Двадцать два веронца, или Как вам это понравится, сэр Уильям? (джен)

Кто бы что ни говорил там,

Выход есть наверняка

Из любого лабиринта,

Из любого тупика.

Есть неведомая сила,

Чтобы нам, беде назло,

Все прощалось и сходило,

Удавалось и везло.

Во всём виноваты Джон Апдайк и Кира. И немножечко Уильям Шекспир.

Это была первая моя мысль, возникшая после того, как ситуация стала более-менее ясной; самой первой мыслью было, конечно же, гораздо более прозачиное: «ёлки-палки, где я?!» — потому что попробовали бы вы подумать что-либо другое, оказавшись ни с того ни с сего на улицах незнакомого города, выглядящих, как чересчур реалистичные декорации к какому-нибудь средневековому фэнтези, да ещё будучи во вполне соответствующем костюме, то есть в тряпках, которых в вашем гардеробе не водилось отродясь. Я сидела на краю каменной ограды фонтана посреди широченной и пока ещё пустой площади, теребила серо-коричневую юбку из грубоватого и слегка колючего полотна — что это? Лён? Пенька? — и судорожно соображала, что, мать вашу, вообще могло произойти. Над явно нерусскими средневековыми панорамами безмятежно катилось ленивое розоватое солнце. Небо красивое, это уже радует. И, кажется, лето.

Итак, я нахожусь неизвестно где, неизвестно когда и неизвестно почему. Неутешительное пространство координат, но где наша не пропадала. Человек, который без карты ориентируется в московском метро, способен найти выход из любой ситуации. Что последнее я помню? Напряжённый скрип извилин в утренней тишине ощущался, признаться, довольно тревожно, но это не остановило меня на пути к глубинам сознания, которые могли скрывать объяснение происходящего. Я прикрыла глаза и, сосредоточившись на мирном журчании фонтана, попыталась вызвать в памяти свежайшие из сохранившихся в ней образов. Это была... Почему-то это была переписка с моей лучшей подругой.

«Кстати, про Тибальта, — вещала Кира. — Я недавно же ещё думала мысль. А он ведь не совсем Капулетти?.. Ну в смысле. Он племянник леди Капулетти, — т.е. сын её брата/сестры. У него должен быть вообще свой род... ну, вероятно, он не так просто попал к Капулетти, но всё же. Он мужчина, к тому же, у него должна быть фамилия отца и какое-никакое право представлять этот род.»

Что ж, совершенно логично, что мы обсуждали Шекспира — прошло не так много времени с одного знаменательного события в фандоме «Ромео и Джульетты», Кирина новая гиперфиксация цвела буйным цветом и искренне восхищала меня своей глубиной, тем более что и сама я наконец-то втянулась в эту историю и даже поймала некоторый азарт от наших забавных шуточек и построения теорий о том, чего у Шекспира не опровергалось. Стоит оговориться, что вообще-то в последнее время мы обе подсели на Шекспира, только вот я сперва усерднее изучала «Гамлета», что привело меня к Джону Апдайку с его восхитительным официально изданным фанфиком «Гертруда и Клавдий». Очевидно, это меня и погубило.

«Видимо, просто семья Капулетти намного более влиятельна, чем род отца Тибальта, поэтому он как бы... вассал на службе родственников и имеет моральное право пользоваться фамилией, — принялась размышлять я. И вдруг ощутила неудержимое желание подстебнуть подругу, надавив на жалость к её самому нелюбимому персонажу. — Есть ли вероятность, — вдохновенно начала я, — что его родители решили "запродать" сына более удачливой сестре, которая породнилась аж с самими Капулетти, чтобы через него иметь выход на одну из самых влиятельных семей?..»

«Щас мы такую предысторию Тибальту впаяем,» — отозвалась Кира.

«Вот вам моя теория...» — я застучала по клавишам. Сообщение вышло огромным и по-апдайковски трагичным, так что я чуть не пустила слезу над собственными выдумками.

«Да, это было бы интересно, — согласилась Кира. — И многое бы объяснило...»

Я хмыкнула про себя.

«Профессионально прописываю трагическую предысторию чужим персонажам. И начинаю понимать Апдайка с его «Гертрудой и Клавдием».

На экране отобразилась присланная в ответ недовольная собачка.

«Заставляют любить Тибальта,» — комичное Кирино недовольство было слышно через экран.

«Звучит как вызов, — окончательно развеселилась я, — или фанфик в жанре лавхейта.»

Судя по ответному стикеру, где-то в этот момент Кира поняла, что её бедоголовая подруга, то есть я, потеряна для этого фандома окончательно.

А ещё где-то в этот момент кто-то щёлкнул выключателем в моей голове, напрочь стирая все воспоминания между стикером с умирающей от кринжа крыской и моментом, когда я оказалась трагично одинокой фигурой в Шекспировских декорациях. Я закрыла лицо руками и нервно хихикнула.

Никогда, слышите меня, никогда в жизни не забавляйтесь над гиперфиксациями друзей — возможно, однажды именно хорошее знание чужого фэндома может спасти вам жизнь.

Потому что я, очевидно, попала в РиДж.

* * *

Боммм!

Я вздрогнула всем телом. Из транса в реальность меня лихо выдернул гулкий колокольный звон, потянувшийся откуда-то издалека: густые, тяжёлые, округлые звуки поплыли над площадью, отдаваясь в земле и каменной ограде фонтана приятной мягкой вибрацией, и тут же захлопали, отворяясь, ставни в домах по ту и другую сторону. Похоже, я попала в самое начало действия, и этому миру приходило время оживать. Я инстинктивно подобралась, приготовившись при первой необходимости броситься наутёк и скрыться в тени ближайшего здания — не потому что я трусиха, а так, до выяснения обстоятельств. Колокол тем временем пробил девять часов и замолк, отпустив в воздух последнее раскатистое «боммм». Что ни говори, а время здесь отмечают очень приятным образом.

