Семейный портрет в интерьерах (джен)

Ленинград, конец октября 1978 года

Шесть дней назад они были вместе в первый раз. Тогда всё получилось совершенно спонтанно и в то же время закономерно: после драки с хулиганами, заявившимися на место их пикника на Щучьем озере, Римма просто не смогла отпустить Володю⁽¹⁾. Не смогла и не захотела, потому что они были друг другу нужны. Думать о происходившем между ними в ту ночь и на следующее утро получалось только затаив дыхание. В прямом смысле: она или вспоминала его руки и губы на своём теле, или дышала. Пылала тем, что было, и тем, что будет. Желанием близости.

То, что с Володей творится ровно то же самое, она слышала в его голосе каждый раз, когда они говорили по телефону. О чём бы ни шла речь, низкие, грудные, ласковые ноты выдавали его с головой. А в среду он приехал к ним с Мартусей без предупреждения, уставший после дежурства до кругов под глазами. Римма хотела его отругать, что совсем не отдыхает, и не могла. Просто обнимала, кормила. Договорились, что на следующий день он как следует отоспится, а в пятницу заберёт её с работы в семь часов и отвезёт к себе.

Римма обычно заканчивала в пять, но как раз в пятницу ей время от времени случалось задерживаться в издательстве, чтобы не брать работу на выходные. Это разрешалось, если предупредить на проходной. К половине шестого здание почти опустело, только напротив, у редакторов, стучал на машинке кто-то ещё. Перевод попался интересный, и Римма увлеклась, тем более что в тишине особенно хорошо работалось. Когда телефон зазвонил в полседьмого, она обрадовалась, что Володя освободился раньше. Но голос в трубке звучал расстроенно.

— Римм, я не успеваю к семи, никак не успеваю, хоть умри...

— Не надо умирать, что за глупости.

Она произнесла эти слова с трудом, потому что сначала всё внутри просто упало. Но потом из сбивчивых извинений она поняла, что он как раз не хочет ничего отменять, а просто опаздывает.

— Где ты сейчас?

— Во Всеволожске. Происшествие тут, нас дёрнули во второй половине дня. Сейчас мы уже почти... отстрелялись, но до тебя отсюда ехать больше часа.

Римма понадеялась, что слово "отстрелялись" он только что употребил в переносном смысле. Она неплохо представляла себе, где Всеволожск. До жилмассива хрущёвок в Полюстрово, где жил Володя, оттуда определённо было ближе, чем к ней на работу в центр, а тем более домой на Васильевский остров.

— Римм, я понимаю, как это выглядит. Прости и не молчи, пожалуйста.

— Я не молчу. Но ждать я больше не буду, в этом нет никакого смысла...

В этот момент в дверь постучали и заглянула редактор Риточка, с которой Римма приятельствовала, поинтересоваться, идёт ли она домой или собирается ночевать в издательстве. Римма прикрыла трубку рукой, отшутилась, попрощалась и дождалась, пока за Риточкой закроется дверь.

— Всё, извини. Тут коллега забежала. Так на чём мы остановились?

— На том, что ты не будешь меня больше ждать. Я понимаю. Могу я тогда заехать к вам позже?

— Да нет же, зачем?

— Потому что я очень хочу тебя увидеть.

В этот момент из трубки на неё вдруг повеяло такой растерянностью и горечью, что она даже слегка отодвинула её от уха. Но тут же поняла, что мозаика сложилась только в её собственной голове, а Володе пока об этом ничего не известно.

— Володечка, и я хочу, причём как можно скорее. Поэтому ты езжай домой, как освободишься, а я сейчас соберусь и поеду тебе навстречу.

Он шумно выдохнул.

— Ри-им, ты... чудо. — Голос его потеплел настолько, что у неё загорелись щёки. — Ты адрес помнишь?

— Я всё помню.

— Наконец-то, Римм! Я тебя уже потерял и хотел идти искать.

