Сказки нового Безбашмака. Том 5. Восточная сказка (гет)

Вторая половина октября 2023 года пролетела для Игоря Радаева и его друзей практически незаметно. Все работали, учились, делали видео для блогов и так далее. Вечерами все собирались в зале антикафе Push Start и делились чем-то своим, а Игорь даже что-то читал и рассказывал. Каждый день был наполнен маленькими радостями и большими победами: кто-то сдавал зачёт, кто-то заканчивал монтаж нового видео, кто-то просто находил в себе силы улыбнуться после долгого дня. И в этом ритме, в этом тепле общего дома, они все чувствовали, что живут по-настоящему. Что живут не в страхе, не в ожидании удара, а в мире, который они сами построили. И этот мир становился всё прочнее с каждым днём. Стены антикафе, которые когда-то были просто стенами, теперь казались им стенами родного дома. Каждый столик, каждый стул, каждая чашка — всё это было частью их общей истории. Истории, которую они писали вместе. Истории, которая продолжалась.

Игорь часто думал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние месяцы. Ещё совсем недавно он был просто блогером-обзорщиком, который снимал видео о видеоиграх и музыке, который жил в своей квартире в Советском районе Ипинбаса, не знал, что такое настоящая дружба и настоящая семья здесь, в республике Безбашмак. А теперь он был частью чего-то большего. Он был частью команды, которая спасла Карину Петровскую, которая очистила университет, которая остановила Ивана Шаповалова и Бобровских. Он был частью семьи, которая собралась здесь, в этом тёплом зале, и которая стала для него всем. Он смотрел на своих друзей и чувствовал, как его сердце наполняется благодарностью — за то, что они есть, за то, что они выстояли, за то, что они верили в него так же, как он верил в них. Он вспомнил, как впервые пришёл в этот зал — тогда он был один, тогда он не знал, что его ждёт. Он вспомнил, как встретил Наташу Нечаеву, как она улыбнулась ему, как он понял, что нашёл свой дом. И теперь, глядя на всех этих людей, которые стали его семьёй, он знал, что сделал правильный выбор. Он знал, что его место — здесь. С ними. Навсегда.

Однажды вечером 9 ноября, когда за окном моросил мелкий осенний дождь, а в зале горел тёплый свет настольных ламп, Игорь сидел в своём любимом кресле с книгой в руках. Он чувствовал, как усталость от долгого дня постепенно уходит, как её место занимает спокойствие. Он смотрел на своих друзей, которые расположились вокруг на диванах и пуфах, и думал о том, как много они пережили вместе. Он видел, как Юля Волкова и Лена Катина о чём-то тихо переговариваются, как Сергей Катин читает газету, как Андрей Захаров и Маша Карпухина играют в шахматы, как Карина листает свой телефон, и чувствовал, что этот момент — один из тех, ради которых стоит жить. Он знал, что завтра снова будет работа, снова будут заботы, но сейчас, в этом тёплом зале, они могли просто быть вместе.

Дождь стучал по стеклу мягко, почти нежно, создавая убаюкивающий ритм, который смешивался с тихим потрескиванием лампы и шелестом страниц. Воздух в зале был наполнен запахом чая и старой бумаги, и этот запах казался Игорю запахом дома. Он смотрел, как Карина улыбается чему-то в телефоне, как её глаза светятся теплом, и чувствовал, как его собственное сердце наполняется любовью к этой девушке, которая стала для него всем. Он видел, как она сжимает мишку, которого он подарил ей, и этот маленький жест напомнил ему о том дне, когда он впервые пришёл к ней в кабинет, когда она плакала, когда она обняла его и поцеловала. И он знал, что этот момент — начало их общей истории. Истории, которую они писали вместе. Истории, которая продолжалась. Он заметил, как мишка, которого Карина держала в руках, слегка улыбнулся ей — или ей это только показалось? — и она улыбнулась в ответ, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Она провела пальцем по мягкой шёрстке мишки, и это прикосновение напомнило ей о том, как Игорь впервые подарил ей этого мишку, как она плакала от счастья, как она поняла, что нашла свою семью. Она посмотрела на Игоря, и в её глазах была такая любовь, такая благодарность, что он почувствовал, как его сердце замирает. Он знал, что ради этого момента стоило бороться. Ради её улыбки он был готов на всё.

— Что ж вам такого интересного рассказать... — задумался он, откладывая книгу в сторону и чувствуя, как его голос наполняется той особой теплотой, которая появлялась у него, когда он начинал что-то рассказывать. — Всё, что мог, перечитал, почти всё, что помнил, рассказал... Должна же быть сказка, которую я помню, но не рассказывал... Про рыбака и его жену рассказывал, про мёртвую принцессу и семерых рыцарей тоже... Ещё что... Про Бременских музыкантов тоже вроде рассказывал. И про Федота-стрельца тоже. Чёрт, хоть всю «Тысячу и одну ночь» перебирай! В мире много сказок, грустных и смешных, как пела Клара Румянова на одной виниловой пластинке...

Он замолчал, чувствуя, как слова начинают формироваться в его голове, как образы становятся ярче, как мир вокруг них начинает меняться. Он видел, как его друзья смотрят на него с той особой внимательностью, которая появляется у людей, готовых слушать. Он видел, как Карина отложила телефон в сторону, как Юля и Лена переглянулись и улыбнулись, как Сергей Катин отложил газету. Он знал, что этот момент — его. Он знал, что он должен рассказать им что-то особенное. Что-то, что они запомнят навсегда. Он чувствовал, как в его груди разливается тепло, как его сердце наполняется предвкушением. Он знал, что сейчас он создаст что-то волшебное. Он знал, что сейчас он подарит своим друзьям нечто особенное.

Вдруг он погрузился в какие-то картины в голове, и перед ним замелькали молодой обольститель, похожий на Аладдина и персидского принца, толстый халиф и его гарем, состоящий из жён разных национальностей, стража, трое старцев в шатре... Он как будто услышал голос ворчливого халифа, кричащего что-то вроде «Хэй, халобас суже!» и «Хэйя, бала залам сущеса!» на псевдоарабском языке, тихое напевание молодым юношей-обольстителем какой-то мелодии... Перед глазами Игоря сразу предстала площадь перед дворцом где-то в арабском городе, глашатай, и он сразу вспомнил, как когда-то давно слышал эту историю, и подумал, что неплохо было бы её вспомнить и рассказать. Он видел, как юноша — молодой, красивый, с хитрым блеском в глазах — пробирается по улицам города, как он обманывает стражу, как он крадёт что-то у халифа. Он видел, как халиф — толстый, жадный, самодовольный — сидит на своём троне и думает, что он самый могущественный человек в мире. И он знал, что эта история — не просто сказка. Это история о борьбе. О свободе. О том, что даже самый маленький человек может победить самого могущественного, если у него есть хитрость и смелость. Это история о том, что настоящая сила — не в богатстве и власти, а в уме, в смекалке, в умении находить выход из любой ситуации. И он знал, что эта история — про них. Про всех, кто собрался в этом зале. Про тех, кто боролся и победил.

— Кажется, я вспомнил, — объявил он с какой-то особой энергией рассказчика в голосе. — История про молодого обольстителя и жадного халифа. Правда, история будет длинной, но смешной. Она очень похожа на игру «Как достать соседа», так что вы посмеётесь. И зовут её главного героя точь-в-точь как одного известного башмачника, но судьба у него, прямо скажем, незавидная. Однако в истории столько гэгов, что хватит на три фильма с Джимом Керри каким-нибудь. Столько шуток, что хватило бы на реалити-шоу с пакостями. Короче, типа «Как достать соседа» и франшизы «Один дома», но на Востоке времён Синдбада-морехода и прочих ребят. Такой сказки, я думаю, вы ещё не слышали. По-моему, я даже где-то её записывал, но до литературной обработки дело так и не дошло, и она у меня сохранена под рабочим названием «Принц Персии и жадный халиф». У кого в порядке с фантазией, готовьтесь представлять сюжет сказки визуально для тотального погружения.

Карина, услышав это, оторвалась от телефона и посмотрела на Игоря с той особой теплотой, которая появлялась у неё, когда он начинал рассказывать истории. Она любила эти моменты — моменты, когда они все собирались вместе, когда Игорь начинал говорить, и мир вокруг них исчезал, уступая место чему-то волшебному. Она чувствовала, как его голос успокаивает её, как его слова наполняют её сердце теплом. Она отложила телефон в сторону и устроилась поудобнее, готовая слушать. Она заметила, как мишка, которого она всё ещё держала в руках, слегка улыбнулся ей — или ей это только показалось? — и она улыбнулась в ответ, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Она знала, что эта история — не просто сказка. Это история о ней. О её борьбе. О её свободе. И она была готова слушать. Она посмотрела на Игоря, и в её глазах было столько любви, столько благодарности, что он почувствовал, как его сердце замирает. Он знал, что ради этого момента стоило бороться. Ради её улыбки он был готов на всё.