— Уж поверь моему слову, Грегори, — донеслось откуда-то из-за угла, — мы угли ворошить не станем!

Я вскочила с фонтана и рысаком бросилась в тень, в следующую секунду уже прижимаясь лопатками к шероховатой каменной кладке. Ага, разговор слуг в самом начале! Всё-таки я в пьесе! Какая-никакая, а зацепка. Стоп, угли?..

— Конечно, иначе орудовали бы кочергами, — философски заметил второй голос.

Несмотря на благодатную прохладу, что ранним веронским утром таила в себе тень дома, лоб мой покрылся холодной испариной. Я не знаю этого перевода! Что, чёрт возьми, происходит?!

— Я говорю, — первый голос, настроенный более воинственно, быстро приближался к моему укрытию вместе с явным бряцаньем оружия, — что уж если нас раскочегарить, мы вынем оружие!

— Пока жив, вынь-ка шею из хомута, — хмыкнул второй голос, миролюбивый обладатель которого пока что нравился мне больше.

Шаги прекратились, и я, секунду пораскинув мозгами, решила осторожно выглянуть из-за своего угла. Аккурат у моего фонтана остановились двое рослых мужчин. Один, пошире в плечах и с нечёсаными рыжими патлами (эх ты, а привести тебя в порядок — был бы такой красавчик!) поигрывал обнажённым мечом, ловко вертя его в одной руке. Я прищурилась. Ух ты, вот это красота! Настоящий романский меч! Не рондель, как можно было бы ожидать от слуги, не обременённого разрешением на ношение полноразмерного оружия, а именно меч, простенький, но серьёзный. Клинок широкий, с равномерным сужением к концу, дол средней ширины занимает большую часть длины клинка, чуть изогнутая крестовина коротковата, но выглядит достаточно удобной, чтобы способствовать надёжно фиксировать меч в бою и предотвращать скользящие атаки... Я залюбовалась, почти забыв, что нахожусь в неподобающем для таких чувств месте. Что сделаешь! Холодное оружие — большая слабость любого, кто хоть раз занимался историческими боевыми искусствами, даже если преуспел в этом едва ли на грош.

— Я бью быстро, стоит меня затронуть, — заявил рыжий обладатель меча, примериваясь к воображаемому противнику.

Второй хохотнул. Ёлки-палки, вот так засмотришься на оружие и совсем забудешь про мужчин! Я сглотнула, невольно подумав о том, сколько филигранных дуэлей мне предстоит здесь увидеть. Если доживу, конечно. Красота!..

— Да затронуть тебя трудновато так, чтоб ты раскачался, — заметил второй, кулаком в перчатке толкая первого в плечо. Этот имел вид более холёный, даже с претензией на оригинальность: длинные, до плеч, каштановые волосы расчёсаны на пробор, лёгкая куртка вычищена (или как там называется эта штука?.. Разбираться бы в чём-то кроме клинков, сейчас бы мне это здорово помогло!), из-под неё выглядывает нечто вроде манерного светлого воротничка; движения плавные, как будто с высокомерной ленцой. Если первый, более воинственный, рвётся в драку, то этот как будто поосмотрительнее, поизящнее... Косит под господ, так сказать. Меч у него тоже был при себе, но висел на поясе со всей грацией невостребованности.

Я нырнула в тень, пропуская дальнейший диалог мимо ушей. Если я правильно помню начало пьесы, довольно скоро здесь появятся слуги дома... эээ... а это чьи, Монтекки или Капулетти? Еле слышно я постучала себя по лбу костяшками пальцев. Говорили тебе в школе, читай Шекспира внимательнее! Стычку помню, но где чья сторона — забыла решительно. Ладно, соображаем, срочно соображаем. Я прикусила ноготь. Слуги вражеского дома, назовём их так. Дальше — Бенволио. Он попытается их разнять, но вмешается Тибальт, потом придёт герцог... Интересно, а как я их всех узнаю? И что куда важнее: мне-то что делать во всём этом бедламе?

Напрочь пропуская мимо ушей какие-то реплики с площади, к которым примешивались уже чужие голоса, я откинула голову назад и упёрлась затылком в шершавые камни. Я попала в пьесу Шекспира — хорошо. Я попала в пьесу Шекспира, где все умерли — не так хорошо, но сойдёт, я-то умирать не собираюсь. Мне не обязательно. Была б я Джульеттой, тогда другое дело, великая сила канона регламентирует... Ага, вот оно! Я улыбнулась. Попаданцам законом жанра положено ломать канон известной истории, даже если они попали не в кого-то конкретного, а просто... попали. Нет, конечно, я могла бы понаблюдать за всеми событиями со стороны, потому что я, признаться, не слишком глубоко прониклась историей Ромео и Джульетты; по крайней мере, не настолько глубоко, чтобы, оказавшись в их мире, рисковать своей жизнью ради спасения двух влюблённых подростков. Это на словах мы все герои и бросились бы грудью на амбразуру ради спасения любимого фэндома, но, во-первых, это не самый мой любимый фэндом, а во-вторых, попробуйте сами быть бесстрашными спасителями, когда в двух метрах от вас собачатся Монтекки и Капулетти, и каждый обещает снести девкам головы долой! Головы или кое-что ещё, понимай как знаешь — эту фразу я запомнила слишком хорошо. Стоило мне это осознать, как впервые стало стыдно. Господи, ну почему именно эту?

