Сказки нового Безбашмака. Том 5. Восточная сказка (гет)

Почти весь следующий день Игорь провёл с Юлей, которая отлёживалась на диване в Push Start, попивая порошки и изучая методички. Он сидел рядом, играл Юле на гитаре, обнимал её, что-то рассказывал. Он видел, как она постепенно оживает, как краска возвращается на её щёки, как её глаза начинают светиться тем самым огнём, который он так любил. Он знал, что она поправляется. Он знал, что она становится сильнее. И он был рад, что может быть частью этого процесса. Он чувствовал, как её тепло передаётся ему, как её благодарность наполняет его сердце. Он знал, что этот день — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что Юля — не просто певица. Она — его сестра. Она — его семья. И он был готов сделать всё, чтобы она была счастлива. Он видел, как она улыбается, слушая его игру на гитаре, и эта улыбка была для него самой лучшей наградой. Он знал, что она чувствует его заботу. Он знал, что она ценит её. И этого было достаточно.

Он играл тихую мелодию — что-то из старого репертуара «Тату», но переложенное на акустическую гитару, более мягкое, более тёплое. Он видел, как Юля закрывает глаза, как её дыхание становится ровнее, как напряжение уходит из её плеч. Он знал, что музыка лечит. Он знал, что музыка — это то, что всегда объединяло их. Он вспомнил, как впервые услышал «Я сошла с ума» по радио, как эта песня изменила его восприятие мира, как она дала ему чувство, что быть другим — это нормально. И теперь он играл эту песню для Юли, для той самой девушки, которая когда-то стояла на сцене и пела её, не зная, что её жизнь превратится в ад. Он играл для неё, чтобы напомнить ей, что она сильная. Что она выжила. Что она свободна. Он видел, как по её щеке скатилась слеза, но она улыбалась. И это было самое главное.

В один момент у него зазвонил телефон. Увидев на экране имя «Лариса Викторовна Волкова», он настороженно приподнял бровь, но трубку всё же взял. Он чувствовал, как его тело напрягается, как его пальцы сжимают телефон. Он знал, что этот разговор может быть неприятным. Он знал, что мать Юли — не самый простой человек. Но он также знал, что должен защитить Юлю. Он должен показать этой женщине, что её дочь больше не принадлежит ей. Что она свободна. Что она нашла свою семью. И он был готов сказать ей это. Он был готов бороться. Он был готов победить. Он посмотрел на Юлю, которая смотрела на него с тревогой, и подмигнул ей, давая понять, что всё под контролем. Он знал, что она боится. Он знал, что она помнит, какой тяжёлой была её мать. Но он также знал, что теперь у неё есть он. Есть они. Есть семья, которая защитит её. И он был готов доказать это.

— Юль, это твоя мама, — сказал Игорь, прикрывая трубку рукой. — Щас поговорю. Да, Лариса Викторовна? Не знаю, но давайте рассудим логически: если Юля не берёт трубку и не пишет вам, значит, на то есть причины, правда? Мне, как продюсеру нового проекта, в котором Юля на вокале, важно, помимо физического здоровья, ещё и эмоциональное состояние солистки. Да, Юля болеет, и я ей обеспечил постельный режим. И нет, Юля больше не вернётся в Россию, потому что она напоминает ей о Шаповалове, о том, как их с Леной считали настоящими лесбиянками, ну, и так далее. Да, Шаповалову преподали урок, но Юля в Россию больше не вернётся, так что не надо, пожалуйста, давить на жалость. Если бы Юля и Лена вернулись к Шаповалову, он опять предложил бы им использовать лесбийский имидж, а наш проект «Юлена» не собирается его использовать.

Он говорил, и его голос был твёрдым, как сталь. Он чувствовал, как его решимость растёт с каждым словом. Он знал, что должен быть сильным для Юли. Он знал, что должен показать ей, что она не одна. Он знал, что должен защитить её от прошлого, которое пытается вернуться. Он слышал, как Лариса Викторовна что-то говорит на другом конце провода, как её голос дрожит от возмущения, как она пытается давить на жалость, как она говорит о материнской любви. Но он также слышал фальшь в её голосе. Он слышал, что она говорит не о любви. Она говорит о контроле. О власти. О собственничестве. И он знал, что не позволит ей этого. Он знал, что Юля заслуживает свободы. Он знал, что она заслуживает быть счастливой.