Юля и Лена переглянулись, и на их лицах появились улыбки — они тоже любили эти истории, которые Игорь рассказывал с таким вдохновением. Они вспомнили, как он рассказывал им о своих любимых играх, о музыке, о фильмах, и как каждый раз это было не просто повествование, а целое представление. Они знали, что сейчас будет что-то особенное. Они знали, что Игорь не просто расскажет им сказку — он создаст целый мир, в который они смогут погрузиться. Лена вспомнила, как в детстве отец читал ей книги, и как она чувствовала себя в безопасности в те моменты. Она посмотрела на Сергея Катина и увидела, как он улыбается ей, и она улыбнулась в ответ, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Она знала, что этот момент — один из тех, которые она запомнит навсегда. Юля, сидевшая рядом, положила руку на плечо Лены и слегка сжала его, давая ей понять, что она чувствует то же самое. Они прошли через многое вместе, и теперь они могли просто сидеть здесь, в этом тёплом зале, и слушать историю, которую рассказывал им человек, ставший их братом.

Сергей Катин отложил газету и посмотрел на Игоря с той особой внимательностью, которая появлялась у него, когда он слышал что-то действительно интересное. Он вспомнил, как в молодости сам рассказывал истории своей дочери, как он пел ей песни, как он учил её мечтать. И теперь он видел, как его дочь слушает другого человека, который рассказывает ей истории, и он чувствовал, как его сердце наполняется благодарностью к этому молодому человеку. Он знал, что Игорь сделал для Лены, для Юли, для всех них. Он знал, что Игорь — не просто друг. Он — семья. И он был рад, что его дочь нашла такого человека. Он посмотрел на Игоря и слегка кивнул, давая ему понять, что он готов слушать. Он знал, что этот вечер станет одним из тех, которые он запомнит навсегда.

Андрей и Маша оторвались от шахмат, и их глаза загорелись любопытством. Они всегда любили слушать истории Игоря, потому что в них всегда была не только занимательность, но и что-то большее — что-то, что заставляло задуматься, что-то, что оставалось в сердце. Они знали, что сейчас будет что-то особенное. Они знали, что Игорь не просто расскажет им сказку — он подарит им часть своей души. Андрей отложил шахматную фигуру, которую держал в руке, и повернулся к Игорю всем корпусом. Маша последовала его примеру, и на её лице появилась та особенная улыбка, которая появлялась у неё, когда она слышала что-то действительно интересное. Они знали, что этот вечер станет одним из тех, которые они запомнят навсегда.

В зале воцарилась тишина, наполненная только шумом дождя и потрескиванием лампы. Игорь чувствовал, как эта тишина наполняет его силой, как она даёт ему уверенность. Он знал, что сейчас он создаст что-то волшебное. Он знал, что сейчас он подарит своим друзьям нечто особенное. Он знал, что сейчас он расскажет им историю, которую они запомнят навсегда. Он чувствовал, как его сердце бьётся в ритме предвкушения, как его тело наполняется энергией. Он был готов. Он был готов рассказать им эту историю. Он был готов подарить им этот мир.

— Восточные сказки, зачем ты мне строишь глазки... — начал напевать Игорь, и его голос был полон той особой иронии, которая появлялась у него, когда он цитировал что-то известное. — Я, конечно, не Араш, но и Катя Нечаева, Юля и Лена не «Блестящие». Ну да ладно, ребята. Я точно не помню, сколько дней в арабском или персидском летосчислении длилась эта история хронологически, но буду вспоминать. Всё-таки история, мне говорили, довольно древняя и захватывающая, как любой роман Алисы или сериал «Отпечаток». И, как в любом хорошем сериале, здесь будут интриги, предательства, любовь и, конечно же, победа добра над злом. Но не буду забегать вперёд. Всё по порядку.

Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями, и в его глазах загорелся тот особый огонь, который появлялся у него, когда он начинал рассказывать. Он чувствовал, как слова начинают формироваться в его голове, как образы становятся ярче, как мир вокруг них начинает меняться. Он знал, что сейчас он создаст что-то волшебное. Он знал, что сейчас он подарит своим друзьям нечто особенное. Он знал, что сейчас он расскажет им историю, которую они запомнят навсегда. Он чувствовал, как его сердце бьётся в ритме предвкушения, как его тело наполняется энергией. Он был готов. Он был готов рассказать им эту историю. Он был готов подарить им этот мир.

— Сказка будет держать вас в таком же напряжении, как сериал «Пацаны», это я вам обещаю, — хихикнул Игорь, и его голос был полон той особой уверенности, которая появлялась у него, когда он знал, что говорит что-то действительно стоящее. — Ну что ж...

Он взял гитару, которая лежала рядом с креслом, и его пальцы привычно легли на струны. Он настроил их, чувствуя, как каждая нота отзывается в его теле, как музыка наполняет его. Он играл перебором-восьмёркой, и этот простой ритм создавал ощущение чего-то древнего, чего-то вечного, чего-то, что существует вне времени. Он посмотрел на своих друзей, и в его глазах загорелся тот особый огонь, который появлялся у него, когда он начинал рассказывать. Он знал, что этот момент — начало чего-то прекрасного. Он знал, что этот вечер станет одним из тех, которые они запомнят навсегда. И он запел:

Одну простую сказку, а может, и не сказку,

А может, не простую, хотим вам рассказать.

Её мы помним с детства, а может, и не с детства,

А может, и не помним, но будем вспоминать.

Его чистый и тёплый голос наполнил зал, и все, кто был рядом, почувствовали, как музыка проникает в их сердца. Карина смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы — слёзы радости, слёзы благодарности, слёзы любви. Она знала, что этот момент — один из тех, которые она запомнит навсегда. Она знала, что Игорь дарит ей не просто сказку. Он дарит ей часть своей души. И она была готова принять этот дар. Она была готова слушать. Она была готова мечтать. Она была готова быть свободной. Она сжала мишку в руках, и этот маленький символ заботы давал ей силу, напоминая, что она не одна. Она посмотрела на Игоря, и в её глазах была такая любовь, такая благодарность, что он почувствовал, как его сердце замирает. Он знал, что ради этого момента стоило бороться. Ради её улыбки он был готов на всё.

Игорь сделал паузу, давая музыке заполнить пространство, и затем продолжил, его голос стал глубже, обретая ту самую интонацию рассказчика, которая заставляла всех замолчать и слушать. Он чувствовал, как слова оживают на его языке, как они обретают плоть и кровь, как они создают целый мир. Он видел, как его друзья погружаются в этот мир, как их глаза загораются, как их лица озаряются улыбками. И он знал, что это — его предназначение. Рассказывать истории. Создавать миры. Дарить надежду.

Он отложил гитару, но музыка продолжала звучать в его голове — тихая, древняя, как сама пустыня. Он посмотрел на своих друзей, на их лица, озарённые тёплым светом ламп, и почувствовал, как его сердце наполняется миром. Он знал, что сейчас начнётся что-то особенное. Что-то, что останется с ними навсегда. Он сделал глубокий вдох и начал рассказывать.

— В одном далёком-далёком городе, где солнце печёт так сильно, что камни плавятся, а воздух дрожит от зноя, жил-был молодой человек по имени... — он сделал драматическую паузу, и в его глазах загорелась хитрая искорка.

— Как его звали? — спросила Лариса Баринова с интересом, подавшись вперёд.

— Шинды гёрурсез (скоро узнаете), — ответил Игорь на тюркском языке, и его голос был полон той особой загадочности, которая появлялась у него, когда он начинал рассказывать историю. — В общем, слушайте. Это очень интересно. Это история о том, как один молодой человек, которого звали... Впрочем, не буду забегать вперёд. Скажу только, что он был не просто вором. Он был художником. Художником, который рисовал свою жизнь на холсте судьбы. И его главным шедевром стала месть. Месть халифу, который украл у него всё. Но не буду забегать вперёд. Всё по порядку. Слушайте...

Он замолчал на мгновение, и в зале повисла тишина — та особенная тишина, которая бывает перед началом чего-то великого. Игорь чувствовал, как эта тишина наполняет его силой, как она даёт ему уверенность. Он знал, что сейчас он создаст что-то волшебное. Он знал, что сейчас он подарит своим друзьям нечто особенное. Он знал, что сейчас он расскажет им историю, которую они запомнят навсегда. Он чувствовал, как его сердце бьётся в ритме предвкушения, как его тело наполняется энергией. Он был готов. Он был готов рассказать им эту историю. Он был готов подарить им этот мир. Он был готов начать.

Игорь отпил из своей кружки с надписью Russian Video Game Nerd и выдохнул. Он чувствовал, как тепло чая разливается по телу, как аромат напитка наполняет его, и это ощущение было почти ритуальным — так он начинал каждую свою историю. Он посмотрел на своих друзей, на их лица, озарённые тёплым светом ламп, и увидел в них ту самую внимательность, которая появляется у людей, готовых слушать. Он видел, как Карина подтянула колени к груди и обхватила их руками, как Юля и Лена положили головы на плечи друг другу, как Сергей Катин откинулся на спинку дивана, как Андрей и Маша замерли над шахматной доской, забыв о своей партии. И он знал, что сейчас он создаст для них целый мир. Мир, в котором они смогут забыть о своих заботах и погрузиться в историю. Мир, который станет их убежищем на этот вечер.