Громкий лязг оружия выхватил меня из потока мыслей почти так же стремительно, как топот доброго десятка ног совсем рядом. Быстрее, чем я успела сообразить, что происходит, и ещё сильнее вжаться в стену, мимо меня пронеслось до зубов вооружённое мужское стадо. Я отпрянула. Полыхнула, ярким пятном мазнула по глазам чья-то оранжево-красная куртка. Оп-па, знакомая расцветка!

— Бодаешься вместе с этими трусливыми косулями? — рявкнули с площади. — Глянь-ка сюда, Бенволио, в лицо своей смерти!

Я отделилась от стены, бесстрашно выглянув прямо на площадь — желание взглянуть на бой и его участников многократно пересилило страх за свою шкуру. Кроме того, сейчас-то точно не должно было происходить ничего жизнеугрожающего, если не подходить близко, а я не собиралась подходить близко. Целая орава гремела, лязгала мечами, рычала и вопила что-то нечленораздельное, набрасываясь друг на друга со звериной яростью и вместе с тем завораживающей элегантностью, свойственной только средневековому фехтованию — спортивное рядом не стояло. Но, чёрт возьми, это оказалось действительно страшно. Воинственный рыжий детина сцепился с каким-то тощим черноволосым пареньком в синеватой котте (погодите, откуда я знаю это слово?) и рубил сверху, не давая тому ни секунды продыху; в метре от него философ-модник лениво, размышисто отражал удары своего соперника, щеголяя при этом какой-то удивительной собранностью и точностью — его теснили, но он не отступал; в одну кучу смешался добрый десяток человек, рубивших направо и налево, и среди них явственно выделялись две фигуры. Изящный светловолосый паренёк в тёмно-синем плаще, в котором явно неудобно было драться, парировал удар, шагнул назад и натолкнулся спиной на философа; его соперник, огненная оранжево-красная фигура, позволил тому несколько секунд растерянности и тут же метнулся в новом выпаде, изящным движением почти выбив из рук бедняги оружие. Блин, а у них шпаги другие. Бенволио удержал клинок, качнул им в сторону, — ух ты, ложный выпад! — со свистом рассёк воздух в каких-то сантиметрах от груди Тибальта, который уклонился в последний момент, отвлёкшись на врезавшегося в него детину из группы Монтекки. Теперь я уже не сомневалась, что это были Монтекки.

— Эй, топоры, дубины, алебарды! — гаркнул кто-то позади меня. Меня толкнули в спину, под руку шмыгнула мальчишеская фигура и исчезла в мельтешении враждующих рук и ног. Большой дородный мужчина в странной форме отпихнул меня локтем и махнул дубинкой, от которой я сама еле успела увернуться. — Бей их! Бей Капулетти! Бей Монтекки!

Твою налево, горожане! Я попыталась удержать равновесие, споткнулась, получила новый тычок в спину и куда-то под рёбра, запуталась в юбке, нелепо взмахнула руками, успев только понять, что падаю и смерть моя пришла на первых же строчках шекспировской трагедии. Но упасть я не успела. Чьи-то руки перехватили меня в полёте, удержали, развернули; по телу разлилось странное ощущение: мышцы словно одеревенели, налились приятным напряжением, в котором чувствовалась власть иного, непривычного, но смутно знакомого ритма, похожего на...

Танец.

Мир и разум подёрнулся дымкой. На секунду всё застыло, чтобы тут же ожить вновь. Лязг оружия смолк не потому, что прекратилась битва — бой обратился в ритмичный, точный, мерный, гипнотически выверенный рисунок, подчинённый музыке и голосу. Музыка была одновременно везде и нигде, отзывалась в каждой клеточке тела, заставляя предугадывать, чувствовать, по-звериному чуять каждое следующее движение всего огромного единого организма, котопым вдруг стала эта разъярённая толпа; поразительная цельность и в то же время самобытность её подчиняла, завораживала, окрутывала собой; музыка стала нитями, которые связали марионеток и кукловода — и я готова была поклясться, что ощущала их, эти нити музыки, стянутые к единственному пока что исполнителю, который чеканным шагом выходил на центр площади.

Герцог Веронский был прекрасен и страшен. Я слышала его слова, смутно узнавая смысл и обороты, но едва ли могла бы сказать, на каком языке или в каком переводе он пел — они доносились до самого центра души, почти минуя слух, но отпечатываясь в нём до болезненного ожога памяти и всех пяти чувств.

Клинок и яд вершат закон...

Чёрные орлиные глаза впились в меня — резко, остро, с пронзительностью, от которой у меня перехватило дыхание. Мир сузился до одного человека, обладателя величайшей грозной силы, который здесь, сейчас и отныне правил балом, правил Вероной; правил всем.

Правил нами.

...всему итог определён.

Бесконечное мгновение прервалось, когда герцог перевёл взгляд дальше, скользнув им по толпе.

Вы здесь, в Вероне.

Я упала, как подкошенная, хватая ртом воздух и мало заботясь о том, что прямо сейчас стою в пыли на коленях посреди веронской площади и, должно быть, произвожу впечатление припадочной. Почему именно Шекспир? Почему не детские сказки, не «Гарри Поттер», не какой-нибудь мультфильм Диснея?! Почему? Меня било крупной дрожью, и, чтобы успокоиться и обрести равновесие, я обхватила плечи руками и окончательно хлопнулась на главную опорную точку любого человека.

— Вы, люди... — густой, басовитый, раскатистый голос герцога дрожал от слабо сдерживаемой ярости. — Звери! Вы, гасящие огонь своей преступной ярости пурпурными фонтанами из ваших вен! Под страхом пытки приказываю бросить оружие из ваших запятнанных кровью рук и слушать моё решение.