— Игорь, что она говорит? — приподнявшись, спросила Юля.

— Юль, лежи, — махнул рукой Игорь. — Лариса Викторовна, я вас услышал. Но я хочу, чтобы вы услышали меня. Юля — не ваша собственность. Она — не ваша кукла. Она — не ваша возможность реализовать свои несбывшиеся мечты. Она — человек. Взрослый человек. И она имеет право жить своей жизнью. Она имеет право быть счастливой. Она имеет право быть свободной. И если вы не можете принять это, то это ваша проблема. Не её. Не наша. Ваша. Я не позволю вам причинять ей боль. Я не позволю вам разрушать то, что мы построили. Я не позволю вам вернуть её в прошлое. Она больше не вернётся туда. Она больше не вернётся к вам. Она останется здесь. С нами. С семьёй, которая любит её. Которая ценит её. Которая уважает её. И если вы хотите быть частью её жизни, вы должны принять это. Вы должны принять, что она изменилась. Что она стала сильнее. Что она нашла свою семью. И если вы не можете сделать это, то вам лучше оставить её в покое. Потому что я не позволю вам причинять ей боль. Никогда. И Олегу Викторовичу тоже передайте, что Юля передаёт, чтобы вы оба катились к хуям.

Он положил трубку и почувствовал, как напряжение покидает его тело. Он знал, что сделал то, что должен был сделать. Он знал, что защитил Юлю. Он знал, что показал ей, что она не одна. И это было самое главное. Он посмотрел на Юлю, и в её глазах он увидел слёзы — но это были слёзы благодарности, а не боли. Он видел, как она смотрит на него с той самой теплотой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что о ней заботятся. И он знал, что сделал правильный выбор. Он знал, что его место — здесь. С ней. С ними. С семьёй. Он подошёл к ней и сел рядом, взял её за руку и сжал её пальцы. Он чувствовал, как она отвечает на это пожатие, как её благодарность передаётся ему через это прикосновение. И он знал, что этот момент — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он видел, как её плечи, которые были напряжены, начинают опускаться, как она позволяет себе расслабиться. И он знал, что это — начало её исцеления. Он знал, что она поправится. Он знал, что она будет счастлива. Потому что она заслуживает этого. Потому что она — его семья. И он никогда не оставит её.

Юля смотрела на него, и в её глазах была такая благодарность, такая любовь, что он почувствовал, как его сердце замирает. Она сжала его руку в ответ и прошептала:

— Спасибо, Игорёк. Спасибо за то, что ты сказал ей это. За то, что ты защитил меня. Я так долго боялась её. Я так долго позволяла ей контролировать мою жизнь. Но теперь... теперь я чувствую, что я свободна. По-настоящему свободна. И это благодаря тебе. Благодаря всем вам. Вы дали мне силы. Вы дали мне семью. Вы дали мне жизнь. И я никогда не забуду этого. Никогда.

— Юль, ты не должна меня благодарить, — ответил Игорь, и его голос был полон той самой теплоты, которая появлялась у него, когда он говорил с кем-то, кого он любил. — Ты заслуживаешь свободы. Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили. И я рад, что могу быть частью этого. Я рад, что могу быть твоим братом. Твоим другом. Твоей семьёй. И я всегда буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Потому что ты — не просто певица. Ты — человек. Человек, который прошёл через ад и выжил. Человек, который нашёл в себе силы бороться. Человек, который заслуживает всего самого лучшего в этом мире. И я сделаю всё, чтобы ты это получила. Всё. Обещаю.

Игорь повернулся к вернувшейся с пар Лене:

— Лен, ты самый смак проебала. Мне телефон Юлина мама разрывала. Она хотела, чтобы Юля вернулась в Россию. Но она не знает, что в России ей будет только херовее, вас приставят к какому-нибудь продюсеру, который будет вам насаждать лесбийский имидж, как Шаповалов... Ладно, в пизду. Вернёмся к нашей сказке.

