Двадцать два веронца, или Как вам это понравится, сэр Уильям? (джен)

Имею я пирожных горы

И есть, что есть и есть, что пить,

Но крашу, крашу я заборы,

Чтоб тунеядцем не прослыть...

Я стояла перед поместьем Эскала и мучительно размышляла, что делать дальше.

За моей спиной под ритмичное бодрое цоканье копыт уносилась вдаль повозка, столь оперативно доставившая меня на место. Пять звёзд водителю, однозначно. За эти пятнадцать-двадцать минут поездки я узнала несколько новых и весьма любопытных фактов, одни из которых существенно упрощали мою жизнь, другие — существенно усложняли, а третьи не влияли никоим образом. Во-первых, оказалось, что простой люд, сперва причисленный мной только к вокально-танцевальному ансамблю для главных героев, тоже поёт. Это я поняла после первой же задорной джиги-дрыги, исполненной лошадью под аккомпанемент извозчика с подозрительно красноречивым акцентом. Почти готова поручиться, что слышала там «ой» и «вэй». Возможно, без этого наша поездка длилась бы десять минут, а возможно, час — чего не знаю, того не знаю, во влиянии музыкальных номеров на время у меня пока не было возможности разобраться. Во-вторых, как я теперь имела возможность убедиться, герцогский дом стоит прямо в центре города, совсем недалеко от площади, на которой начиналось моё путешествие, так что я могла бы и не сваливать так далеко на той, первой повозке. Иронично. С другой стороны, не встреть я Меркуцио, мне бы и смысла не было сейчас здесь торчать. А вдвойне иронично то, что, в-третьих, мне итак нет особого смысла здесь торчать, потому что Меркуцио, столь любезно пригласивший меня в гости, не дал мне ровным счётом никаких опознавательных знаков, которые могли бы свидетельствовать о том, что я действительно гость. Ни перстня, ни какой-нибудь тряпки вроде платка — хотя он не дама, какие платки, — ни денег... Что у них тут в ходу? Честное слово?

Я медленно подняла руку, чтобы постучать, и зависла уже в этой позе.

А если снова спеть? Мысли в голове ворочались с таким неистовым скрипом, что я буквально ощущала, как где-то там заедают несмазанные шестерёнки. Из восьмидесяти просмотренных мюзиклов и ещё большего количества мультфильмов, фильмов, сказок и иже с ними не вспоминалось решительно ничего. Ничего, что заставило бы герцога Веронского с распростёртыми объятиями принять случайную незнакомую девчонку с улицы, выдать ей бальный наряд и отправить к Капулетти, а потом, утирая слёзы умиления, сказать: «Конечно, моя нежданная незнакомая радость из двадцать первого века, я тебе безусловно верю, эти дети, знакомые от силы сутки, должны быть вместе и принести мир в наш город! Ромео и Джульетта! Женитесь! А иначе мы все сильно пожалеем.» Серьёзно, что ему спеть? «Вы наш гость», переделав песню от первого лица? Я представила себя танцующей с подсвечниками в чужом доме. Нет, фигня идея. «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро?» А это уже идея! Однако не успела я воспрять духом, как тут же сникла обратно: из неисчерпаемой мудрости Винни-Пуха я помнила не больше двух строчек.

— Тарам-парам, тарам-парам, на то оно и утро, — пробормотала я.

Вот у кого точно в голове опилки.

Ладно, что ещё остаётся делать? Пробило только полдень, и рано нам трубить отбой, ибо нам всё ещё нужно превратить поминальные литавры в марш Мендельсона, даже если упомянутый Мендельсон ещё не успел родиться. Мой беспощадный таймер оставил мне примерно тридцать шесть часов до роковой дуэли, а тормозить у двери герцога означает терять бесценное время. Что я сделаю сейчас? Сейчас я войду, представлюсь гостьей Меркуцио, заполучу платье — кстати, откуда у него дома женские бальные платья? — и потихоньку улизну к Лоренцо, посвящать его в тайны предопределённого будущего. А уже заручившись таким довольно влиятельным союзником, пойду дружить с Тибальтом. Вернее, попрошу Лоренцо поставить ему мозги на место, потому что к случайной мимопробегале Тибальт явно не станет прислушиваться, а вот к святому отцу — вполне возможно. Я снова зависла, не успев постучать в дверь. А если я так строю план, то зачем мне самой попадать на бал?.. Куда я так рвусь? Если главную ставку я делаю на голос разума в лице Лоренцо, то моё собственное присутствие в доме Капулетти этой ночью совершенно не обязательно... Хм, пожалуй, ещё ни один попаданец не менял историю тем, что решил остаться в стороне. Или менял, и я себе льщу. Надо поближе познакомиться с этим жанром. Хотя... я вздохнула. Куда уж ближе?

Я решительно занесла руку для стука, сжала кулак, замахнулась и...

Дверь распахнулась. Открывалась она, оказывается, внутрь.

— Простите! Простите! — Я судорожно прижала кулаки к груди, отступая на шаг от ошалевшего слуги, которому я чуть было не заехала в левый глаз. Бедняга выбрал не самый удачный момент, чтобы выйти, и теперь, похоже, вовсе отказался от этого намерения. Он потянул дверь на себя, но я оказалась проворнее и успела сунуть ногу в проём. Ай, блин! Я зашипела сквозь зубы.