Несколько продышавшись, я наконец смогла поднять голову и взглянуть на герцога. Как оказалось, я одна. На всей площади, запруженной теперь людьми, мужчинами и женщинами всех возрастов и обликов, вооружёнными и безоружными, встрёпанными в пылу драки, с окровавленными руками и лицами, не было никого, кто смотрел бы на Эскала прямо и открыто. Я нашла глазами Бенволио и Тибальта, которых, к счастью, уже могла узнать. Первый стоял, положив одну руку на эфес уже убранного меча и понурив голову, с искренне виноватым, обеспокоенным выражением лица, покусывал губы, чуть заметно сутулился и постреливал глазами по сторонам; похоже, его уже волновала не столько отповедь герцога, сколько какая-то другая мысль. Второй, вовсе не убрав оружия, сверлил герцога угрюмым взглядом исподлобья, и в каменной недвижимости его фигуры было что-то откровенно пугающее и даже инфернальное — его можно было бы принять за изваяние, если бы не было заметно, как он героическими усилиями восстанавливает дыхание. Кажется, вот-вот снова бросится в атаку. Меня передёрнуло от неожиданного холодка.

— Итак, под страхом смерти, разойдитесь! — герцог круто развернулся, взметнув пыль полами плаща, и его сапоги тяжело застучали, унося своего полновластного хозяина прочь от площадного беспредела. Нестройным шагом за Эскалом удалилась недовольно ворчащая свита. Принялись разбредаться граждане. В странном оцепенении, даже не вздрогнув от лязга резко убранного оружия, я проводила глазами быстро исчезающую огненную куртку Тибальта. Это определённо не та шекспировская трагедия, в какой я бы хотела оказаться. Смотреть со стороны мне нравится больше.

— Синьора, что с вами? Синьора? — то, что окликают меня, я поняла только когда кто-то учтиво тронул меня за локоть, помогая подняться. Я моргнула, фокусируя взгляд на неожиданном помощнике. А, наш философ-эстет, любитель изящных воротничков и каламбуров. Из Монтекки, кажется.

— Слишком буйный ветер мы тут подняли, чтобы синьора устояла на ногах, — ухмыльнулся его рыжий спутник.

— Ты говоришь с дамой, Самсон, — вполголоса пожурил его мой новоявленный кавалер. — Поимей уважение.

Самсон издевательски заржал, хватившись за бока.

— Уж дай мне добраться до девок Монтекки, я поимею не только уважение!

Грегори метнул в него уничтожающий взгляд и снова обернулся ко мне.

— Прошу прощения за него, синьора, — он состроил по возможности галантное выражение лица, не забывая крепко придерживать меня за локоть, — мой приятель ни воспитанием, ни умом не блещет... Хотя других достоинств, ценимых женщинами, — Грегори повысил голос, перекрывая ворчание Самсона, — природа отсыпала ему довольно щедро. Синьора?

Я метнула взгляд с заднего плана обратно на лицо Грегори. Этот славный малый даже не подозревал, что совсем рядом ведётся один из ключевых разговоров в пьесе: неподалёку от нас, живописно размахивая руками, Бенволио вещал что-то низкорослому пожилому мужчине в богато убранном синем сюртуке и стройной черноволосой женщине, которая брезгливо и опасливо прижимала к губам платок, то и дело стреляя глазами на следы побоища. Было очевидно, что зрелище ей привычно, но не особенно приятно.

— Я в порядке, благодарю вас, — как можно более очаровательно улыбнулась я. — Дело в том, что мне... ммм... нужно в аптеку! Поэтому благодарю вас за помощь, но уже вынуждена покинуть ваше безусловно приятное общество.

Брови у Грегори полезли на лоб.

— В аптеку? Вашим родственникам или господам нездоровится?

— Если нездоровится вам или вашей матушке, или сестрице, не стесняйтесь, зовите на помощь нас, — вставил Самсон. — Мы лекари хоть куда, мигом поставим всех на ноги.

Грегори закатил глаза.

— Благодарю, но нет, — усмехнулась я. Странное состояние после песни герцога меня почти отпустило, а эта утрированно комедийная парочка здорово помогала разрядить обстановку: держу пари, Шекспир выдумал их исключительно ради использования всех желанных каламбуров. Розенкранц и Гильденстерн даже несколько проигрывали им в обаянии. — Я спешу.

— Тогда назовите хотя бы ваше имя, — предложил Грегори, ни на каплю не ослабевая хватку на моём локте. Поистине, этот джентельменский имидж скрывал намерения ничуть не отличающиеся от самсоновских. — Быть может, мы ещё встретимся, если, конечно, вы не намерены задерживаться в аптеке до сегодняшней ночи. Мы хоть и невысокого полёта птицы, а знаем, где поклевать зёрнышек: сегодня в доме нашего господина бал, и если вы пожелаете присоединиться...

— И если вы не из тех, кто вертит хвостом в стае псов Монтекки, — подсказал Самсон.

— ...вам достаточно будет лишь назваться и сказать, что мы, Грегори и Самсон, имели несказанное удовольствие быть знакомыми с вами, синьора, — закончил Грегори со стоическим терпением.

Я округлила глаза. А вот это очень пригодится! Да здравствуют синдром главного героя и попаданское везение!

— Благодарю сердечно! — Искренне откликнулась я. — И не премину воспользоваться приглашением. Не беспокойтесь, к Монтекки я близка настолько же, насколько близок к Вероне Прованс.

Приятели переглянулись. Похоже, моё с потолка взятое географическое сравнение завело их в тупик, как, впрочем, и меня всё происходящее. Вот и отлично, ребята, будем тупить вместе.