— Итак, дошло до меня, о мои милые друзья, — начал Игорь, — что в одном далёком-далёком и красивом городе типа Багдада, где солнце печёт так сильно, что камни плавятся, а воздух дрожит от зноя, жил-был молодой человек по имени Маруф. И похож он был на Аладдина: речами сладок, улыбкой ослепителен, чувством юмора не обделён. Да и внешне он напоминал Аладдина или, как его звали тогда, Ала-ад-Дина. Конечно, можно было бы подумать, что наш Маруф — мелкий уличный воришка, но шайтан там плавал. Крал наш герой только сердца прекрасных дам. И брал он тем, что не пил алкоголь, не курил, в азартные игры не играл, преступлений не совершал. Он и пел, и танцевал, и что только ни делал. И делал он всё так искусно, что дамы в нём души не чаяли.

Игорь говорил, и его голос был полон той особой иронии, которая появлялась у него, когда он рассказывал о своих героях. Он видел, как Лариса Баринова улыбнулась, услышав описание Маруфа, и как Алиса Матвеева достала блокнот и начала что-то записывать — она всегда записывала интересные сюжеты для своих будущих романов. Он чувствовал, как его слова оживают, как они создают образ молодого человека, который был не просто героем, а символом свободы. Символом того, что можно выжить в любом мире, если у тебя есть ум и смекалка. Символом того, что даже в самой тёмной ситуации можно найти выход. И он знал, что эта история — не просто сказка. Это история о них. О их борьбе. О их свободе.

— Однажды наш Маруф был с очередной любовницей, когда глашатай на дворцовой площади вдруг громогласно объявил:

— Люди! Слушайте и не говорите, что вы не слышали! Слово падишаха! Никто не смеет поднимать свои глаза на его прекрасных жён! А кто посмеет, лишится головы!

Конечно же, это было не ново для всех горожан, которые и без глашатая прекрасно знали, что трогать его гарем нельзя. И объявление глашатая на площади было для них, как для нас дурацкая фоновая музыка в каком-нибудь супермаркете, как крики торговцев на базаре или звон мандолины где-то в отдалении. Для Маруфа, как мне кажется, это было либо в новинку, либо неожиданным сюрпризом.

И было нашему герою так хорошо с его новой любовницей, что он вдруг услышал, как к ней в покои ломится её, чего не знал Маруф, законный супруг. Та, не зная, куда спрятать Маруфа, просто-напросто вышвырнула его из окна дома.

— Ты была с другим мужчиной? — спросил жену муж.

— Милый, ну что ты? Здесь нет другого мужчины. Только ты мой законный муж, — отвечала жена.

Игорь сделал паузу, давая своим друзьям представить эту сцену. Он видел, как Юля и Лена переглянулись и улыбнулись, как Андрей покачал головой, как Маша прикрыла рот рукой, чтобы не засмеяться. Он знал, что эта сцена — классическая комедия положений, и он знал, что его друзья оценят её. Он чувствовал, как его собственное настроение поднимается, как он наслаждается их реакцией. Он знал, что этот вечер — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что эта история — не просто сказка. Это история о них. О их борьбе. О их свободе. И он был готов продолжать.

— А падение нашего героя пришлось прямо так, что он приземлился к переносному шатру самого халифа. Конечно же, наш антагонист был несколько шокирован появлением молодого юноши, а одну из жён падишаха, знойную персиянку, его появление одновременно удивило и смутило.

Заметив нездоровый блеск в глазах халифа, Маруф попытался сгладить обстановку своей самой ослепительной улыбкой:

— Извините за беспокойство! Я вас уже покидаю! Пока!

Халиф, однако же, явно не оценил позитивный настрой нашего молодого Казановы восточного розлива, и взвился:

— СТРАЖА!

Испуганный Маруф и слова сказать не успел, как на него наставили с десяток копий. Не ожидал наш герой такого холодного, как глыба льда в океане, приёма. Ну, дорогой мой, а ты думал, в сказку попал? Жизнь — не сказка и не видеоигра, чувак.

И схватили стражи Маруфа, и отвели в какое-то тёмное, сырое помещение, вроде темницы. И на окнах решётки, и в дверях окошечки с решётками, и везде камни, цепи, паутина, крысы бегают, как мальчишки на улицах. И одно из главных украшений камеры Маруфа красовалось где-то в углу — это был скелет в нелепой шапочке.

— Казнить нечестивца на рассвете! — было последнее, что услышал Маруф, когда за ним захлопнулась дверь камеры.

Не понравился нашему герою такой расклад, и он, сжимая кулаки, один из которых плохо шевелился из-за оков, которыми его приковали к стене камеры, выплюнул невидимому собеседнику:

— Ну, толстая крыса, я до тебя ещё доберусь!

В общем, попал наш Маруфик по-крупному. Слава Аллаху, господу миров, что не на деньги, ибо это было бы для него ударом всей жизни. И вот, друзья мои, сидит за решёткой в темнице сырой вскормлённый... нет, не в неволе, потому что даже пожрать ему, суки такие, не дали... короче, орёл молодой. Мда, не завидую я нашему герою… Мало того, что попался на горячем, так ещё и не абы кому, а самому халифу. Вот теперь будет гнить в темнице, если только не удастся сбежать. Описанию вся эта история не поддаётся, но всё-таки... Тяжёлый день выдался для Маруфа: каменный мешок, сырые стены, тяжёлые цепи, а завтра — крепкая плаха и острый топор палача. Он уже было стал представлять, как его собственная голова слетает с плеч, как палач ухмыляется и под аплодисменты покидает эшафот.

Игорь замолчал, давая своим друзьям прочувствовать всю тяжесть ситуации, в которой оказался Маруф. Он видел, как лица его слушателей напряглись, как они погрузились в этот мир, как они переживают за героя. Он заметил, как Карина сжала мишку сильнее, как её глаза расширились от волнения. Он знал, что этот момент — ключевой. Он знал, что сейчас он должен показать им, что даже в самой тёмной камере можно найти свет. Он сделал ещё глоток чая и продолжил:

— Но вдруг к нашему герою пришло осознание того, что ещё не всё потеряно. Когда его обыскивали, из его карманов, даже потайных в шароварах, вытащили всё, кроме одного предмета. Растяпы-стражники, видимо, занятые делёжкой чьего-то кошелька, проглядели в кармане Маруфа хитро скрученный кусок проволоки. И начал наш герой своё увлекательное пособие по побегу из мест не столь отдалённых, но сырых, с того, что, изображая из себя Гудини, свободной рукой залез в карман собственных шароваров, достал проволоку, вставил в кандалы и несколько раз прокрутил. Затем, услышав характерный щелчок, Маруф за каким-то шайтаном выбросил проволоку и, открыв кандалы, снял их с закованной руки, после чего наконец-то встал с пола, разминая затёкшие конечности.

И осталось нашему герою только вскрыть дверь камеры, дабы совершить побег из этой дыры. Для таких целей обычно используют что-то вроде отмычки или импровизируют. И упал взгляд нашего Маруфа на лежащую на полу кость, мимо которой то и дело пробегала крыса, и сообразил Маруф:

— Если я использую кость как рычаг, то можно отпереть эту дверь! Кость станет ключом к моей свободе!

Он поднял кость с пола, чувствуя, как она холодна и тяжела в его руке. Он посмотрел на неё, на её острые края, на её прочную структуру, и понял, что это именно то, что ему нужно. Он подошёл к двери, вставил кость в замочную скважину и начал осторожно поворачивать. Он чувствовал, как кость скользит внутри замка, как она нащупывает механизм, как она борется с ржавчиной и грязью. Он слышал, как замок сопротивляется, как он скрипит, как он не хочет поддаваться. Но Маруф не сдавался. Он продолжал давить, продолжал крутить, продолжал бороться. И вдруг раздался щелчок — тот самый щелчок, который означает, что замок открыт. Маруф замер, не веря своему счастью.

Однако радоваться было рано. В окошечко на двери камеры узрел Маруф, как по коридору прохаживается некий мужчина с ятаганом за поясом и ещё чем-то. Вестимо, охранник.

— Итак, — рассудил Маруф, — ключи от выхода с этого этажа у охранника. Нужно избавиться от этого усердного прихвостня халифа и забрать ключ. Но попадаться ему на глаза точно нельзя! Ещё прикажет, чтоб я в камеру возвращался! Ну нет, я так не играю...

Услышав отдаляющиеся шаги, а затем скрип и хлопок двери, Маруф воспользовался затишьем и выскользнул из камеры. Осмотревшись в помещении, в котором он оказался, наш герой зафиксировал зрением дверь на второй этаж, каменный пол, стол, на котором стояла светлая бутыль с вином, бочку с масляной лампой возле двери, ведро с помоями справа от стола.

— А вот так я играю, — решил Маруф. — Избавимся от этого охранника по-нашему!