Римма откинула капюшон и улыбнулась.

— Мы бы разминулись...

— Только это меня и остановило. Я вообще идиот какой-то, ты меня так огорошила тем, что сама поедешь, что я не сообразил даже на остановке с тобой договориться. Тут же лабиринт одинаковых домов у нас!

— Да, я немного... побродила.

— Чёрт!

— Не ругайся, пожалуйста, всё хорошо. Я просто спросила дорогу.

— Сколько раз?

— Три. Или четыре, не помню.

— Прости, это больше не повторится.

— Конечно, потому что я разобралась и больше точно не заблужусь.

Они стояли близко, но недостаточно близко, потому подались вперёд одновременно. Володя обнял Римму за талию, она положила руку ему на плечо, погладила по волосам и непривычно гладкой щеке.

— Побрился, пока ждал, — прокомментировал он. — Ещё и порезался на нервах...

Она потянулась поцеловать небольшой, едва подсохший порез на подбородке, а отодвинуться он ей больше не дал. Сказал тихо, на ухо:

— Здравствуй, моя хорошая. Спасибо, что не дала мне всё испортить...

Римма покачала головой. Она не собиралась ни спорить, ни соглашаться.

Тут Володя наконец сообразил, что она обнимает его одной рукой, потому что в другой у неё сумки, и перехватил их. Кроме обычного ридикюля, у Риммы с собой была тряпичная хозяйственная сумка. Володя приподнял её и в недоумении воззрился на торчащие наружу когтистые куриные лапы.

— Ри-им, это что?

— Курица, — ответила она как есть. — Взяла сегодня в нашей кулинарии в перерыв.

— Ты пришла на свидание с курицей?

— Ты же не думал, что я приеду к тебе с пустыми руками? Там ещё мясной рулет и пирожки.

Володя оглянулся, потом зачем-то повесил её сумки на вешалку и шагнул к ней, а потом и вместе с ней, так что она оказалась прижатой спиной к двери. После этого он её поцеловал — легко, игриво, но стоило ей войти во вкус, чуть отвернулся, скользнул губами по щеке, пробормотал в шею:

— Ты ничего не чувствуешь?

Римма чувствовала сейчас очень... много... всего. Например, его обжигающе горячие ладони у себя на талии.

— Запах тушёного мяса, жареной картошки? — подсказал он. — Нет?

Теперь, когда он это сказал, она действительно почувствовала вкусный и сытный запах домашней еды.

— Когда ты успел? — пробормотала она.

— Вчера, сегодня подогрел только. Я не умею мясной рулет и пирожки, но я не позвал бы тебя к себе, если бы мне нечем было тебя угостить. Ты совершенно точно не будешь стоять у плиты ни сегодня, ни завтра. И... ты же понимаешь, что эту курицу, эти тянущиеся ко мне в наш второй раз когтистые лапы я тебе ещё очень долго буду вспоминать?

Римма рассмеялась. Ей было так хорошо сейчас: от того, что он прижимал её к себе тесней некуда, от его горячих губ на шее, от слов про "второй раз" и от его "долго". Потому что это "долго" означало, что будет и третий раз, и тридцать третий, будут их отношения с его работой и её духами. Их и впредь не удастся толком планировать или регулировать, в них не получится задавать тон, они просто будут, и ничего лучше она сейчас и представить себе не могла.

— Ри-им?

— Да.

— Извини, но... можно мы всё-таки сначала поужинаем?

— Ну конечно. Я только руки помою.

— Ты помнишь, где ванная?

— Я всё помню.