— Осторожнее, синьора, — проговорил слуга, снова приоткрывая дверь. Я глянула на него слезящимися глазами. Ничего необычного: мужчина средних лет, среднего роста, среднего телосложения; когда он согнал с лица мгновенный испуг, вызванный моим внезапным появлением, оно немедленно приобрело выражение всезнающее и несколько снисходительное. — Позвольте узнать цель вашего визита?

Я шмыгнула носом, испытывая сильнейшее желание сейчас же сесть и баюкать ушибленную ногу. За что ж ты так со мной, я-то тебе врезать не успела...

— Меня пригласил к себе господин Меркуцио.

Одним изящным изгибом брови мужчина очертил все пределы скепсиса.

— А где же тогда сам господин Меркуцио, позвольте узнать?

— Там, — я махнула рукой в неопределённом направлении. — Он с господином Бенволио... и господином Ромео, — я не сразу вспомнила вечного беглеца от друзей и оптимизма, — остался... В общем, у них дела государственной важности.

К первой брови присоединилась вторая.

— Государственной... важности, позвольте узнать? — медленно переспросил слуга. Да что у них, кодовая фраза такая? Что она вообще значит? Ох, вернусь, все переводы из Киры вытрясу!

— Он так сказал, — кивнула я. — Господин Меркуцио попросил подождать его пару часов.

Слуга смерил меня оценивающим взглядом сверху вниз. Несколько секунд на его лице явственно отражалась глубокая мыслительная работа. Наконец дверь отворилась настолько широко, чтобы внутрь могла пройти не только моя нога, но и более существенные части.

— Пройдёмте.

Легко сказать, ты, садист доморощенный! Я похромала за слугой, несколько морщась от ноющей боли в ступне. И как я танцевать собираюсь... А я и не буду, всё. Точно иду к Лоренцо. К вечеру как раз доковыляю. Но и эту игру на всякий случай надо довести до конца — вдруг мне понадобится запасной план, который можно столь удачно спрятать за корсажем.

Я сделала несколько шагов внутрь, подняла голову и обомлела. Убранство герцогского дома ворвалось в меня со всей мощью ренессанса. Высокие, как в старых храмах, потолки были сплошь покрыты изящной росписью, изображавшей купидонов и почивающих на облаках пышнотелых золотоволосых дам, явно богинь греко-римского пантеона, правда, почему-то рубенсовских объёмов; под самые уходили строгие и стройные колонны с завитками снизу и вверху, а по массивным деревянным балкам, которыми оканчивались колонны и подпирались потолки, змейкой бежала витиеватая резьба, напоминавшая виноградные лозы. Из высоких стрельчатых окон с мелким переплетением лился кремово-золотой свет, который цветные элементы — стекло? Селенит? Откуда я знаю, из чего тогда делали окна? — преломляли и окрашивали в красный, зелёный и синий. Нет, дом Эскала и снаружи поражал своей громадой и представительностью, но внутри... Я так и застыла с вытянувшимся лицом.

— Вам, вероятно, нужно бальное платье, позвольте узнать? — не оборачиваясь, полюбопытствовал слуга.

Позволю, но если ты ещё раз используешь это выражение, у меня начнётся нервный тик.

— Откуда вы знаете?

Слуга задумчиво глянул на меня через плечо, помолчал и усмехнулся чему-то своему.

— Это одна из любимых забав господина Меркуцио. Игра, если угодно. — Он снова отвернулся. — Следуйте за мной. Я провожу вас и скажу Лючетте, она поможет вам привести себя в порядок и подготовиться.

У меня в голове снова заворочались шестерёнки. Ага. Кажется, теперь я начинаю что-то понимать. Ах ты... Меркусьё!

Мы поднялись — он поднялся, а я скорее вползла, — по широкой лестнице на второй этаж, прошли ещё немного по коридорам, странным образом не встретив ни одной живой души; я продолжала глазеть на развешенные по стенам картины и портреты, от тяжёлых взглядов которых по спине иногда пробегали мурашки. Да уж, глазки у Эскала явно наследственные. Кстати, Меркуцио на него совсем не похож. Ни поведением, ни чертами лица. Строгий, точно из мрамора высеченный Эскал больше походит на Зевса-Юпитера или Посейдона-Нептуна, а юркий, лёгкий, хитрый светлоглазый Меркуцио на... а, ну да. Логично.

— Прошу вас, — слуга отпер дверь какой-то комнаты и элегантным жестом пригласил меня пройти. Я прошествовала внутрь шагом хромой утки, изо всех сил желая, чтобы у Меркуцио для его «игр» оказалась не только коллекция платьев, но и коллекция тростей. Хотя как бы он их использовал? Страшно представить. — Подождите здесь, Лючетта придёт довольно скоро.

И он затворил за мной дверь. Слава Богу!