И подошёл Маруф к столу с бутылью, и осмотрел саму бутыль, и кинул взгляд на ведро с помоями.

— Если вылить помои в вино, охранник закашляется и побежит к выгребной яме вон там, — рассудил наш Казанова, глядя на выгребную яму в конце коридора. — Но так ключи забрать не получится, потому что, когда я выйду, пока он отхаркивает помои, он почувствует, что кто-то его обшаривает.

Судя по запаху, который источали помои в ведре, оное, как понял Маруф, довольно давно не выносилось, потому он и подумал, что помои прекрасно подойдут к вину. Вторым же элементом для ловушки должно было быть то, что создало бы ситуацию, сравнимую с патом в шахматах. И забрал наш герой с бочки масляную лампу, и вылил масло из оной на камни у выгребной ямы.

Избавившись от пустой лампы, поднял наш Маруф с пола ведро с помоями и донёс до стола. В пару секунд он откупорил бутыль вина и осторожно залил туда помои, затем спрятав ведро.

И вернулся наш герой в камеру, и приготовился он к ожиданию удобного момента для следующего выхода. Он слышал, как охранник ходит по коридору, как он что-то бормочет себе под нос, как он останавливается, чтобы поправить ятаган. И Маруф ждал. Ждал, как охотник, который знает, что его добыча скоро появится. Ждал, как игрок, который знает, что его ход будет решающим. Ждал, как художник, который знает, что его шедевр почти готов. И он улыбался. Улыбался, потому что знал, что скоро будет свободен. Улыбался, потому что знал, что скоро отомстит. Улыбался, потому что знал, что скоро его имя будут знать все.

Игорь говорил, и его голос был полон той особой энергии, которая появлялась у него, когда он описывал подготовку Маруфа к побегу. Он видел, как его друзья затаили дыхание, как они следят за каждым движением героя, как они переживают за него. Он чувствовал, как их напряжение передаётся ему, как их надежда становится его надеждой. Он знал, что этот момент — начало побега. Начало свободы. Начало мести. И он был готов продолжать. Он видел, как Андрей наклонился вперёд, как его глаза загорелись от возбуждения, и он улыбнулся ему. Он знал, что Андрей, как и он сам, любит игры, любит головоломки, любит, когда герой находит нестандартные решения. И он знал, что эта история — для него тоже. Для всех них. Для тех, кто боролся и победил. Для тех, кто нашёл свою свободу.

— И вернулся охранник, завершив обход заключённых, к столу с вином за очередным глотком. Откупорил он бутыль, поднёс к губам, сделал глоток и... почувствовал, как у него в животе начинается гражданская война. И побежал незадачливый охранник к выгребной яме, чтобы отхаркать помои, и поскользнулся на масле, и полетел с криком и характерным свистом в выгребную яму.

Услышав звон выпадающих ключей, Маруф выскользнул из камеры и подобрал связку ключей. И открыл наш герой дверь на второй этаж, и поднялся наверх, и дошёл до двери, которая, как ему показалось, была выходом из темницы. Отпер наш герой дверь, прошёл в неё, поднялся наверх по лестнице и пошёл прямо. Дойдя до решетчатой двери, он остановился, огляделся по сторонам и прошёл в неё.

И оказался наш герой в комнате, где у двери стояла железная дева, которая явно использовалась не по прямому назначению, ибо пахло от неё чем-то алкогольным. Со стола наш герой забрал и положил в карман толстую стёганую перчатку, а затем неожиданно для себя вытащил из железной девы, открыв её, какую-то бутылку, которую тут же спрятал в карман.

А в это время через две комнаты, у старика-заключённого, орудовал хозяин помещения, в которое Маруф попал — здоровенный палач падишаха по прозвищу Мясник. И этот Мясник был не просто палачом. Это был человек, который наслаждался своей работой. Это был человек, который смеялся, когда его жертвы кричали. Это был человек, который не знал пощады. И Маруф слышал его. Он слышал, как Мясник что-то бормочет, как заключённый-старик что-то кричит, как щёлкает хлыст, и понимал, что надо и самому спасаться, и старика выручать.

— Итак, добро пожаловать в обитель боли и страданий, где единственный клиент — несчастный старик, а единственный сотрудник — гигант с топором и очень ограниченным набором развлечений, — сказал себе Маруф. — Раз уж судьба занесла меня сюда, то грех не воспользоваться местным инвентарём.

И поднялся Маруф по винтовой лестнице, и увидел пред собою плаху, в которую был воткнут топор, и точильное колесо, и стену с инструментами. Из того, что висело на стене, приглянулся нашему находчивому юноше гвоздодёр. И снял он его со стены, и прошёл в следующую дверь слева.

Как только зашёл Маруф в комнату, где сразу увидел камин и жаровню с прутьями, поднялась из корзины возле двери в другую комнату кобра. И подошёл к ней Маруф, и достал бутылку из кармана, и начал с наслаждением спаивать кобру. И уснула кобра, и спрятал наш Маруф кобру в свой карман. Возле камина на полу лежал деревянный клин. Маруф поднял и его.

Пока палач что-то бормотал в комнате с железной девой, спустился Маруф вниз и оказался в проходной комнате, где у одной стены стояла дыба, а у второй — кандалы. И вставил Маруф в противовес дыбы клин, напевая что-то себе под нос, и прошёл в комнату слева от дыбы.

Увидев за решёткой старика-заключённого, Маруф посмотрел на хлыст, затем на сундук, и в его голове родилась идея. Достал Маруф из кармана кобру и повесил её на крючок у камеры старика вместо хлыста. А теперь представьте, что палач почувствует, когда «хлыст» начнёт шипеть и извиваться в руке. Маруф представил это, и улыбка на его лице стала ещё шире. Он представил, как палач берёт «хлыст», как он замахивается, как он готовится ударить, и как в этот момент кобра поднимает голову, раздувает капюшон и шипит. Он представил, как палач отшатывается, как его глаза расширяются от ужаса, как он кричит. И это было смешно. Это было очень смешно. И Маруф знал, что это сработает. Он знал, что его план безупречен. Он знал, что он победит. И он был готов.

Игорь сделал паузу, отпил ещё глоток и продолжил:

— Пока палач возился с прутьями в жаровне, не заметив пропажи кобры, поднялся Маруф в комнату с топором, и достал из кармана гвоздодёр, затем поковырял что-то в топоре и выбросил гвоздодёр так, чтобы не издать лишнего шума. Он знал, что Мясник попробует взмахнуть топором, но обух слетит с рукояти и упадёт палачу на ногу, и тот заорёт от боли.

Пошёл Маруф в комнату с жаровней, натянул на руку перчатку, сунул руку в жаровню да перевернул прут так, чтобы палач взялся за раскалённый конец.

Дождавшись ухода палача, который уже вовсю кричал и чертыхался на непонятном языке, в комнате, которая вела к двери выхода с этажа, спустился Маруф вниз и зашёл в комнату с заключённым. Попался ему на глаза капкан, лежавший возле сундука в раскрытом виде.

И поднял Маруф капкан, и побрёл он наверх, и установил он капкан в бочку с водой справа от жаровни, и скрылся за дверью комнаты, которая вела к выходу из пыточной.

Он стоял в темноте, прижавшись к холодной каменной стене, и слушал. Он слушал, как палач возвращается, как он бормочет проклятия, как он ищет свой хлыст. Он слушал, как палач берёт «хлыст», как он замахивается, как он готовится ударить. И он слушал, как палач кричит — кричит так, как не кричал никогда в жизни. Кричит от ужаса, от боли, от неожиданности. И Маруф улыбнулся. Он улыбнулся, потому что знал, что его план сработал. Он улыбнулся, потому что знал, что он победил. Он улыбнулся, потому что знал, что скоро будет свободен.

Он слышал, как палач мечется по комнате, как он пытается сбросить кобру, как он кричит от боли, когда обух топора падает ему на ногу. Он слышал, как палач бросается к бочке с водой, чтобы охладить обожжённую руку, и как он воет от боли, когда капкан смыкается на его пальцах. И Маруф слушал. Слушал и улыбался. Потому что он знал, что это — его победа. Потому что он знал, что это — его свобода. Потому что он знал, что это — его история.

И вышел Маруф из комнаты, и поднял выпавшие у палача ключи, и прошёл к двери выхода из пыточной, и открыл её, и, пританцовывая от радости, покинул сырые застенки.

Пропищал телефон Игоря, на котором стояло оповещение о том, что пора ложиться спать, и Игорь прекратил свои дозволенные речи. Он видел, как его друзья сидят, затаив дыхание, как они ждут продолжения, как они не хотят, чтобы история заканчивалась. Он чувствовал, как их вовлечённость наполняет его силой, как их интерес становится его вдохновением. И он знал, что этот вечер — один из тех, которые они запомнят навсегда. Он знал, что эта история — не просто сказка. Это история о них. О их борьбе. О их свободе. И он знал, что они будут рассказывать её снова и снова. Потому что она давала им силы. Потому что она давала им надежду. Потому что она напоминала им, что даже в самой тёмной камере можно найти свет. Даже в самой безнадёжной ситуации можно найти выход. Даже в самом жестоком мире можно найти свободу.