— А зовут вас...? — снова подсказал Грегори.

Я растерянно моргнула. Ну почему из зарубежной прозы я читаю исключительно французов, англичан и шведов? Данте Алигьери, единственный итальянец, которого я помню, помоги!

— Беатриче, — ляпнула я. — Так вы позволите?..

И я снова попыталась вывернуться из крепкой хватки слуги, как оказалось, Капулетти.

— Конечно, — Грегори отвесил мне учтивый полупоклон. — Итак, мы надеемся на встречу с вами, синьора Беатриче.

Я улыбнулась, кивнула, стараясь пропустить мимо внимания сальную ухмылочку Самсона, развернулась и как можно менее подозрительным шагом направилась в ту сторону, где, предположительно, исчез Бенволио в тот момент, когда я заболталась с этмми двумя из ларца и упустила его из виду.

— Синьора Беатриче, — окликнул Самсон. Я обернулась. Рыжий пройдоха лениво поднял кулак с оттопыренным большим пальцем и ткнул им в обратном направлении. — Аптека в той стороне.

К счастью, преследовать меня до самой аптеки они не стали, и мне удалось, пройдя вдоль дома, свернуть в какой-то узенький тупиковый переулок. Из распахнутого окна над головой сладко тянуло запахом яблок и свежей выпечки, и я впервые поймала себя на мысли, что не ела Бог знает сколько времени. Желудок предательски заурчал. Отлично...

Я осела на землю, от души втягивая ртом сладкий воздух, и попыталась привести мысли в порядок. Итак, сейчас почти десять утра, я в шекспировской трагедии. Нужно всего лишь разработать план действий на ближайшие пару дней, найти, где и чем перекусить, надыбать наряд для бала у Капулетти, придумать, как выжить в средневековых реалиях и разобраться с одним маленьким, крошечным, совершенно незначительным вопросом, который всего-навсего переворачивает с ног на голову всю механику мира и представление о попаданцах.

Какого лешего я попала в мюзикл?!

Если вы нахмурясь выйдете из дома,

Если вам не в радость солнечный денёк,

Пусть вам улыбнется как своей знакомой

Славный, вовсе незнакомый, встречный паренёк.

И улыбка, без сомнения,

Вдруг коснется ваших глаз.

И хорошее настроение

Не покинет больше вас!

С широкой улицы, покинутой мною ради возможности спокойно поразмышлять в почти необитаемом тупике, доносился будничный шум. Совершенно обыкновенные звуки, только с поправкой на семь веков от нашего. Какой-то уличный торговец басовито расхваливал свой товар, а его силился перекичать энергичный тенорок, визгливым фальцетом возмущалась пожилая женщина, неторопливо и важно переговаривались мужчины, колокольчиками переливались молодые, свежие голоса, слышался даже смех, топот и шорох ног, звон монет и пряжек; где-то мягко, упруго фыркнула лошадь и заскрипели колёса тронувшейся повозки. Я глубоко вдохнула, втягивая полные лёгкие веронского воздуха. Аромат яблочного пирога сверху аппетитно щекотал ноздри и нёбо, так что я облизнулась, невольно подумав о том, насколько высоко надо мной сейчас находится это окно. Вот уж нет, дорогая моя! Мы не рассматриваем воровство, по крайней мере, не как первичный способ выживания. Если ты достаточно находчив, можно взломать правила любого мира, даже того, о котором ничего не знаешь, а я об этом успела разузнать уже всю основополагающую информацию! Хорошо, почти всю. Значит, взломать правила не совсем шекспировской Вероны будет раз плюнуть. Да уж, если у меня и был какой-нибудь вечный и неисчерпаемый козырь в рукаве, то это моя жизнерадостность. Я даже помирать буду с музыкой. Что, в общем-то, даже логично, если вспомнить, что я в мюзикле.

Итак, что нам гласит энциклопедия юного попаданца, которую я никогда не читала ввиду отсутствия оной в нашем мире? Шаг первый: осмотрись вокруг. Ничего сложного, примерно как «что делать, если ты потерялся на необитаемом острове/в пустыне/посреди шекспировской пьесы/в торговом центре/т.д.» Я повертела головой. Вокруг меня на данный момент итальянский город, география которого мне абсолютно незнакома; если смотреть чуть уже, то вокруг пока ещё затенённый тупиковый переулок меж двух жилых домов; над моей головой между двумя окнами от одного дома к другому натянуты бельевые верёвки, на которых весёлыми парусами полощутся чьи-то панталоны; в конце тупика две бочки с гниющими отходами, копошащийся в них полосатый кот и прямо на земле палка. Отлично, это нам пригодится. Я потянулась за палочкой, которая оказалась какой-то обломанной с непонятного дерева тонкой веткой. Будем считать это подарком судьбы — тетради для наглядного планирования жизнь мне не предоставила, зато вся пыль земли веронской к моим услугам.

Шаг второй: пойми, что тебе известно о месте, где ты находишься.

Ну это совсем легко. Я в мюзикле. Судя по тому, что я уловила знакомые мотивы «Вероны», я именно в легендарном мюзикле Пресгурвика, что, к счастью, отнюдь не отменяет текста шекспировской пьесы между музыкальными номерами. И, похоже, не влияет на течение времени — солнце на небе сдвинулось в лучшем случае на пару градусов, нового колокольного боя я не слышала, а значит, не прошло и получаса между началом событий и вступительной песней герцога. В этом веке же отмечали колоколом каждые полчаса, да? Или каждую четверть? Или только час? Книга про самые стародавние времена, которую я читала, описывала всего лишь восемнадцатый век, что для нынешних событий являлось далёким будущим, так что судить по ней о порядках в четырнадцатом веке было, наверное, бессмысленно. Когда вернусь, надо будет подтянуть историю на случай, если меня закинет куда-нибудь ещё. Только не к шведам, пожалуйста. Я буду очень хорошей, только не к шведам.