Он дождался, когда все приготовятся слушать, и начал:

— Ещё несколько дней Маруф ночевал в незанятом шатре на рынке. Благо, питаться ему было чем, поскольку все, кто его знал, приносили ему кушанья и напитки. Народ говорил между собой о том, что во дворце халифа колдовство не диковинка, но ходили слухи и о том, что халиф боится магии, хотя и сам не гнушается использовать зелья и прочее.

Однажды Маруф, проникнув во дворец халифа, пробрался в оружейную и, нашарив на тумбе восковую свечу, спрятал её в карман. В куче хлама у уже знакомых ему старцев он нашёл коробочку с каким-то порошком.

— Что это такое, почтенный? — спросил Маруф одного из старцев.

— Это, юноша, оживляющий порошок, — ответил старец. — При известном умении можно превратить неподвижную статую в сильного воина. В качестве приятного дополнения рекомендую тебе взять бычий пузырь. Он легко лопается, а в определённых обстоятельствах ещё и издаёт забавный звук, если его правильно разместить.

— Это что-то типа восточной подушки-пердушки? — с блеском в глазах спросила Юля, которой поднесла чай Ира Клюквина.

— Ыгы, — кивнул Игорь. — За неимением лучшего варианта Маруф его и взял. Итак, вернулся Маруф в оружейную, подошёл к доспехам, бегло их осмотрел и достал оживляющий порошок.

И открыл Маруф коробочку, и зачерпнул горсть порошка, и обсыпал он им доспехи. И как вы думаете, друзья, что получится, когда халиф подойдёт к доспехам и начнёт их трогать?

— Доспехи оживут и стукнут халифа? — предположил Андрей Захаров. — Раз их осыпали оживляющим порошком, а халиф постоянно их тюкает, значит, они точно должны дать ему сдачи.

— В яблочко, Андрюх, — ответил Игорь. — Вот уж воистину халиф наш «рыцарь без страха и упрёка», только вот доспехи с этим будут в корне не согласны.

И направился Маруф к фонтану, краем глаза увидев там какую-то побрякушку, что блестела в свете луны. И поднял он побрякушку, и оказалось это жемчужное ожерелье. Интересно стало Маруфу, кто оное оставил на фонтане, но ещё больше хотелось кому-нибудь его подарить, поэтому он спрятал его в карман. Драгоценности — лучший друг соблазнителя, это вам любой подтвердит.

И вернулся Маруф в кабинет халифа, и начал он всё оглядывать. Как только ему попался на глаза свиток пергамента, наш герой вынул из кармана свечу и натёр ею пергамент. После такого в пергаменте должна была образоваться дыра, как только халиф начал бы пытаться на нём что-то писать пером. Рядом с пергаментом стояли чернила, и Маруф отнёс их к фонтану да подлил в чашу для умывания халифа.

Дождавшись, когда халиф зайдёт в оружейную, Маруф поднялся по лестнице и направился к Зейнаб. Как только он вручил ей жемчужное ожерелье, она тут же заключила его в объятия и поцеловала так страстно, как только могла. От такого поцелуя у Маруфа немного закружилась голова.

Покачиваясь, наш герой зашёл к Амине, подложил на подушки бычий пузырь и спрятался за стеной, дожидаясь халифа и момента, когда можно будет заглянуть к Амине и поцеловать её.

В это время халиф успел схлопотать по голове от оживших доспехов в оружейной, увидеть дыру в пергаменте в кабинете и вымазать лицо синим при умывании у фонтана. Придя напоследок к Амине, падишах опустился на подушки в надежде насладиться её танцем, и вдруг...

Раздался громкий, протяжный звук, который нельзя было спутать ни с чем. Это был звук, который издаёт бычий пузырь, когда на него садится толстый халиф. Это был звук, который заставил Амину прыснуть от смеха, а халифа — побагроветь от стыда и ярости.

— Что это было?! — заорал халиф, вскакивая с подушек. — Кто посмел?! Кто посмел испортить мой... мой... мой отдых?!

Он огляделся по сторонам, но никого не увидел. Он посмотрел на Амину, которая пыталась сдержать смех, но у неё это плохо получалось. Он посмотрел на подушки, на которых сидел, и увидел, что одна из них была не подушкой, а бычьим пузырём, который теперь валялся на полу, издавая последние предсмертные звуки.

