без предисловий.

— Прихожане, разумеется. По воскресеньям, на вечерне…

— Кто бывает здесь постоянно? Кто имеет ключи? Кто может войти, когда церковь пуста?

Священник моргнул.

— Никто. Только я и Тиль. Тиль спит при ризнице, я — в доме при церкви. Ключи у меня, и один у старосты, но староста не заходил с праздника Успения. Клянусь Господом, брат Альтаир. — Он прижал ладонь к груди. — Клянусь спасением своей души.

Алария слушала не слова, а то, что было за ними. Священник боялся. Её, инквизитора, этого разговора. Но страх его был простым и чистым, как у человека, который не понимает, в чём его могут обвинить. Ни лжи, ни утайки. Ничего вязкого, что всегда чувствуется в тех, кто прячет правду.

Она коснулась рукава Альтаира. Едва-едва, кончиками пальцев.

Он обернулся.

— Он говорит правду, — тихо сказала Алария. — Идём.

Альтаир несколько мгновений стоял неподвижно, затем коротко кивнул священнику:

— Благодарю, отец Ансельм.

И вышел вслед за ней.

--

На церковном дворе было уже темно. В окнах соседних домов загорались огни. Луна висела над колокольней, бледная, налитая, почти круглая.

Две ночи.

Пёс ждал их у ограды. Когда они вышли, он завилял хвостом, сел посреди двора и уставился на них, склонив голову набок, словно тоже ждал ответа.

Они стояли рядом и молча смотрели на него.

Алария перебирала в уме всё, что знала. Одиннадцать мёртвых, которых ничто не связывало. Убийца, который не ест. Жертвы, которые не кричали и не боялись. Ладан. Церковь, в которую никто, кроме двоих, не входит.

Нить. Должна быть нить. Она её не видела.

Пёс зевнул, громко и протяжно, с подвыванием.

Алария подняла голову.

Альтаир смотрел на неё.

Не в сторону. Не на пса, не на церковь, не на луну. На неё. Прямо в глаза.

Впервые.

Она не ожидала, что это окажется так… ощутимо. Будто кто-то открыл дверь в комнату, которая весь день была заперта.

Глаза у него были серо-зелёные, светлые, как речная вода над песчаным дном. В полутьме двора они казались темнее, но не теряли цвета. Внимательные. Усталые. И красивые. Это слово пришло само, раньше, чем Алария успела его остановить.

Она не отвела взгляда. Он тоже.

— До того, как попасть в церковь, — сказал Альтаир негромко, — ладан хранят в замке барона. Его привозят купцы раз в полгода, и он лежит в замковых кладовых, пока отец Ансельм не попросит новую партию. Этим занимается управляющий.

Алария молчала. В голове у неё что-то щёлкнуло, как засов, вставший на место.

Замок на холме за рекой, куда барон уезжал на ночь. Кладовые. Управляющий, о котором никто из них ещё не вспомнил. И сам барон, так горячо звавший её к своему столу.

Уголок губ Альтаира снова чуть дрогнул. Не улыбка. Почти.

— Займитесь приглашениями для нас на званый ужин, госпожа ведьма.

Алария усмехнулась. Коротко и негромко, и сама удивилась этому звуку.

— Барон будет счастлив, — сказала она. — Он звал меня ещё вчера.

— Я знаю. — Альтаир наконец отвёл взгляд и посмотрел на луну. — Поэтому просить будете вы.

Пёс одобрительно гавкнул.

Над Инконтом поднималась луна. До полнолуния оставалось две ночи.