Я героически продвинулась ещё на метр вперёд и носом вниз рухнула на кровать под пышным балдахином, которая занимала добрую половину предоставленной мне комнаты. Под тяжёлым толстым покрывалом хрустнули накрахмаленные простыни. Пять минуточек, всего пять минуточек... Интересно, чья это комната? Личные покои Меркуцио? Вряд ли, что-то мне подсказывает, что не прямо к себе он водит очарованных белозубой улыбкой девиц — чай, не холостяцкая однушка на окраине Питера, есть где развернуться, под свои игрища можно и отдельное помещение выделить. Я перевернулась на спину. Над головой четырёхлучевой звездой растягивался нежный розовато-кремовый балдахин. Какая-то слишком женская расцветка... Либо Меркуцио поклонник стиля рококо, до расцвета которого ещё добрых четыре века, либо это всё-таки не его опочивальня. Ну, полежали и довольно, надо что-то делать. В идеале — искать платье и драпать, пока мой прынц без коня не вернулся домой. Меркуцио, конечно, оказался довольно-таки симпатичным и даже обаятельным, но сегодня я не собиралась отравляться парами ртути. Мне ещё надо успеть вправить мозги его будущему убийце, спасти его самого от шпаги, спасти его главного врага, спасти от необдуманного шага будущую невесту его друга, ставшую таковой из-за другого необдуманного шага, ну и, наконец, того самого друга впридачу. А, и нынешнего жениха будущей невесты нынешнего друга. Вечно про него забываю. И беднягу Бенволио, чтобы он после всего этого с тоски не повесился. Мда, ну Шекспир и накуролесил.

Я привела себя обратно в вертикальное положение и бегло огляделась. Комната как комната, чем-то похоже на то, что я в Зимнем дворце видела... Или в Нойшвайнштайне, припомнила я другую древнюю экскурсию. В различиях бытовой обстановки европейских культур эпохи Возрождения и соседних с нею я разбираюсь не больно-то хорошо, в этой темноте для меня все кошки серы. Слева будуарный столик с зеркалом и большой сундук рядом, справа камин и здоровенная деревянная лохань. Я некоторое время сверлила взглядом лохань. Ладно... Обернулась к зеркалу, стрельнула глазами на своё отражение и усмехнулась. Её глаза на звёзды не похожи, нельзя уста кораллами назвать... Совершенное попадание в Шекспировские идеалы красоты. Однако мы отвлеклись.

Кое-какие книги о восемнадцатом веке подсказывали мне, что тогда шкафов не существовало, и люди складывали одежду в такие вот сундуки. Я сползла с кровати и поковыляла по направлению к сундуку, благо, нас разделяло от силы полтора метра. Откинула крышку...

Эврика! Хотя это немного странно, что Меркуцио хранит дома полный сундук женских платьев, но сейчас мне это только на руку. А туфли у него есть? Нет? Ладно, мои тоже подойдут, а то Бог знает, в чём они танцевали в эти времена — может, в каком-то орудии пыток, в котором я не захочу видеть свои ноги. Так, соображаем, быстро, пока не пришла неведомая Лючетта. Надеюсь, она не стоит сейчас за моей спиной, бесшумно наблюдая, как беспардонная незнакомая простолюдинка копается в господских вещах. Я на всякий случай замерла, прислушиваясь. Нет, всего лишь игра воображения... Или мыши. Ну-ка, что тут у нас?

Я потянула на себя находку и за плечики извлекла на свет Божий бархатное изумрудно-зелёное платье с белой кружевной оторочкой. Великолепно! Мой любимый цвет! Я приложила корсаж к груди. Почти с меня! Мой любимый размер! Ладно, если быть совсем точной, то любимых цвета у меня четыре: синий, красный, фиолетовый и зелёный, а с учётом того, в какой мир я попала, эта комбинация выглядит довольно-таки забавной. Попадись мне сейчас платье красного или синего цвета, я бы, наверное, хорошенько подумала. Заранее обозначать свою принадлежность к какой-либо стороне я не хочу, даже если всё увиденное мной этим утром — чистая случайность, а не клановая цветовая кодировка, неразрывно связанная в сознании каждого человека с фамилиями Монтекки и Капулетти. Если бы мне попалось белое или серебристое, было бы так по-французски... Фу, какая я стала разборчивая. А ведь пять минут назад кто-то вовсе не собирался танцевать и тем более красоваться! Но подстраховаться необходимо. Так или иначе, зелёное платье, ты идёшь со мной.

Я свернула находку в рулон, который теперь могла нести только под мышкой, ибо объёмами он напоминал хорошо упитанного порося, и ещё раз пристально огляделась. Пути отхода? Дверь и окно. Сигануть в окно со второго этажа я бы, может, рискнула, но не с ушибленной ногой, поэтому оставалось надеяться лишь на то, что мне удастся незаметно улизнуть той же дорогой, какой пришла. Я доковыляла до выхода и приложила ухо к двери. Как же напоминает книгу о коте Леопольде. «Серый прислушался... никого!» Кажется, эта дверь тоже открывается внутрь? Я поудобнее перехватила платье и взялась за ручку двери.

И на меня воззрились глаза Эскала.

Мама.

Была бы стеночка, я бы сползла по стеночке. Глаза продолжали меня препарировать.

Секунда тянулась мучительно долго, но её хватило, чтобы я проморгалась и поняла, что ошиблась. Первое мгновение, вобравшее в себя всю силу воздействия этого взгляда, напрочь украло внимание у остальных черт, однако вот второе мгновение — и я отлично понимаю, что передо мной совсем не Эскал. Вернее, Эскал, но не тот. На пороге стоял весьма миловидный молодой человек лет навскидку двадцати пяти, очень светлокожий, с аккуратными, антично-правильными чертами лица, а платинового оттенка курчавые волосы и тонкие светлые усы одновременно добавляли сходства с мраморной статуей и придавали его лицу какое-то мягкое обаяние. Мне почему-то вспомнился книжный Григорий Печорин. Полуприлегающий костюм цвета слоновой кости, похожий на помесь камзола и верхней куртки, только усиливал впечатление того, что этот Аполлон-Адонис словно бы немножко светится изнутри. Эскалову породу выдавали только аномально тёмные карие глаза, какие редко бывают у настолько светлых блондинов.