По пути в уборную она не заблудилась, а вот по пути обратно... Почему она не пошла прямо на кухню, а решила заглянуть в большую комнату, где так призывно горел свет? Наверное, из любопытства, ведь в прошлый раз они с Володей переместились из кухни прямо в спальню, а потом — наоборот. Здесь было как-то очень по-мужски просто: шкаф, диван, журнальный столик, телевизор на тумбочке, всего две книжные полки, шторы без гардин, гиря с гантелями под окном, две гитары в чехлах у дивана. Она подошла к полкам и с интересом прошлась пальцами по корешкам: Дюма, Майн Рид, Фенимор Купер, Жюль Верн, Конан Дойль, братья Вайнеры и — неожиданно — Достоевский. А потом она перевела взгляд на десяток фотографий на стене. Володя со старшим Штольманом, Володя с маленькой дочкой, Володя и все-все-все у неё же на свадьбе, мальчишки в песочнице — Володины внуки... И фотография сидящей на траве молодой женщины, глядящей на фотографа снизу вверх. Густые вьющиеся волосы до плеч, задумчивые светлые глаза с лукавинкой или, как говорили Риммины тётушки, "задоринкой", лёгкая полуулыбка на губах. Простое хорошее лицо, волевое и привлекательное. Римма сразу поняла, что это Таня, Володина первая жена. Татка, так он говорил.

Теперь надо было вернуться на кухню, но она всё стояла и смотрела. И думала, не могла не думать. О том, что таких выбирают в юности раз и навсегда, от таких не уходят, их не забывают и не перестают любить. Да, её давно уже нет в живых, но за последние несколько месяцев, с тех пор как открылся дар, Римма не просто уверилась, она убедилась в том, что смерти нет. Те, кто нужен, кого любили и кто любил, где-то есть. Как Женька, её шесть лет назад погибший брат, Мартусин отец, с которым Римма снова и снова говорила, как с живым. А из этого следует, что и Таня тоже где-то там, и то, что Володе не дано её услышать, вовсе не значит, что она не слышит его, не видит, что с ним происходит. Но тогда...

— Женька, что я здесь делаю? — проговорила Римма.

Кажется, вслух, но брат не отозвался. Она никогда не чувствовала его присутствия, когда оставалась наедине с Володей, и это было, конечно, правильно: третий — лишний. Да, третий — лишний. Стало трудно дышать.

— Римм, ты где запропала?

Она вздрогнула и обернулась к Володе, появившемуся в дверях комнаты. Наверное, на лице у неё сейчас было всё написано, потому что он посмотрел на неё, потом на фотографии и вздохнул. Подошёл ближе, взял за похолодевшие руки.

— Ну что ты тут надумала? Не хотел я сегодня, вроде бы рановато пока.

Она мотнула головой, пытаясь сглотнуть вставший в горле ком. Лучше сразу... Лучше, чем что?

Володя обнял её, и она не нашла никаких сил для сопротивления. Все силы сейчас уходили на то, чтобы не заплакать.

— Перестань, пожалуйста, моя хорошая. Совсем тебе не из-за чего... так. Да, я очень любил Татку, очень, мы с ней выросли вместе, да и вообще... Чуть не спился после её смерти, да чего там, спился бы, если б не доча и не Штольманы. Но её нет уже шестнадцать лет. Меня даже Машутка уже который год пристроить пытается, да и не только она. Но я никогда не хотел пристраиваться, понимаешь? Ну там романы, "донжуанский список" — это просто и понятно, если с самого начала начистоту. Но для жизни я хочу или по-настоящему, или никак. И я уже думал, что будет никак, то есть никак не будет... Это я чушь уже какую-то несу, извини. Но пятьдесят же, юбилей, будь он неладен, так что потянуло подводить итоги. А потом вдруг летом — ты... — Он стиснул её плечи. — Какая-то очень настоящая и какая-то очень моя. Да, с приданым в виде духов, ну и чёрт с ними! И такое чувство, прямо невозможно быстро, что больше не надо никого и ничего искать, потому что настоящее — вот, а если постараться, то и будущее... Ри-им, не молчи, а?

Молчать уже и правда не имело никакого смысла, потому что слёзы и так бежали в три ручья — и Володе на рубашку, и самой Римме по шекам и шее за шиворот. Сильная женщина, ничего не скажешь.