— Ну что ж, ребятушки, по коечкам, — сообщил Игорь, улыбаясь. Его голос был полон той особой теплоты, которая появлялась у него, когда он заканчивал рассказывать историю. Он знал, что его друзья хотят продолжения, но он также знал, что история должна иметь свою паузу. Как жизнь. Как борьба. Как свобода.

— А там ведь и дальше было? — поинтересовалась Наташа Нечаева, отвечая на улыбку Игоря. Её глаза горели тем самым любопытством, которое появлялось у неё, когда она слушала истории Игоря. Она знала, что это только начало. Она знала, что впереди их ждёт ещё много приключений. Она знала, что Маруф ещё вернётся. И она хотела узнать, что будет дальше. Она хотела узнать, как он отомстит халифу. Она хотела узнать, как он найдёт свою свободу.

— Было, Натусь, — ответил Игорь, и в его голосе была та самая теплота, которая появлялась у него, когда он говорил с Наташей. — Но всему своё время. Сказка — она как жизнь: не стоит торопить события. Завтра продолжим. А сейчас — спать. Завтра будет новый день. И новые приключения. И продолжение истории. А пока отдыхайте. Вы заслужили.

Он встал с кресла и потянулся, чувствуя, как усталость от долгого дня наконец-то находит на него. Он посмотрел на своих друзей — на Юлю и Лену, которые уже начали убирать кружки со стола, на Сергея Катина, который складывал газету, на Андрея и Машу, которые убирали шахматы, на Карину, которая смотрела на него с той самой улыбкой, которая появлялась у неё только для него, — и почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Он знал, что этот вечер — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что эта история — не просто сказка. Это история о них. О их борьбе. О их свободе. И он знал, что они будут рассказывать её снова и снова. Потому что она давала им силы. Потому что она давала им надежду. Потому что она напоминала им, что даже в самой тёмной камере можно найти свет. Даже в самой безнадёжной ситуации можно найти выход. Даже в самом жестоком мире можно найти свободу. И они нашли её. Все вместе. Как одна семья.

— Сладких снов, ребята, — сказал он, и его голос был полон той самой теплоты, которая появлялась у него, когда он желал своим друзьям спокойной ночи. — Завтра продолжим. И знайте: что бы ни случилось, мы справимся. Потому что мы — команда. Потому что мы — семья. И потому что мы никогда не сдаёмся. Никогда.

Он подошёл к Карине и обнял её, чувствуя, как она прижимается к нему, как её тепло наполняет его тело. Он знал, что она в безопасности. Он знал, что она счастлива. И это было самое главное. Он поцеловал её в макушку и прошептал:

— Сладких снов, моя принцесса. Завтра мы продолжим нашу историю. И я обещаю тебе: она будет счастливой. Как и наша. Как и твоя. Навсегда.

Карина улыбнулась и прижалась к нему крепче, чувствуя, как его тепло согревает её. Она знала, что он говорит правду. Она знала, что их история будет счастливой. Потому что они были вместе. Потому что они были семьёй. И потому что они никогда не сдаются. Она посмотрела на мишку, которого всё ещё держала в руках, и улыбнулась. Этот маленький символ заботы стал для неё якорем, который удерживал её в этом новом, светлом мире. И она знала, что никогда не отпустит его. Как никогда не отпустит Игоря. Как никогда не отпустит свою семью. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом тепле, в этой любви, в этом счастье. И в этом моменте, в этом тёплом зале, наполненном светом лампы и шумом дождя, она почувствовала, что наконец-то нашла свой дом. Дом, который она искала всю свою жизнь. Дом, который она построила вместе с теми, кто стал её семьёй. И она знала, что этот дом будет стоять вечно. Потому что он был построен на любви. На доверии. На свободе. И на истории, которую они рассказывали друг другу. Истории, которая продолжалась.

На следующий день Лена отправилась вести занятия в университете одна. Юля заболела и осталась в Push Start ночевать, а домой ей не хотелось. Она лежала на диване в VIP-зоне, укрытая тёплым пледом, и в её глазах была та особая слабость, которая появляется у людей, когда тело борется с болезнью, но душа отказывается сдаваться. Она смотрела в потолок, на тени, которые отбрасывали лампы, и думала о том, как много они пережили за последние месяцы. Она вспомнила, как когда-то давно, в далёком 2001 году, она лежала дома с температурой под сорок, но нужно было ехать на съёмки клипа «30 минут». Тогда она не могла позволить себе болеть. Тогда она была марионеткой в руках Шаповалова, и её тело принадлежало не ей, а продюсеру, который не видел в ней человека. Она вспомнила, как ей было холодно в том автобусе, как её знобило, как она куталась в куртку, но всё равно шла на съёмки, потому что знала, что, если откажется, её накажут. Она вспомнила, как Лена смотрела на неё с сочувствием, как она пыталась её согреть, как она шептала ей: «Потерпи, Юль, скоро всё закончится». И теперь, спустя двадцать два года, она лежала здесь, в тёплом зале антикафе, укрытая мягким пледом, и чувствовала, что о ней заботятся. Она слышала, как Игорь что-то помешивает в тарелке, как он тихо напевает себе под нос, и эта забота, это тепло — это было то, чего ей так не хватало все эти годы. Она закрыла глаза и позволила себе просто быть. Просто дышать. Просто жить. Она знала, что теперь у неё есть семья. Она знала, что теперь она не одна. И это знание наполняло её сердце миром. Она слышала, как где-то на кухне Андрей гремит посудой, как Маша Карпухина что-то тихо говорит ему, и этот звук — звук обычной жизни — казался ей самой прекрасной музыкой. Она чувствовала, как плед, которым она была укрыта, пахнет домом — чаем, корицей и чем-то ещё, тёплым и родным. И она знала, что это — её дом. Её семья. Её жизнь.

— Юлёк, — позвал Игорь, наклонившись над Юлей, — доброе утро. Покушай. Тебе не надо сегодня в универ, не надо записываться. Как выздоровеешь, как сессию отпашем, так можем и к альбому вернуться. Я, наверное, затрахал тебя своей заботой и прочим, но я хочу, чтобы ты помнила: ты не продукт, не функция, не фейковая лесбиянка, не марионетка Шаповалова, чтоб он сгнил.

Он поставил перед ней тарелку с дымящимся супом, и запах куриного бульона с укропом наполнил воздух. Он смотрел на неё с той особой теплотой, которая появлялась у него, когда он заботился о ком-то. Он знал, что Юля прошла через ад. Он знал, что она заслуживает покоя. Он знал, что она — не просто певица. Она — человек. Человек, который заслуживает любви и заботы. И он был готов дать ей это. Он был готов быть её братом. Её другом. Её семьёй. Он заметил, как она смотрит на суп, как её пальцы, всё ещё слабые, сжимают ложку, и это зрелище наполнило его сердце нежностью. Он знал, что она поправляется. Он знал, что она справится. Потому что она была сильной. Потому что она была воином. Потому что она была его сестрой.

— Здрасьте, Юлия Олеговна, — поздоровалась Маша Дудкина, заходя в зал и на ходу снимая пальто. — Здрасьте, Игорь Сергеевич.

Маша вошла в зал, стряхивая капли дождя с пальто, и её очки слегка запотели от перепада температур. Она поправила их привычным движением и улыбнулась, увидев Юлю на диване. Она знала, что Юля заболела, и она хотела её проведать. Она хотела показать, что она не одна. Она хотела быть частью этой семьи. И она знала, что её место — здесь. Она подошла к дивану и присела на край, глядя на Юлю с той особой заботой, которая появлялась у неё, когда она видела, что кому-то плохо. Она сняла очки и протёрла их, и без них её глаза казались больше и добрее. Она улыбнулась Юле и тихо сказала:

— Юлия Олеговна, я вам тут витамины принесла. И мёд. И малиновое варенье. Моя бабушка говорила, что нет ничего лучше малинового варенья при простуде. Я вам сейчас чай заварю. С мятой и лимоном. И мёдом. Вам сразу полегчает. Я знаю, что вы не привыкли болеть. Что вы всегда были сильной. Но сейчас вы можете просто отдохнуть. Потому что мы здесь. Мы позаботимся о вас. Мы не дадим вас в обиду. Никому. Никогда.

— Мария Викторовна, почему не на занятиях? — спросил улыбающийся Игорь, ставя тарелку супа на столик перед Юлей. — Что-то случилось?

— Меня Любовь Васильевна от занятий освободила, — ответила Маша, привычным движением поправляя очки. — Сказала, мол, Мария, можете идти домой. Просто я ещё в октябре всё досрочно сдала онлайн. Вы, может, помните, я при вас на компьютере тесты делала. Всё практически на 10 из 10, кроме семейки, её на 8 сдала. Андрей Александрович, можно чаю?