На меня с любопытством взирал граф Парис. Надо было что-то сказать.

— Эм... А где у вас ванна?

Браво. Ляпнула так ляпнула.

Губы Париса тронула лёгкая доброжелательная улыбка. Он осторожно поднял правую руку и ткнул указательным пальцем мне за спину:

— Там.

Глаза у него смеялись. Я набрала в грудь воздуха, от души надеясь, что перепуганное аки у подстреленного оленя сознание не выкинет что-нибудь ещё до того, как я успею захлопнуть рот, и собралась было оправдываться, но Парис меня опередил:

— Вы подруга Меркуцио?

Шарик с тихим свистом сдулся. Да мне в этом доме и бейджик не нужен. Шекспиру стоило предупредить, что его герой живёт таким восхитительным образом, что любая девушка, появляющаяся у него дома, сразу со всей очевидностью становится в глазах семейства «подругой» господина Меркуцио. Впрочем, весёлые искорки в глазах Париса свидетельствовали о том, что никакого пренебрежения он ко мне не испытывает, разве что любопытство. Да и вопрос был задан таким вежливым тоном, что сомневаться в тактичности и обходительности графа не приходилось ни капли. Хм, а ты начинаешь мне нравиться. Тебя тоже постараемся не убить.

— Наверное, можно и так сказать, — я пожала плечами и неловко улыбнулась. — Ваш... родственник...

— Кузен, — вежливо уточнил Парис.

— Ваш кузен, — поправилась я, — попросил меня подождать его здесь. Простите, я... немного растерялась, когда увидела вас.

Вообще-то Парис был моим любимым персонажем в пьесе и венгерской версии мюзикла, так что располагающее впечатление, которое он теперь производил вживую, приятно грело душу. Я только сейчас поняла, что мы всё ещё разговариваем через полуоткрытую дверь, и решительно распахнула её пошире. Парис деликатно отступил на полшага назад от женских владений, так что между нами образовалось больше полуметра расстояния.

— Очень рад, синьора. Любой друг моего кузена — желанный гость в этом доме, — произнёс он с изящным полупоклоном. -Простите мне, но я не припомню, чтобы имел честь встречать вас ранее. Мы знакомы?

— Беатриче, — я протянула ему руку и тут же пожалела о содеянном. Господи, точно. Ну какая же я дура.

Парис усмехнулся одними глазами, галантно прикоснулся к моей ладони кончиками пальцев, наклонился и запечатлел на тыльной стороне кисти невесомый поцелуй. Мамочки родные, «Великолепный век» отдыхает. Парис выпрямился.

— Вы, должно быть, ждёте Лючетту, — с любезной улыбкой предположил он. Обернулся вправо и заметил: — Кстати, вот и она. Приятного вечера, синьора Беатриче... Рад знакомству.

Он ещё раз одарил меня изысканнейшей улыбкой и отошёл в сторону, пропуская ко мне... что вообще на меня едет?!

Я попятилась подальше от чудовища инженерной мысли, напрочь забыв и о ноющей ноге, и о неудобном тюке ткани в руках. В комнату, дымя, как сонный дракон, вкатилась двухъярусная тележка, на каждом из уровней которой возвышался объёмистый котёл, обложенный длинными многократно свёрнутыми отрезами сероватого льна. Вся эта исходящая паром громадина вкатилась в комнату, заставив меня прижаться лопатками к камину и зажмуриться от пышущего в лицо жара. Попросила бы помощи, да вот, похоже, помощь и приехала.

— Раздевайтесь, синьора, — приказал сухой тонкий голосок. Я открыла глаза.

Передо мной стояла маленькая, сухонькая, юркая женщина на вид лет сорока — старуха по меркам этого мира, она выглядела вообще-то просто сногсшибательно. Подтянутая, с идеальной осанкой, чистенькая и очень аккуратная, острыми мелкими чертами лица похожая на ласку или лисичку, она выглядела бы очаровательной и даже забавной, если бы не наморщенный носик и свинцово-суровый армейский взгляд. Этот метр с кепкой обладал замашками бравого командира, и почему-то я поняла, что сопротивление здесь не возымеет ни смысла, ни результата. Оставалось только повиноваться.

— Здравствуйте, Лючетта, — я на всякий случай попыталась познакомиться.

Генеральша в юбке проворно ухватила котёл, который был почти вдвое шире неё, за обёрнутые тканью ручки, и шумно вылила в деревянную лохань.

— Садитесь, — велела она, указав подбородком на лохань. — Платье отдайте. Сами не оденетесь, я помогу.

И она конфисковала у меня добычу. Я покорно принялась развязывать пояс, успев только с иронией подумать, что ещё ни один мужчина не добивался этого эффекта так стремительно, как эта потрясающая дама. Да вообще-то просто ни один мужчина не добивался...