— Будем стараться вместе, — произнесла она. Кажется, вслух.

Под утро, часа в четыре, наверное, Римма осторожно выскользнула из постели. Нащупала оставленную в кресле комбинацию и как могла тихо прокралась в ванную. Подумалось, что в прошлый раз она ничего не предполагала, а сегодня явилась во всеоружии, но ни в тот, ни в этот раз Володя явно красоты её белья не оценил, не до того им было. Она вернулась буквально через пять минут и тут же услышала его сонный голос:

— Ты куда потерялась опять? Третий раз за сутки...

— Даже не думала, — отозвалась она, забираясь к нему под одеяло.

— Точно не думала? Смотри, а то...

— Что? — заинтересовалась она.

— Наружку приставлю, вот что. Чтоб глаз да глаз. Правда...

— Что?

— Разрешение у Штольмана придётся подписать. Он же у нас "процессуально ответственное лицо".

Это было очень смешно. Володя тем временем подгрёб её к себе поближе, зашипел, соприкоснувшись с её озябшими ступнями, и немедленно определил их себе под бедро.

— Ты горячий, как печка, — заявила Римма, которой безумно нравилось вот так возиться.

— Просто ты там где-то бродила и замёрзла.

— Нет, — возразила она, — ты всегда горячий.

— Не всегда. Может, с тобой.

Она всё-таки высвободила стремительно согревающиеся ноги и перевернулась на бок, чтобы положить голову ему на плечо. Провела ладонью по животу, груди, проследила пальцами старый, но всё ещё явственный шрам от ключицы до кадыка.

— Володечка...

— М-м?

— Я хочу знать про все твои шрамы.

Он тяжело вздохнул, потом ещё раз.

— Так уж и быть. Есть от аппендицита.— Он хлопнул себя рукой по правому боку, потом покрутил запястьем у неё перед глазами. — Этот — в эвакуации, в Самарканде об забор. Все остальные — несчастные случаи на производстве; работа вредная, сама понимаешь...

Она нащупала его ухо и легонько потянула. На мочке уха у него тоже был шрам.

— Так нечестно.

— Согласен, — он снова вздохнул. — Я расскажу, Римм, раз интересно, но не сейчас, ладно? Сейчас давай или спать, или... не спать.

— Спать, — решила Римма. — Не спать будем уже утром.

— Отличный план мероприятий, — согласился Володя.

— Его тоже надо у Якова Платоновича подписывать? — поинтересовалась она невинно.

— Ещё чего, — фыркнул он. — Обойдётся!.. Ри-им, ты же сказала — спать. Зачем меня смешишь?

— Ты первый начал, — заметила она.

Помолчали. Римма поняла, что заснуть сейчас будет совсем-совсем легко.

— Знаешь что? — сказал он несколько минут спустя, когда она, кажется, уже какой-то сон увидела. — Ты лучше в следующий раз вместо курицы привези себе халат, ночную рубашку, зубную щётку и что там тебе ещё нужно? Хорошо?

— Хорошо, — согласилась она и не выдержала, спросила: — А когда будет следующий раз?

Он ответил не сразу, сначала нашёл её руку и прижал к своей груди.

— Я не знаю, Римм, правда. Может, через два дня, если получится, может, через две недели, потому что в следующие выходные я дежурю. Ты же видишь, что даже с сегодня на завтра невозможно нормально договориться. Извини, моя хорошая, я понимаю, что я страшно неудобный кавалер...

— Наоборот, очень удобный, — возразила она упрямо, получше устраивая голову у него на плече.

— Разве только в этом отдельном смысле. — Он погладил её по затылку. — Хотя ещё неделю назад ты не смогла так заснуть...

— Это было давно.

Некоторое время спустя она услышала ещё — а может, просто приснилось:

— Будь моя воля, вообще никуда не отпускал бы...

И запомнила.

1) Подробно об этих событиях рассказывается в повести "На озере".

Вернуться к тексту