Андрей кивнул и принялся заваривать чай. Он знал, как Маша любит свой чай — с мятой и лимоном, без сахара. Он чувствовал, как его сердце наполняется теплом от того, что он может сделать для неё что-то приятное. Он видел, как она садится за столик рядом с диваном, на котором лежала Юля, и как она смотрит на неё с той особой заботой, которая появлялась у неё, когда она видела, что кому-то плохо. Он знал, что Маша — добрая душа. Он знал, что она всегда готова помочь. И он был рад, что она здесь. Он налил чай в кружку, добавил мяту и лимон, и поставил перед ней. Он знал, что этот маленький жест —поддержка. Способ сказать: «Я здесь. Я с тобой».

— Юльчик... — нежно пропел Игорь, садясь рядом с Юлей и чмокая её в висок. — Поправляйся скорее, моя хорошая. Андрей сейчас тёпленького принесёт. Я с твоими детьми списывался, Самир говорит, что тоже хочет сюда, в Безбашмак. Вика тоже. Вот, говорю, как Вика сессию сдаст, бросайте всё к хуям и езжайте.

Юля открыла глаза и посмотрела на Игоря. В её глазах была та самая теплота, которая появлялась у неё, когда она думала о своих детях. Она знала, что Самир и Вика — это самое важное в её жизни. Она знала, что они — её сердце. И она хотела, чтобы они были рядом. Она хотела, чтобы они были в безопасности. Она хотела, чтобы они были счастливы. И теперь, слыша слова Игоря, она понимала, что это возможно. Она понимала, что они могут приехать. Она понимала, что они могут быть вместе. И это понимание наполняло её сердце надеждой. Она вспомнила, как когда-то давно, в 2004 году, она держала маленькую Вику на руках и думала, что никогда не сможет дать ей нормальную жизнь. Она вспомнила, как боялась, что Шаповалов заберёт её дочь, как он угрожал ей, как он говорил, что она никчёмная мать. И теперь, спустя почти двадцать лет, она знала, что справилась. Она знала, что вырастила прекрасных детей. Она знала, что они любят её. И это было самое главное.

— Правда? — прошептала она, и её голос дрожал от эмоций. — Самир хочет приехать? И Вика? Они... они действительно хотят быть здесь? Со мной? В Безбашмаке?

— Конечно, Юль, — ответил Игорь, и в его голосе была та самая уверенность, которая появлялась у него, когда он говорил о чём-то важном. — Они хотят быть с тобой. Они хотят быть рядом. Они хотят быть частью нашей семьи. И мы будем рады им. Мы будем рады принять их. Потому что они — твоя семья. А значит, и наша семья тоже. Мы найдём им место. Мы поможем им устроиться. Мы сделаем всё, чтобы они чувствовали себя здесь как дома. Потому что они — часть тебя. А ты — часть нас. И мы никогда не оставим тебя. Никогда.

Юля посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — но это были слёзы радости, а не боли. Она знала, что Игорь говорит правду. Она знала, что он сделает всё, чтобы её дети были счастливы. Она знала, что он — её семья. И она чувствовала, как её сердце наполняется благодарностью. Она сжала его руку и слабо улыбнулась.

— Спасибо, Игорёк, — прошептала она. — Спасибо за всё. За то, что ты есть. За то, что ты заботишься обо мне. За то, что ты заботишься о моих детях. За то, что ты — моя семья. Я не знаю, что бы я делала без тебя. Без всех вас. Вы спасли меня. Вы дали мне надежду. Вы дали мне будущее. И я никогда не забуду этого. Никогда.

— Юль, это необходимо, я это прекрасно вижу, — погладил Волкову по голове Игорь. — Я рад быть твоим другом. Я, можно сказать, мечтал дружить с тобой и Леной с детства. Да, я завидовал тем, кто в нулевых был на ваших концертах и видел вас на старте «Тату», да, я мечтал выйти с вами на одну сцену и... целоваться втроём. Да, вот такой я дурачок. Просто... вы были такие красивые, такие классные. И чёрт, может, это будет странным, но да, меня в пять-шесть лет заводили вы с Леной в ваши шестнадцать-семнадцать. Ваши поцелуи, ваше взаимодействие на сцене... Бляха, я тогда даже слова «лесбиянки» не знал и ваше взаимодействие на сцене воспринимал как «особую дружбу». Да, я несу хуйню, но как-то так.

Он говорил, и его голос был полон той самой искренности, которая появлялась у него, когда он говорил о чём-то важном. Он знал, что это может звучать странно. Он знал, что это может показаться неуместным. Но он также знал, что это — правда. Он знал, что Юля и Лена были его кумирами. Он знал, что они вдохновляли его. Он знал, что они — часть его истории. И он хотел, чтобы они знали это. Он хотел, чтобы они знали, что они значили для него. Он хотел, чтобы они знали, что они — не просто певицы. Они — символы. Символы свободы. Символы надежды. Символы любви. И он был благодарен им за это. Он был благодарен им за то, что они были частью его жизни. Он заметил, как Юля улыбнулась, услышав его слова, и эта улыбка была для него самой лучшей наградой. Она знала, что он говорит правду. Она знала, что он не пытается её обидеть. Она знала, что он просто... любит их. И это было взаимно.

— Игорь Сергеевич, а вы нам домашнее задание по гражданскому праву не забыли скинуть? — спросила второкурсница Таня Абрамова за вторым столиком.

Таня сидела с ноутбуком, и на её экране было открыто несколько вкладок с учебными материалами. Она подняла глаза на Игоря, и в них была та самая лёгкая ирония, которая появлялась у неё, когда она знала, что преподаватель забыл что-то важное. Она знала, что Игорь — не просто преподаватель. Она знала, что он — человек, который спас их университет от Бобровских. Она знала, что он — тот, кто защищает студентов. И она уважала его. Но она также знала, что он иногда забывает о таких прозаических вещах, как домашнее задание. И она хотела ему напомнить. Она хотела показать, что она тоже следит за порядком. Она хотела быть частью этой семьи. Она хотела быть полезной. И она знала, что это — её способ помочь. Её способ показать, что она ценит то, что он делает для них. Она поправила очки и улыбнулась, готовая к его ответу.

— Домашнее задание у старосты вашей группы, Андрея Смирнова, — ответил Игорь, улыбаясь студентке. — Проверять его на следующей паре буду не я, а Елена Сергеевна. Меня Крупнов достал вчера с вопросами, что блогер с Ютуба делает в университете и почему проводит пары у юристов, хотя сам лингвист. И я ему сказал: «Антон Николаевич, это вас не касается. Я друг студентов этого факультета, имею, сука, право». Он такой: «Игорь Сергеевич...», и я ему: «Пошёл на хуй!». Он грит: «Я туда не пойду», а я ему: «Не завалишь ебало — пойдёшь. Я Любови Васильевне скажу, что ты маньяк-извращенец, который подглядывает за студентками, когда они на физкультуру переодеваются, и сталкерит их в соцсетях, и тебя турнут». Он и заткнулся. Его счастье, что в университете рукоприкладство запрещено, а то бы я ему по голове пизданул, чтоб уж точно заткнуть.

Он говорил, и его голос был полон той самой иронии, которая появлялась у него, когда он рассказывал о своих стычках с Крупновым. Он знал, что этот человек — один из тех, кто остался в университете после чистки. Он знал, что он — не друг. Но он также знал, что он — не враг. Он был просто... никакой. И Игорь не собирался тратить на него своё время. Он не собирался тратить на него свои силы. Он собирался защищать студентов. Он собирался строить новый университет. И он был готов делать это. С ними. С этой командой. С этой семьёй.

* * *

Вечером в зале антикафе собрались все, кто хотел. Лена вернулась с пар и села на привычное место рядом с уже чувствовавшей себя лучше Юлей, Маша Дудкина разместилась возле Тани Абрамовой, с которой начала дружить ещё тогда, когда та только поступила в ИГУ. Алиса Матвеева сидела в своём любимом кресле с блокнотом в руках, готовая записывать новые идеи. Лариса Баринова листала журнал, но её взгляд то и дело возвращался к Игорю, готовая слушать. Андрей и Маша Карпухина отложили шахматы, чтобы не пропустить продолжение. Карина сидела рядом с Игорем, сжимая мишку в руках, и её глаза светились предвкушением. Лера Сладкова устроилась на пуфе рядом с Таней Абрамовой, и они о чём-то тихо перешёптывались. Сергей Катин сидел в своём любимом кресле, откинувшись на спинку, и на его лице была та самая улыбка, которая появлялась у него, когда он слушал истории Игоря. В зале пахло чаем и старыми книгами, и этот запах казался Игорю запахом дома. Он знал, что этот вечер — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он видел, как Юля уже сидит, укрытая пледом, но с чашкой чая в руках, и как её глаза светятся любопытством. Он знал, что она чувствует себя лучше. Он знал, что она хочет услышать продолжение. И он был готов продолжить.

Игорь привычным жестом поднял кружку с надписью Russian Video Game Nerd и выпил из неё.

— Игорюнь, — спросила Карина, — ты вот начал рассказывать сказку вчера. Там же и дальше было?