Следующие примерно полчаса я провела в подлинном раю. Вопреки ожиданиям, деревянная лохань не встретила меня десятком заноз. Возможно, хорошо просмолили. Лючетта по плечи засунула меня в горячую воду, и хотя порой её стальная хватка смыкалась настолько сильно, что казалось, будто она намеревается меня утопить — впрочем, не поручусь, что этого не было, — действовала она с завораживающим профессионализмом. Я познакомилась одновременно с тайским массажем от итальянки, растительным мочалом образца четырнадцатого века, заменителями шампуня и пенн для ванны: Лючетта мяла, растирала, сыпала мне на голову какие-то ароматные травы и лепестки, ковшами лила воду и снова орудовала мочалкой, а от меня требовалось только сидеть и не рыпаться. Когда жёсткие ловкие пальцы Лючетты вцепились в мою голову, промывая волосы, я разомлела окончательно. Последним воспоминанием стал плавающий около моего правого колена розовый лепесток: он напоминал крошечный бумажный кораблик, потрёпанный бурей, который каким-то чудом героически держался на плаву, а через его продырявленный рваный край перехлестывали и переливались океанские волны, которые были лишь лёгкой рябью для тех, кто их устраивал.

...проснулась я от того, что кто-то мягко, но настойчиво теребил меня за плечо.

— М?

Я лениво приоткрыла один глаз. По правую руку уютно потрескивал дровами зажжённый камин; вода почти остыла, лепестки и ароматные травинки плавали на поверхности, как водомерки или ингредиенты зловещего ведьминского супа. Волосы, по ощущениям, высохли и, слегка распушившись, щекотали плечи и спину. Нога, утопленная где-то в глубине лохани, практически перестала ныть, напоминая о себе лишь слегка раздражающей тупой болью, которую вполне можно было игнорировать. Я пошевелила травмированной конечностью. Работает...

Лючетта ещё раз потрясла меня за плечо с нежностью комбата к проштрафившемуся рядовому.

— Синьора Беатриче, — её голос напоминал треск дров в камине, — господин спрашивает, желаете ли вы с ним отобедать.

Господин?.. Вот же ж твою Музкомедию!

Я встрепенулась так энергично, что любой бы отпрянул, но не эта героическая женщина. Лючетта и бровью не повела, только надавила мне на плечо, зафиксировав в сидячем положении.

— Который час? — вскинулась я. — Я уснула? М... Меркуцио приехал?..

Последнего, признаться, хотелось меньше всего.

— Пробило четыре часа пополудни, — сообщила Лючетта, вглядываясь в моё лицо. Видимо, результат её удовлетворил, и она, убедившись в моей вменяемости, отпустила плечо. — Господин Меркуцио ещё не вернулся. Вас приглашает к обеду граф Парис.

Вот те раз.

— А... — только и смогла сказать я. Похоже, мои планы попасть сегодня к Лоренцо накрыли медным котлом. И тарелкой для верности прикрыли.

Лючетта ждала ответа.

— Я буду невероятно благодарна графу за оказанную честь, — честно призналась я.

— Тогда вылезайте. Помогу вам одеться.

Не знаю, стоило мне радоваться или огорчаться, но музыкальной сценки с переодеванием за этими словами не последовало. С любыми делами Лючетта управлялась без песен. Меня засунули в выбранное зелёное платье, зашнуровали, затянули так, что перед глазами заплясали звёздочки, напялили на ноги мои вездесущие утренние туфли — Лючетта покачала головой и неодобрительно цокнула языком, но поделать, видимо, ничего не могла; обуви в программе Меркуцио не было предусмотрено. Несмотря на непреодолимую неловкость положения, я не рисковала перечить Лючетте и одеваться самостоятельно. Пожалуй, эта женщина вполне способна была затянуть корсет чуточку туже, а вместе с ним и весь мой дух, и сказать, что так и было.

Нога слушалась уже гораздо лучше. Мне удалось спуститься по лестнице и прошествовать за Лючеттой в трапезную даже с некоторым достоинством: ничто так не концентрирует внимание, как юбка, одно случайное наступление на которую чревато сотрясением мозга о каменные плиты пола. За столом уже восседал Парис, всё такой же сиятельный, как при нашей встрече почти четыре часа назад. У стены тенями затаилась пара слуг.

— Прошу, — Лючетта отодвинула стул по правую руку от Париса, жестом пригласила меня присесть и, поджав губы, удалилась.

Мне поплохело. Вот сейчас как никогда бы пригодился живой поющий подсвечник и живая посуда, угощающая вас всем, что под руку подвернётся... Я опустила глаза на стол, приготовившись окочуриться от обилия вилок, ложек и ножичков, и знатно удивилась. Ложка и нож лежали по обе стороны тарелки с идеальной симметрией. Вилок не было вообще.

Передо мной опустилась пиала с водичкой. Я вскинула взгляд на слугу, который с чопорным выражением лица отпустил пиалу, оставив меня наедине с непонятным прибором. Так, соображай, срочно соображай... В памяти всплыла неловкая сцена из «Шрэка», и я возблагодарила Dreamworks за великие мультфильмы моей юности. Я сунула пальцы в воду. Под носом тут же возникло услужливо подсунутое полотенце. Это пытка, ей-богу, лучше б пели. О визите к Лоренцо, пожалуй, можно было забыть, так что мне срочно нужно было придумывать альтернативный план попадания на бал и охмурения Тибальта.