Так, это перспектива, а пока вернёмся к нашим актуальным баранам. Что ещё я знаю о механике этого мира? Во время музыкального номера люди, оказавшиеся в «ансамбле», напрочь теряют контроль над своим телом, по себе поняла. Я поёжилась, вспоминая специфическое ощущение: скованность и вместе с тем необъяснимая воздушность во всём теле, звенящая пустота в голове и полная, безропотная покорность воле того, кто ведёт этот номер. Возможно, такое воздействие свойственно только песням герцога, но не хотелось бы лишний раз проверять это на себе. Интересно, можно ли посмотреть номера со стороны, не участвуя в них? Как это сделать? А как будет звучать, например, «Судьба» или «Не моя вина», то есть внутренние монологи героев, во время которых остальной мир как будто перестаёт для них существовать? Замирает ли время так же, как на сцене, пока кто-то заводит свою шарманку? А как звучит «Вражда», исполняемая одновременно двумя людьми в разных локациях? Вряд ли дома Монтекки и Капулетти выстроены так, чтобы их обитателям было удобно таращиться друг на друга и голосить дуэтом. Я постучала палочкой по подбородку. Это и впрямь любопытно... Надо будет попробовать что-нибудь спеть и посмотреть, как на это будут реагировать остальные. Если я верно понимаю принцип действия, то стоит лишь подобрать правильную песню, как все, кого я решу назначить участниками своего номера, будут подвержены моему сценарию. И удобно, и крайне опасно. Интересно, а можно ли остановить время песней? А промотать несколько часов или даже лет, как в «Монте-Кристо»? А достучаться до конкретного человека и вывести его на дуэт, как Ромео и Джульетта на балу? Я встряхнулась, заставляя себя вынырнуть из мыслей на увлекательную, но не самую животрепещущую тему. Я обязательно применю механику мира мюзикла, как только пойму, для чего, а пока нужно разобраться с моим арсеналом ресурсов и планом действий.

Знания о мире — есть. Связи в мире — эм, Грегори и Самсон считаются? Надо как-нибудь обзавестись более существенными. Без обид, ребята. Иные ресурсы вроде денег, одежды, еды... Отсутствуют. Живот снова предательски заурчал. Потерпи, миленький, уже скоро я что-нибудь придумаю! Или на худой конец начну петь колядки прямо на итальянских улицах...

Палочкой я решительно провела черту недалеко от своих ног, затем разделила её надвое. Две вертикальные чёрточки слева — решённые задачи, одна справа — нерешённая. Если добавить к ней все вопросы, чуточку менее значимые, чем «как не умереть с голодухи в пьесе Шекспира», чёрточек станет на пару сотен больше, но это погрешность, которой можно пренебречь. Я знаю, у меня на втором курсе статистика была. Я постучала палочкой по туфле и обозначила справа ещё одну крупную черту, обозначавшую задачу, к которой должно было устремиться всё — ключевая конечная цель моего пребывания в этом мире пока не была определена. Давай же, горе-приключенец, соображай. Ты в пьесе о токсичной маскулинности и губительном чересчур консервативном патриархальном строе, приправленной каламбурами так же щедро, как тушёный гусь острым соусом, и ты собираешься сломать этот сюжет. Желательно вдребезги, чтоб Шекспир перевернулся в гробу на все триста шестьдесят. Простите меня, сэр Уильям. Вообще, раз есть такая возможность, надо с попаданским героизмом спасать единственного человека, которого мне было жалко всегда с момента первого просмотра хорошо поставленного спектакля.

Какова моя конечная цель? Спасти Джульетту. А учитывая, что их с Ромео брак действительно может стать основанием для примирения, пусть и вынужденного, можно спасти вообще весь город. А что, неплохо. Стану национальной героиней Вероны. Имени моего никто, конечно, не узнает, но попаданцы на то и попаданцы — нам законом писано менять сюжет самыми мыслимыми и немыслимыми способами, приводя его к такому грандиозному и неканоничному финалу, что автор с радостью дал бы каждому из нас добрую дюжину затрещин. И любому попаданцу, который не хочет в процессе ломания чужого сюжета расстаться с собственной головой, нужен план. Я принялась чертить палочкой в пыли.

Итак, моя сверхцель — спасти Верону от вражды Монтекки и Капулетти. Под длинной горизонтальной чертой, около носка моей левой туфли, появились неровно выцарапанные на приличном расстоянии друг от друга «М» и «К». Для этого нужно легализовать брак Ромео и Джульетты. Буквы «Р» и «Д» появились чуть ниже и ближе друг к другу. Для легализации — в первую очередь, сделать действие публичным... Хм. Я поковыряла палочкой в пыли, образовав между «Р» и «Д» заметную ямку. Это будет непросто... учитывая, что благословения родителей на такой брак Джульетта точно не получит, логичнее будет поставить их перед фактом: противостоять ни воле Господа, ни власти герцога они не смогут, а церковь в лице Лоренцо и единолично правящая политическая партия, то есть наш уставший от кровопролитий Эскал, этот брак точно поддержат и благословят. Лоренцо — по доброте душевной, Эскал — с политическим расчётом и от великой задолбанности. Почему-то я была уверена, что на герцога в этом отношении можно рассчитывать. Я начертила от «Р» и «Д» две чуть отклоняющиеся в стороны стрелочки, которые отныне должны были означать неканонично благословлённый и канонично тайный брак. Пока подвесим в воздухе обе идеи; первая почему-то не видится мне совсем уж невозможной. Я что-то упускаю, но ещё успею понять, что именно. Пока посмотрим на вторую стрелочку. Чтобы можно было спокойно рассказать о венчании, надо... Разумеется! Я вздохнула. Можно было даже не пытаться думать об экспозиции, всё равно мы неизбежно упрёмся в кульминацию. Надо предотвратить дуэль Меркуцио и Тибальта.