— Спасибо, Кариночка, — кивнул Игорь. — Да, остановился я на том, что Маруф покинул сырые застенки халифа. А теперь слушайте, друзья, что было дальше.

Он подвинул к себе тарелку с треугольным печеньем и начал:

— И изучал Маруф город, куда выбрался из пыточной через ту самую дверь с потайным ходом, и знакомился он с разными людьми, набираясь слухов, знаний и опыта. И посещал он корабельщиков, гостиницы, лавки и бакалею. И длилось это примерно три дня.

В последний день своих хождений по городу вдруг Маруф вспомнил о своём враге номер один — халифе. И решил наш Казанова наведаться к нему во дворец да обстановку разведать.

В городе в тот день, когда Маруф решился заглянуть во дворец, было солнечно. А солнечный свет был нашему герою куда приятнее сырости в застенках халифа. Только представьте, о милые мои друзья, какая красота вокруг, какая роскошь! Дворец халифа возвышался над городом, как символ его власти. Его стены были покрыты золотом и лазурью, его купола сверкали на солнце, как драгоценные камни. Вокруг дворца раскинулись сады, полные экзотических цветов и деревьев, и в воздухе витал аромат роз и жасмина. Стража стояла у каждых ворот, и их копья сверкали на солнце, как молнии. И Маруф смотрел на всё это, и в его глазах горел огонь. Огонь мести. Огонь свободы. Огонь любви. Он знал, что этот дворец — не просто здание. Это символ тирании. И он собирался его разрушить. Он собирался освободить город. Он собирался победить. И он был готов начать.

И пробрался Маруф на площадь перед дворцом, пользуясь отсутствием стражников на главной территории. В это время наполовину проснувшийся халиф совершал обход своих жён. Пока Маруф осматривался на ранее невиданной территории, он услышал звуки мандолины. Но он ещё не знал, что это играла одна из жён халифа, та самая знойная персиянка.

Прямо на территории дворца раскинули свой шатёр трое приятных внешне старцев, которые, как рассудил Маруф про себя, не причинили бы ему вреда и в целом полностью нейтральны: сидели себе, что-то кушали и никого не слушали. Идеальные соседи, если честно.

Взял Маруф старцев на заметку да прошёл в одно из помещений, налево от фонтана. Оказался он в кабинете халифа. Попался ему на глаза кальян, и в его голове созрела идея. Вынул Маруф из кальяна уголёк да в карман спрятал. Прошёл он к старцам, что сидели на территории дворца, да обратил внимание на кучу хлама.

И указал Маруф на шкатулочку одного из старцев с вопросительным взглядом, а в ответ получил кивок. И достал Маруф из шкатулочки маковые зёрна. Десять таковых, как знал Маруф, могли усыпить человека, а трёх-четырёх вполне хватало на небольшое животное. И устремился Маруф в правое помещение, что справа от лестницы находилось, и попал в оружейную. Изучил он глазами и доспехи у стены, и трофейную голову зебры, и оружейную стену. Снял он со стены кинжал да порезал им доспехи, к которым халиф очень любил прикасаться. Он знал, что, как только халиф дотронется до доспехов, они развалятся с первого же тычка.

В это время халиф направился в свой кабинет есть дичь и пить вино. А пока он занимался этим, забрал Маруф из оружейной со столика песочные часы да побрёл наверх по лестнице. И пошёл он в одну из комнат, что была справа по отношению к нему, и забрёл он в комнату персиянки. И увидел он, как сидит девушка на мягких подушках, а рядом стоит столик, на котором стоит ваза с фруктами, из которой он тут же вытащил виноград. И лежала рядом с девушкой та самая мандолина, которую Маруф слышал.

— Привет, красавица, — с улыбкой произнёс Маруф. — У тебя отличный музыкальный слух. Давай знакомиться?

Он сделал шаг вперёд, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который появлялся у него, когда он начинал новую игру. Он знал, что эта игра — не просто игра. Это борьба. Борьба за свободу. Борьба за любовь. Борьба за жизнь. И он был готов бороться. Он был готов победить. Он был готов найти своё счастье. И он знал, что эта женщина — ключ к его победе. Он знал, что она — не просто жена халифа. Она — одна из тех, кто будет ему интересен.

Персиянка подняла на него глаза, и в них промелькнула искра интереса. Она отложила мандолину в сторону и посмотрела на него с той самой улыбкой, которая появляется у людей, когда они встречают кого-то, кто может изменить их жизнь. Она знала, что этот юноша — не просто вор. Не просто бродяга. Не просто беглец. Он — нечто большее. Он — тот, кто может стать её спасением. Тот, кто может освободить её из этого золотого дворца. Тот, кто может дать ей то, чего она так долго ждала. Свободу. Любовь. Жизнь. И она улыбнулась ему в ответ. Улыбнулась той самой улыбкой, которая появляется у людей, когда они находят свою судьбу.

— Меня зовут Зейнаб, — сказала она, и её голос был мягким, как шёлк, и тёплым, как солнце. — А ты, я вижу, не из тех, кто боится халифа. Ты — тот, кто ищет приключений. Ты — тот, кто ищет свободы. Ты — тот, кто ищет любви. Я права?

Маруф улыбнулся, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который появлялся у него, когда он начинал новую игру. Он знал, что она поняла его. Он знал, что она — та самая. И он был готов ответить. Он был готов рассказать ей свою историю. Он был готов открыть ей своё сердце. Он был готов начать новую главу своей истории. Главу, в которой будет любовь. Главу, в которой будет свобода. Главу, в которой будет месть. И он был готов начать её прямо сейчас. Прямо здесь. В этом золотом дворце. С этой прекрасной женщиной. С этой персиянкой по имени Зейнаб.

— Ты права, красавица, — ответил он, и его голос был полон той самой уверенности, которая появлялась у него, когда он знал, что говорит правду. — Я вижу, тебе надоел халиф. Что ж, у меня есть несколько идей, как его от тебя отвадить. Только ему не проболтайся, это наш с тобой секрет.

Он достал из кармана уголёк и положил в вазу с конфетами у подушек, на которых, как ему казалось, часто лежит халиф, приходя к Зейнаб. И направился он к краю яруса, где находился, и спрыгнул вниз, при этом обратив внимание на виноградную лозу, которую, как он думал, можно будет использовать для подъёмов наверх.

И вошёл он в кабинет халифа, и подошёл к клетке с красно-жёлтым попугаем. Открыл Маруф клюв птицы и засыпал в него маковые зёрна. И заснул попугай, и вынул его Маруф из клетки, и подменил им дичь в блюде на столе. После этого он разбил песочные часы и высыпал песок из них в бокал с вином.

Чуть позже халиф, ничего не подозревая, вошёл в свой кабинет, потирая руки в предвкушении обеда. Он сел за стол, взял бокал с вином и сделал глоток. И тут же закашлялся, потому что песок из разбитых часов попал ему в горло. Он закашлялся так сильно, что его лицо покраснело, а глаза наполнились слезами. Он схватил салфетку и начал вытирать рот, но песок был везде — на его губах, на его языке, на его зубах. И он закричал:

— Что за дрянь?! Кто посмел испортить моё вино?!

Он отшвырнул бокал в сторону, и вино разлилось по столу, пачкая скатерть. Он вскочил, и его трон заскрипел под его весом. Он потыкал то, что считал дичью, вилкой, но «дичь» ожила и улетела, при этом ещё и оказавшись его попугаем. Халиф замер, не веря своим глазам. И в этот момент он понял, что кто-то был в его кабинете. Кто-то, кто хотел его унизить. Кто-то, кто хотел его напугать. И он закричал так громко, что стены дворца задрожали:

— СТРАЖА!!! КО МНЕ!!!

Но стража не пришла. Потому что стража была занята — она искала того, кто украл ключи от темницы. Она искала Маруфа. Но Маруф уже был далеко. Он уже поднимался по виноградной лозе на второй ярус. Он уже готовил следующую ловушку. Он уже смеялся, слыша крики халифа. И он знал, что это только начало. Он знал, что это только первая кровь. Он знал, что впереди ещё много ловушек. Много боли. Много мести. И он был готов. Он был готов идти до конца. До самого конца.

В это время Маруф поднялся наверх и прошёл в комнату слева от себя, и увидел он в комнате жгучую африканку.

— Как тебя зовут, красавица? — поинтересовался наш герой.

— Меня зовут Амина, — сказала африканка, и её голос был низким, как рокот барабанов, и тёплым, как африканское солнце. — А ты… тот самый, которого халиф приказал казнить?

— Ну зачем же кричать об этом на весь дворец, милая? Давай это будет наш с тобой секрет, — Маруф вытащил из кармана виноград и бросил на подушки, на которые халиф садился, чтобы посмотреть на танец Амины. — Я ещё вернусь.

И спрятался Маруф за стеной, на которой сзади была дверь на ещё не исследованный им верхний ярус. В это время халиф стал жертвой сразу двух ловушек: «улетевшей» дичи, оказавшейся его попугаем, и песка в бокале с вином, от которого он кашлял.