Под моим тоскливым взглядом на столе выстроилось несколько тарелок с бодро зеленеющим салатом и каким-то настораживающего вида белым кремовым супом; перед каждым по бокалу разбавленного вина. Бодяжили, я сама видела. Парис одарил меня ещё одной сдержанной улыбкой, взял ложку с изяществом каллиграфа и принялся за непонятную жижу. Я последовала его примеру. Это были самые неловкие пять минут молчаливого хлебания супа в моей жизни.

Парис вдруг оторвался от трапезы, сделал слуге какой-то знак рукой, и тот исчез, а уже через минуту вернулся с чем-то вроде мандолины в руках. Занял у стены позицию Аполлона с лирой и издал вдохновенный трунь. Парис почтил его милостивым взглядом и вернулся к супу. Вернее, как оказалось, создал видимость возвращения.

— Синьора Беатриче, — обратился он так тихо, что, сиди я немного дальше, за музыкой его слов было бы не расслышать, — вы знаете, для чего мой кузен пригласил вас сюда?

Я запихнула в рот ложку супа. Почему-то этот Парис производил впечатление человека, которому можно доверять.

— Если честно, мне это совершенно неизвестно, — призналась я. — Но меня встретил ваш... ммм... камердинер... — если я и ошиблась в звании, то Парис филигранно сделал вид, что не заметил оплошности. — ...я заподозрила что-то неладное. Он сказал мне, что это одна из любимых забав господина Меркуцио.

— Я решился заговорить с вами об этом, потому что не могу позволить кому-либо неподобающе обращаться с порядочными девушками, даже моему кузену, — Парис потянулся за хлебом и как бы случайно наклонился ко мне ещё больше. — Это несколько щекотливая тема, но я должен предупредить вас: Меркуцио обнажает клинок чаще, чем позволяет благоразумие… И осторожность.

Я едва удержалась от того чтобы глупо хихикнуть. Парис, это чудо элегантности и этикета, каламбурит об обнажённом орудии.

— Эта его игра... — Парис задумчиво подул на давно остывший суп и на несколько секунд завис в прострации. Наверное, подбирал эвфемизм. — Я люблю его, и, поймите, не намерен пятнать его честь напрасной клеветой. — Не подобрал. Эх, а я надеялась. — Но дело в том, что умом он ещё мальчишка.

— Умом созрел, хотя годами зелен... — пробормотала я.

— Что?

Я отхлебнула вина. Хорошо, что разбавили — не хотелось бы захмелеть раньше времени.

— Ничего, простите меня.

— Наоборот, синьора, — на сей раз Парис даже не улыбнулся. — Умом зелен, хотя по годам давно уже превратился в мужчину. Меркуцио подобен кукловоду: он одевает марионеток лишь для того, чтобы в конце представления сорвать с них всё до последнего лоскутка и бросить в деревянный ящик.

А вот это было уже не смешно. У меня по загривку пробежали мурашки. Надеюсь, Парис просто сгущает краски, потому что его иносказательность, если я правильно её поняла, характеризует Меркуцио совершенно не с той стороны, с какой мы привыкли его видеть и представлять.

— Мои слова испугали вас? — сочувственно осведомился Парис.

Я молча проглотила ещё несколько ложек супа.

— Вы помрачнели.

Батюшки, какой ты внимательный. А с чего бы мне сиять, как начищенный пятак? Надо было где-то найти козу и бубен и напроситься на бал в роли плясуньи-гадалки и иже с ними. А я лоханулась, вовремя не придумала способ попасть к Капулетти, влипла с историю и вот сижу тут с тобой, познаю национальную итальянскую кухню. Мне вообще-то надо сейчас быть у святого отца всея Вероны — предрекать ему будущее и спасать от смерти тебя, твоего брата, твою невесту, брата невесты, друга невесты твоего брата... тьфу ты! А я супы жую. Хоть бы мяса, что ли, дали. Несмотря на попытку сохранить лицо, я всё больше мрачнела с каждой минутой. Парис выглядел гораздо счастливее меня, хотя заметно было, что его что-то беспокоило. Ну, милый мой, тебе страдать нечего — ты-то утром вернулся с удачного сватовства, где... Минуточку! Всё моё дурное настроение как рукой сняло, а в сознании начал зарождаться новый коварный план.

— Да, — вздохнула я практически без притворства, — видите ли, я так надеялась, что намерения господина Меркуцио так же благонадёжны, как ваши относительно юной Джульетты Капулетти. Я так надеялась попасть на бал сегодня вечером...

— Откуда вам известно? — спросил Парис громче, чем следовало. Музыкант у стены замер, вырванный из полёта в долину грёз, немного подумал и послал вопросительный трунь. Парис отмахнулся.

— Так откуда вы знаете? — переспросил он уже тише. — Я лишь дважды был у Капулетти как жених. Вам рассказал Меркуцио?

Я состроила хитрую физиономию. Парис решительно забыл про суп, а вот мне хотелось чего-нибудь посущественнее, тем более что это была только вторая моя трапеза после утреннего яблока. Война войной, а обед по расписанию.

— Нет, мы с господином Меркуцио познакомились только сегодня утром, — я повертела головой и невинно уточнила: — А нам подадут что-нибудь ещё?

О да, я шантажистка. И это не всё, мой дорогой: мы с тобой ещё так попляшем... если моя нога не будет возражать.

Парис подозвал слугу, дал ему какие-то указания, и тот удалился с самым понимающим видом. Граф выжидательно уставился на меня.