В общем-то, это было очевидно с самого начала. Под второй стрелочкой появились слипшиеся, как два Богом забытых вареника, буквы «МТ». Я нахмурилась, заметив, что Меркуцио и Монтекки теперь были означены одинаковыми инициалами. А если «К» — козёл?.. Нет, «К» — это Кормилица, с ней так нельзя. Да ещё и Капулетти, кстати. На голодный желудок я туго соображаю. Да и не тяготею я к безосновательным оскорблениям, привыкла звать людей по имени, даже если они меня раздражают, поэтому «Д» и «И» я решительно отмела. «Ф» тоже — кто знает, будет ли Меркуцио фиолетовым в этой версии мира? Хотя вероятность велика. Ладно, что имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет... будет Меркуцио. Я ткнула палочкой в две злосчастные буквы. Чтобы Ромео ещё мог назвать Джульетту законной женой, надо, чтобы он не убил Тибальта. Чтобы Ромео не убил Тибальта, надо, чтобы Тибальт не убил Меркуцио. Почему всё крутится вокруг вас... Нет, конечно, можно просто сделать так, чтобы Ромео разминулся с дуэлянтами и, скажем, направился напрямую к Эскалу — тогда ему не придётся... Ёлки-палки! Я закрыла лицо рукой и потёрла лоб, горящий от мыслительных усилий. Трудно анализировать чужую пьесу, которую ты еле помнишь, да ещё находясь прямо в ней, когда счёт уже идёт на часы. Ромео не может пойти мимо, он же и пришёл-то туда для того чтобы брататься с Тибальтом. Тянет же тебя на неприятности, парень! Ах да, добавим ко всему этому тот факт, что сам Тибальт вполне целенаправленно шёл убивать Ромео. Значит... значит... я подвела под буквой «Т» две крупные черты. Малозначительный драчун в оригинальной пьесе, в мюзикле ставший особым типом антагониста, жёстко и жестоко противопоставленный главным героям не только своей вспыльчивостью и враждебностью, но и неоправданной инцестуальной ревностью, которая всегда казалась мне диким, необоснованным и очень неприятным кульбитом сознания авторов мюзикла. Тибальт, Тибальт, ты надоел мне ещё до начала произведения. Всё сходится на тебе. Почему всё сходится на тебе?

Я положила палочку, закрыла глаза и с силой, до звёзд в болотно-серой темноте, надавила пальцами на веки. С каждой секундой мне становился всё яснее необходимый реестр моих действий. Чтобы избавиться от проблемы, нужно воздействовать на корень проблемы. Или как можно ближе к нему. Корень проблемы в том, что Джульетта одна. Как женщина, она не имеет никаких прав в этом мире, нет никого, кто мог бы отстоять её выбор и её интересы: отец и двоюродный брат знать ничего не хотят о её желаниях, будущий муж — нынешний враг... В этом сюжете мне нужны властные мужчины. Что ж, Лоренцо будет на нашей стороне, Эскала нужно лишь своевременно привлечь, но ключевым союзником в молодом поколении может и должен стать только Тибальт. Да, вот этот звездец в пламенной куртке, который я видела меньше часа назад. У Ромео есть друзья, которые пошпыняют его и успокоятся, к тому же, Ромео мужчина; у Джульетты есть только Кормилица и эта кровно-родственная проблема с шилом в одном месте. Кормилица как женщина тоже не в счёт. Увы и ах. Но мы в средневековой Вероне, а на средневековую Верону, даже мюзикловую, распространяются законы древнего патриархата. Если не найдётся никого в семье, кто поддержал бы выбор Джульетты, её поступок будет равносилен бегству с Ромео. Отречение семьи, позор, лишение наследства, покровительства, защиты... А если с Ромео что-то случится — так, в будущей перспективе, — велика вероятность, что Монтекки её просто затравят. Нет, Бенволио, наверное, не даст, но... Я отняла руки от лица. Перед глазами ещё плясали развесёлые искорки, но схема с многократно подчёркнутой «Т» была мне отлично видна.

Итак, решено. Вот как мы будем портить трагедию Шекспиру.

Тот, кто сам назначил себя страшнейшим врагом Ромео, теперь должен обратиться в вернейшего друга и защитника Джульетты, если он в самом деле хоть немного желает ей счастья. Да.

Нет! Минута охватившей меня решительности прошла так же стремительно, как наступила, и я со стоном уронила голову обратно на руки. Ну это невозможно! Легче убедить Феба де Шатопера принять целибат, чем Тибальта — сложить оружие в войне с Монтекки.

А если Парис?.. Я устроила голову на коленях на манер Васнецовской Алёнушки и, искоса подглядывая в свою схему, начертила рядом с «Д» буковку «П». Нет, персонаж, конечно, милый, но чем он поможет? Да ещё и конкурент Ромео. Да ещё и умер в каноне и в венгерской версии. Надеюсь, я не в венгерской версии, хотя костюмы и облик героев, которых я успела увидеть, свидетельствуют о том, что к этому миру вообще неприменимы критерии какой-либо конкретной постановки. Иначе я бы, простите, повесилась, слегка опередив Ромео в порыве предсмертного вдохновения. Ладно, кто ещё? Эскал? Буква «Э» сформировалась в крайней правой части схемы. А если пригласить Эскала на венчание? Так вообще можно? Хотя вряд ли он это одобрит, Джульетта как бы числится невестой его... сына? Родственника? Ох уж эти бесконечные шекспировские kinsman'ы, с вами не разберёшься.