— Это... это... это колдовство! — закричал халиф, и его лицо стало пунцовым от ярости. — Это колдовство! Кто-то хочет меня унизить! Кто-то хочет меня опозорить! Но я найду его! Я найду его, и он пожалеет, что родился на свет!

Он выбежал из покоев Амины, и его крики разносились по всему дворцу. Он не знал, что в этот момент Маруф уже заходил к Амине, уже смеялся, слыша его крики. Он не знал, что Маруф уже поцеловал Амину, уже прошептал ей: «Я ещё вернусь», уже скрылся в тени. Он не знал, что Маруф был везде и нигде. Он не знал, что Маруф был не просто соблазнителем. Он был художником. Художником, который рисовал свою жизнь на холсте судьбы. И его главным шедевром стала месть.

И кому же, друзья мои, как не Маруфу, знать, что месть подают холодной? Его ещё...

Тут речи Игоря прервал свист маленького чайника на маленькой плитке, в котором Радаев заваривал травяной чай для Юли. Он встал, подошёл к плитке и снял чайник, чувствуя, как горячий пар обжигает его пальцы. Он налил чай в кружку, добавил мёда и лимона и вернулся к Юле, поставил кружку перед ней и улыбнулся.

— Пей, Юль, — сказал он, и его голос был полон той самой теплоты, которая появлялась у него, когда он заботился о ком-то. — Это тебя согреет. И знаешь, что? Я думаю, что твоя мать больше не будет тебе докучать. Она поняла, что ты больше не её собственность. Она поняла, что ты свободна. И если она не сможет это принять, то это её проблема. Не твоя. Ты больше не обязана ей ничего. Ты не обязана быть той, кем она хочет тебя видеть. Ты обязана быть только собой. И ты прекрасна. Ты сильна. Ты свободна. И мы всегда будем рядом, чтобы напоминать тебе об этом. Всегда.

Юля посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — но это были слёзы благодарности, а не боли. Она взяла кружку и сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Она знала, что Игорь говорит правду. Она знала, что её мать больше не сможет причинить ей боль. Она знала, что она свободна. И это знание наполняло её сердце миром.

— Спасибо, Игорёк, — прошептала она. — Спасибо за всё. За то, что ты защитил меня. За то, что ты сказал ей правду. За то, что ты дал мне силы. Я не знаю, что бы я делала без тебя. Без всех вас. Вы — моя семья. Вы — моё спасение. И я никогда не забуду этого. Никогда.

Игорь улыбнулся и обнял её, чувствуя, как она прижимается к нему, как её тело постепенно расслабляется.

— А там ведь и дальше было, Игорёк? Ну, в сказке-то? — спросила Юля, чувствуя себя маленьким котёнком на руках хозяина.

— Было-было, Юль, куда без этого, — Игорь чмокнул Волкову в макушку. — Ты же знаешь, это не просто сказка, это почти роман. И у этого романа будет продолжение. Как и у нашей жизни. Как и у нашей истории.

Он сел обратно в кресло, взял гитару и провёл пальцами по струнам, извлекая тихий, мелодичный звук. Он посмотрел на своих друзей, на их лица, озарённые тёплым светом ламп, и почувствовал, как его сердце наполняется миром. Он знал, что этот вечер — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что эта история — не просто сказка. Это история о них. О их борьбе. О их свободе. И он был готов продолжать. Он был готов рассказать им всё. До конца. До самого конца. Он сделал глубокий вдох и продолжил:

— Итак, друзья мои, на чём мы остановились? Ах да, на том, что халиф получил по голове от собственных доспехов, увидел дыру в пергаменте, вымазал лицо синим и опозорился перед Аминой. Но это было только начало. Потому что Маруф — он же не просто вор. Он художник. И его главный шедевр ещё не был закончен. Ведь предстояло сделать так, чтобы у халифа не осталось средств соблазнения жён. И об этом всём я ещё расскажу. Юль, пей чай и спи. Лен, сегодня остаёшься с нами. Ларис, Алис, Карин, вы тоже. Юлю бросать в столь хуёвом состоянии нельзя. Даже если ещё что-нибудь нарисуется, какая-нибудь миссия, вся херня. Здоровье Юли сейчас важнее.