— Видите ли, господин Парис, я в некотором роде очень близко знакома с вашей возлюбленной, — загадочно начала я.

В тёмных глазах моего собеседника сверкнул огонёк заинтересованности.

— Я нечасто бывал в их доме, — проговорил он, — однако мне известны имена всех подруг моей милой Джульетты. Ни одной Беатриче среди них нет.

— Среди знатных дам, — согласилась я. И вынужденно заткнулась, потому что слюнки от восхитительнейшего запаха надо было всё-таки удержать при себе.

Между нами опустилось огромное блюдо с целой тушкой жареного фазана, и пока один слуга уносил наши тарелки, второй принялся с мастерством виртуоза орудовать ножом для разделывания птицы. Мамочки, ну вот за это можно и в шекспировскую трагедию попасть.

— Так стало быть, среди садовых роз и дикий куст способен прорасти, — неожиданно поэтично выразился Парис. Я покосилась на него. Парень, ты это... полегче с Шекспировским слогом. Я так не умею.

— Если вы о том, что заяц примерил лисью шкурку, — попыталась я ответить в тон ему, — то вы промахнулись, мой дорогой охотник.

Что за чушь я, блин, несу?!

Слуга разложил расчленённого фазана по нашим тарелкам и ретировался.

— У вас не заячья душа, иначе вы не говорили бы так со мной, — отмер Парис. Голос его звучал по-прежнему вежливо, но несколько настороженно. — Я не понимаю, кто вы, но понимаю, что вы водите меня за нос. Вы и впрямь знаете Джульетту? Откуда вам известно о моих чувствах к ней?

— И даже больше, — я по возможности аккуратно взяла кусок фазана в руки, ибо вилок поблизости не наблюдалось. Как тебя есть, как тебя есть... — Мне известно о её чувствах к вам.

Вот это да, а кое-кто умеет краснеть!

Я с наслаждением откусила здоровенный шмат фазана. Если деликатный аристократический дух Париса и пострадал от такого вида, то на лице его никак это не отобразилось — там не отображалось уже ничего, кроме сияющего табло с надписью «Джульетта, луч света в тёмном царстве!» в каждом глазу. Я справилась с фазаном и ничтоже сумняшеся посмотрела в упор на пышущего искренними чувствами графа.

— Вернее, об их отсутствии, — добила я парня. Табло погасло.

— Откуда? — упавшим голосом уточнил Парис.

Я набрала воздуха в лёгкие. Ну, врать так врать! Главное, потом не запутаться.

— Я служанка в доме Капулетти.

Парис моргнул и, похоже, перезагрузился.

— Тогда зачем вам Меркуцио? — снова трезвым тоном осведомился он. — Вы бы итак попали на бал.

— Да, но не в качестве гостьи. Граф... Господин Парис, — я доверительно наклонилась к нему и понизила голос до грудного мурчания, — помогите мне всё же сыграть эту маленькую шутку.

Мда, не с моим кривым сопрано изображать мощь Мананы Гогитидзе.

— Я не понимаю, для чего это вам, — медленно произнёс Парис. — И, признаться, не понимаю, для чего это мне.

— Не вы ли хотели спасти порядочную девушку от опасных игр вашего кузена? Вы можете не только сделать это, но и наградить его хорошим уроком. Только представьте себе реакцию Меркуцио, когда он узнает, что потратил столько усилий на то, чтобы очаровать простую судомойку.

Парис выпрямился и окинул меня пристальным взглядом искусствоведа, проверяющего, не подделка ли перед ним.

— В данный момент, синьора, вы предлагаете мне самому потратить эти усилия.

— Да, но не безвозмездно, — возразила я. — Как я уже сказала, я вхожу в число подруг Джульетты. Женщина охотнее прислушается к женщине, чем к доброй сотне мужчин. Если вы стремитесь заполучить руку Джульетты, обращайтесь к её отцу, но если хотите заполучить её сердце — действуйте через тех, кто ближе к ней, чем отец и мать.

Парис сложил руки домиком и погрузился в задумчивое молчание.

— И потом, — вкрадчиво продолжала я, — сегодня не просто бал, а бал-маскарад. Нет лучшей возможности показать своё истинное лицо, чем надеть маску. Джульетта — юная девушка, мечтающая о прекрасном рыцаре, спасителе, чувственном и страстном, пылком возлюбленном, который закружит её в вихре любви и вознесёт на крыльях до небес... Покажите ей, что способны быть таким. Что вы тот, о ком она мечтала. Сейчас она видит в вас элегантного идеального джентльмена... — меня осенило. — Вы всегда такой безупречный, точно с картины. Вам как будто прохладно. Вам как будто всегда прохладно...

Взгляд у Париса стал странно-стеклянным. Вот уж не думала, что слова Дейзи Бьюкенен так на него подействуют. Я поспешила исправиться и свернуть свою лавочку с цитатами:

— Покажите Джульетте, что в вас есть огонь, которого она так ждёт. Я помогу вам подобрать ключ к этому замочку, но без ваших собственных усилий ничего не выйдет, и она так и будет видеть в вас утончённого, но холодного и замкнутого аристократа.

Парис потянулся за вином и сделал несколько долгих медленных глотков. Даже не видя его запрокинутого лица, точно могу сказать, что в этой обители этикета и благообразности идёт нехилая внутренняя борьба; и сейчас у меня есть идеальный способ, чтобы окончательно склонить его в свою сторону.