Живот снова издал протестующую трель, требовательно напоминая о самой насущной проблеме. И тут же, вторя моему брюшному органокомплексу, церковный колокол отметил десять минувших часов. У меня оставалось меньше полудня до бала, а значит, есть у меня детальный план или нет — неважно, время брать действие в свои руки. Я выпрямилась, заткнула палочку за пояс — оказалось, что вместо пояса у меня была весьма удобно повязана какая-то длинная льняная лента, — глубоко вдохнула и сделала шаг на улицу. Вот сейчас и проверим в действии мюзикловую механику. Если всё удастся, я выиграла эту жизнь; если нет, что ж, сидеть мне в местном сумасшедшем доме.

Я положила руку на стену дома. Если музыка не желает возникать сама собой, мы её вызовем.

«Пам-па-парам, пам-па-парам, па-парам-пам-пам,» — выстучала я. Какой-то прохожий покосился на меня и заспешил дальше по своим делам. Я натянула улыбку до ушей, закрыла глаза и попыталась поймать нужное настроение. Солнышко светит, птички поют, меня окружают шедевры древней итальянской архитектуры, а сегодня вечером меня позвали на бал — ну же, это должен быть лучший день в жизни!

Пам-па-парам, пам-па-парам...

Па-парам-пам-пам! — отозвалась невидимая гитара.

Я стукнула каблуком о землю, лихо вылетая почти на самый центр улицы.

— Этот город — самый лучший город на Земле! — Я распахнула объятия Вероне, сияя живописной улыбкой на полтрагедии. — Он как будто нарисован мелом на стене! Нарисованы бульвары, реки и мосты... — ну же, подпевайте! — Разноцветные веснушки, белые банты!

Несколько прохожих обернулись на меня с явным любопытством. Кое-кто остановился, а один старичок даже приподнял головной убор и смешно, совсем по-мультяшному вытянул тоненькую цыплячью шею, встопорщив несоразмерно крупные моржовые усы растерянной улыбкой. Я подлетела к стоявшей ближе всех женщине и подхватила её под локоть, фамильярно привлекая к себе.

— Этот город, просыпаясь, смотрит в облака, — я ткнула пальцем в небо и подмигнула своей новой партнёрше, и та запрокинула голову с искренне заворожённым взором. Работает? — Где-то там совсем недавно пряталась луна, — я покрутила пальцами на манер фокусника, будто сообщала великую тайну, — а теперь взрывают птицы крыльями восход...

Я отпустила женщину, игриво крутанув её на одном месте, и крупными прыжками рванула куда-то вдаль по улице. Меня влекла музыка и мало заботило полное несоответствие песни антуражу города и времени действия.

— И куда-то уплывает белый пароход!

В конце концов, если она играет, значит, я всё делаю правильно?

— Этот город не похожий ни на что вокруг! — Я вскочила прямо на оказавшуюся на пути пустую телегу и даже не успела удивиться тому, что хозяин телеги, румяный щекастый мужчина с блестящей лысиной, с широкой улыбкой протянул мне здоровенное наливное яблоко, цветом похожее на его щёки. Я подмигнула ему обоими глазами. — Улыбается прохожий, и за пять минут, помогая человеку верить в чудеса, — я вдохновенно указала пальцем в сторону главной площади, — распускаются фонтаны прямо в небеса!

Вся улица обернулась в ту сторону, где, как по заказу, взметнулась вверх чистейшая серебряная струя. Меня несло на крыльях вдохновения.

— Я не знаю, где ещё на этом свете есть такая же весна! — совершенно честно заявила я. — Я, пожалуй, отпущу попутный ветер и останусь навсегда...

И тут музыка схлопнулась. Я осеклась на полуслове. Вся улица испытующе уставилась на меня.

— ...или на пару дней, — пожала плечами я.

И под новый гитарный трунь, раздавшийся с небес, спрыгнула с телеги, утанцовывая прочь в пока что неопределённом даже для себя направлении. Вокруг меня неожиданно образовался кордебалет. Мужчины и женщины бодро выплясывали прямо на месте, с лёгкой, задорной синхронностью кружились и менялись парами, прихлопывали и притопывали в такт песне — всё это рождало в душе какой-то доселе незнакомый, невероятный душевный подъём, который практически буквально отрывал ноги от земли и нёс, нёс куда-то в самое светлое утро. Я была поистине счастлива и, пожалуй, совершенно искренне верила в то, о чём пела.

Правда, дальше пришлось всё-таки адаптировать текст к веронским реалиям: ярко-жёлтые трамваи обратились в моём исполнении в кареты, и сейчас же мимо пронеслась изящная повозка с позолоченными элементами. Я схватилась за выступ на задней части и ловко вспрыгнула на подножку, позволяя силе судьбы везти меня по шекспировским дорогам.

— Я, пожалуй, отпущу попутный ветер и останусь на три дня в Вероне! — Счастливо проорала я, махая дружелюбным горожанам рукой с зажатым в ней яблоком.

Эй, а мне начинает нравиться! Что ж, если весь шекспировский квест будет таким, у меня есть шанс пройти его с реальным удовольствием.

Под затихающую музыку группы «Браво» вперемежку со скрипом колёс и цоканьем копыт повозка уносила меня всё вдаль и вдаль от танцующей улицы.