Конечно, если в мюзикловую механику этого мира можно внедрять дуэты, а то что-то мы давно не пели. Я поднесла к губам свой бокал и побарабанила пальцами по столу.

Пам-пам, пам-пам, парам-пам-пам-пам. Никакого сегодня визита к Лоренцо, но зато свой второй план я уж доведу до конца.

Парис со стуком опустил бокал на стол.

Я тоже.

— Тебе сейчас я предлагаю шанс, — я скользнула вдоль стола к Парису. — Хотя выбор есть, ведь я не принуждаю. Азарт и страсть — всё это есть у нас, ключ от двери к свободе предлагаю.

Я вскочила на ноги, одним прыжком оказалась за спинкой стула Париса и приобняла его за плечи, наклоняясь то с одной стороны, то с другой.

— Смени холодный тон на чувственный огонь, рискни побыть совсем чуть-чуть безумным! — Парис покачал головой и фыркнул себе под нос, снова отпивая из бокала. Ничего, милый мой, Филипп Карлайл вёл себя так же! — Сохрани привычной роль или отпусти контроль. Ты сможешь мир узнать другой...

Я крутанулась вокруг Парисова стула и лихой ласточкой подлетела к слуге-музыканту. Хей, ребята, сделайте мне кордебалет!

— Весь твой мир уныл и сер! — я указала на скептически улыбающегося Париса. — Смелей открой новой жизни дверь, обретёшь ты всё то, во что верил и искал, чего ты всей душой желал! Смени привычный мотив или сиди в тиши. Под клеткой петь или вольно лететь решишь? — Парис подался вперёд, и я, схватив его за руку, сдёрнула со стула и закружила по залу. Наш аристократ самозабвенно улыбался, глядя на меня одновременно как на сумасшедшую и на забавную диковинку. — Вот так, убегай со мной! Шагни отважно за мечтой!

Парис ловко вынырнул из моих объятий и зааплодировал.

— Мой милый друг, ты ждёшь моих услуг, но здесь, пойми, уже итак всё ясно, — он шутливо погрозил мне пальцем.

А у меня перехватило дыхание. Парис, этот эталон галантности и сдержанности, игриво и задорно пел со мной дуэт, который не имел никакого отношения к «Ромео и Джульетте» и никак не мог быть ему известен, причём пел в моём переводе. Я чуть не кинулась ему на шею.

О да, я взломала этот мир!

Меж тем, не замечая моего состояния, Парис продолжал шпарить моё переложение стихов из лучшего фильма двадцать первого века:

— Польщён, но нет, и мой тебе ответ: ты зовёшь ловушкой жизнь мою напрасно, — он с деланым сочувствием приобнял меня за плечи и заглянул в лицо. — Я восхищён тобой, и признаю порой, что это чудо, мир подобный — чудо. Но одним дорога вдаль, — Парис махнул светлым рукавом к расписному потолку, — у других и здесь свой рай. И мне не нужен мир другой...

Теперь уже был его черёд волчком запустить меня прочь и танцевать сольную партию, на что я воззрилась с огромным непередаваемым удовольствием.

— Роль мне выдана судьбой, — он крутанулся вокруг своей оси, развёл руки в стороны и с искренним недоумением вскинул брови. — В чём же смысл мне убегать с тобой? У меня есть всё то, во что верил и искал, чего я всей душой желал! Вот мой знакомый мотив, — он махнул на меняя ручкой пренебрежительным жестом Майкла Джексона, и даже это у него, заразы такой, вышло изящно, — а ты свои играй. Лети в свои небеса и не опоздай! Вот так, всё, что я могу сказать, — он облокотился сзади на мой стул и легонько погладил меня по плечам. — Порой опасно нам мечтать.

Я двумя пальцами подхватила тонконогий бокал, в который благоразумные слуги столь своевременно подлили ещё вина.

— Значит, правда ты хочешь так истратить все дни? Вина, забвенье, театры, пиры...

Парис засмеялся, но это вышло у него как-то невесело.

— Жить так, как вы, не могу я у людей на глазах: ещё один мелкий шут, ещё молва на устах.

Я вполоборота посмотрела на него и, улучив момент, накрыла его руку своей. В тёмных глазах Париса отразилась дрожь колебания.

— Но наконец улыбнуться ты сможешь, вздохнуть свободно. Лишь дай возможность тебе указать дорогу, я помогу, ты всё узнаешь, каков на вкус рай, испытаешь. Сомненья прочь — ты понимаешь, что всё зависит от тебя...

Я демонстративно отвернулась обратно и откинулась на стуле, приложив к губам бокал. Бог мой, как жарко... Парис молчал, и в образовавшейся звенящей тишине был рано слышен плеск вина в моём бокале и шорох ткани, по которой граф нервно барабанил пальцами. Наконец позади раздались шаги. На плечо мне легла чужая рука, неожиданно тяжёлая и цепкая, точно когти хищной птицы.

— Я проведу вас на бал к Капулетти, — вопреки всяческому этикету Парис наклонился так близко, что его дыхание щекотало мне ухо, — а вы сделаете всё, чтобы на этом балу я был единственным человеком, с которым захочет танцевать Джульетта. И не только на балу.

Я кивнула, скрывая в бокале самодовольную улыбку.

— Идёт.