Как только раздался хруст винограда, на который сел халиф, а потом возмущённый крик падишаха и смех Амины, увидел Маруф, как халиф покидает покои своей жены, и на штанах его красуется огромное синее пятно.

И пошёл напоследок Маруф по очереди к Амине и Зейнаб, и поцеловал он каждую так страстно, как только умел. И чувствовал он, как в груди у него щекочет какое-то новое ощущение. И он знал, что это ещё только начало, что он ещё будет сюда приходить, навещать прекрасных дам и делать ловушки для халифа, чтобы выставить его дураком перед жёнами.

— Игорюнь, а сколько у нашего Маруфа в арсенале ловушек? — спросила Наташа.

— Десятка с два, а то и более, — ответил Игорь. — У него их, как пушек у Хэви из Team Fortress 2, Натусь.

Прозвенело оповещение на телефоне Игоря об ужине и о том, что пора ложиться спать, и Радаев прекратил свои дозволенные речи.

— Ребятки, время ужина, а потом — по коечкам. Юля, ты сегодня молодец, но тебе надо пару недель, чтобы отлежаться, — объявил Игорь.

— А там и дальше ведь было, Игорёк? — поинтересовался Сергей Катин. Его глаза горели тем самым любопытством, которое появлялось у него, когда он слушал истории Игоря. Он знал, что это только начало. Он знал, что впереди их ждёт ещё много приключений. Он знал, что Маруф ещё вернётся. И он хотел узнать, что будет дальше. Он хотел узнать, как Маруф отомстит халифу. Он хотел узнать, как он найдёт свою свободу. Он хотел узнать, как он завоюет сердца всего гарема.

Игорь улыбнулся, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который появлялся у него, когда он знал, что история только начинается. Он посмотрел на Сергея Катина, на его заинтересованное лицо, и почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Он знал, что этот вечер — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что эта история — не просто сказка. Это история о них. О их борьбе. О их свободе. И он знал, что они будут рассказывать её снова и снова.

— Было-было, Сергей Васильевич, — ответил Игорь, кивая. — И, честно, эта история для меня — как сериал типа «Отпечатка» или нашего «Следа», переосмыслением которого «Отпечаток» является. Там столько всего будет, что вы закачаетесь. Будет и месть, и любовь, и предательство, и победа. Будет всё, что должно быть в хорошей истории. Потому что хорошая история — это как жизнь. В ней есть всё. И я обещаю вам: эта история будет стоить того, чтобы её рассказать. До конца. До самого конца. Завтра и послезавтра у нас много времени, и я вам ещё расскажу, что было. Если вдруг забуду, напомните.

— Хорошая сказка, Игорь Сергеевич, — подходя к Радаеву и обнимая его, сказала Таня Абрамова. — Как будто из какого-то сборника восточных сказок.

Игорь улыбнулся и обнял Таню в ответ. Он чувствовал, как её тепло передаётся ему, как её слова наполняют его сердце гордостью. Он знал, что его история — не просто развлечение. Это способ передать что-то важное. Что-то, что останется с ними навсегда. Он посмотрел на своих друзей, на их лица, озарённые тёплым светом ламп, и почувствовал, как его сердце наполняется миром. Он знал, что этот вечер — один из тех, которые он запомнит навсегда.

— Это, скорее всего, не из сборника, Татьяна Николаевна, — ответил Игорь. — Я ведь её точно слышал, но забыл потом. Ладно, завтра продолжим. Мне и самому интересно, что дальше будет. Я всё вспоминаю по ходу, поэтому спойлеров никто не ловит.

Он посмотрел на Карину, которая сидела рядом с ним, и в её глазах он увидел отражение той самой принцессы из сказки. Он увидел её свободу. Он увидел её счастье. И он знал, что это — его главная победа. Он обнял её и прошептал ей на ухо:

— Ты — моя принцесса, Кариночка. И я всегда буду рядом, чтобы защищать твою свободу. Всегда. И наша история будет счастливой. Как и история Маруфа. Как и история всех нас. Потому что мы — семья. И потому что мы никогда не сдаёмся.

Он поднял свою кружку с чаем, и все остальные последовали его примеру. Звон стекла разнёсся по залу, наполняя его той особенной энергией, которая всегда предшествует началу нового приключения. И в этом звоне было обещание — обещание того, что они справятся со всем, что бы ни случилось. Потому что они были вместе. И это было самое главное. За окном уже наступила ночь, и первые звёзды и луна начали зажигаться на небе, обещая новый день, полный надежд и возможностей. И они были готовы встретить его. Все вместе. Как одна семья.

Почти весь следующий день Игорь провёл с Юлей, которая отлёживалась на диване в Push Start, попивая порошки и изучая методички. Он сидел рядом, играл Юле на гитаре, обнимал её, что-то рассказывал. Он видел, как она постепенно оживает, как краска возвращается на её щёки, как её глаза начинают светиться тем самым огнём, который он так любил. Он знал, что она поправляется. Он знал, что она становится сильнее. И он был рад, что может быть частью этого процесса. Он чувствовал, как её тепло передаётся ему, как её благодарность наполняет его сердце. Он знал, что этот день — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что Юля — не просто певица. Она — его сестра. Она — его семья. И он был готов сделать всё, чтобы она была счастлива. Он видел, как она улыбается, слушая его игру на гитаре, и эта улыбка была для него самой лучшей наградой. Он знал, что она чувствует его заботу. Он знал, что она ценит её. И этого было достаточно.

Он играл тихую мелодию — что-то из старого репертуара «Тату», но переложенное на акустическую гитару, более мягкое, более тёплое. Он видел, как Юля закрывает глаза, как её дыхание становится ровнее, как напряжение уходит из её плеч. Он знал, что музыка лечит. Он знал, что музыка — это то, что всегда объединяло их. Он вспомнил, как впервые услышал «Я сошла с ума» по радио, как эта песня изменила его восприятие мира, как она дала ему чувство, что быть другим — это нормально. И теперь он играл эту песню для Юли, для той самой девушки, которая когда-то стояла на сцене и пела её, не зная, что её жизнь превратится в ад. Он играл для неё, чтобы напомнить ей, что она сильная. Что она выжила. Что она свободна. Он видел, как по её щеке скатилась слеза, но она улыбалась. И это было самое главное.

В один момент у него зазвонил телефон. Увидев на экране имя «Лариса Викторовна Волкова», он настороженно приподнял бровь, но трубку всё же взял. Он чувствовал, как его тело напрягается, как его пальцы сжимают телефон. Он знал, что этот разговор может быть неприятным. Он знал, что мать Юли — не самый простой человек. Но он также знал, что должен защитить Юлю. Он должен показать этой женщине, что её дочь больше не принадлежит ей. Что она свободна. Что она нашла свою семью. И он был готов сказать ей это. Он был готов бороться. Он был готов победить. Он посмотрел на Юлю, которая смотрела на него с тревогой, и подмигнул ей, давая понять, что всё под контролем. Он знал, что она боится. Он знал, что она помнит, какой тяжёлой была её мать. Но он также знал, что теперь у неё есть он. Есть они. Есть семья, которая защитит её. И он был готов доказать это.

— Юль, это твоя мама, — сказал Игорь, прикрывая трубку рукой. — Щас поговорю. Да, Лариса Викторовна? Не знаю, но давайте рассудим логически: если Юля не берёт трубку и не пишет вам, значит, на то есть причины, правда? Мне, как продюсеру нового проекта, в котором Юля на вокале, важно, помимо физического здоровья, ещё и эмоциональное состояние солистки. Да, Юля болеет, и я ей обеспечил постельный режим. И нет, Юля больше не вернётся в Россию, потому что она напоминает ей о Шаповалове, о том, как их с Леной считали настоящими лесбиянками, ну, и так далее. Да, Шаповалову преподали урок, но Юля в Россию больше не вернётся, так что не надо, пожалуйста, давить на жалость. Если бы Юля и Лена вернулись к Шаповалову, он опять предложил бы им использовать лесбийский имидж, а наш проект «Юлена» не собирается его использовать.

Он говорил, и его голос был твёрдым, как сталь. Он чувствовал, как его решимость растёт с каждым словом. Он знал, что должен быть сильным для Юли. Он знал, что должен показать ей, что она не одна. Он знал, что должен защитить её от прошлого, которое пытается вернуться. Он слышал, как Лариса Викторовна что-то говорит на другом конце провода, как её голос дрожит от возмущения, как она пытается давить на жалость, как она говорит о материнской любви. Но он также слышал фальшь в её голосе. Он слышал, что она говорит не о любви. Она говорит о контроле. О власти. О собственничестве. И он знал, что не позволит ей этого. Он знал, что Юля заслуживает свободы. Он знал, что она заслуживает быть счастливой.

— Игорь, что она говорит? — приподнявшись, спросила Юля.

— Юль, лежи, — махнул рукой Игорь. — Лариса Викторовна, я вас услышал. Но я хочу, чтобы вы услышали меня. Юля — не ваша собственность. Она — не ваша кукла. Она — не ваша возможность реализовать свои несбывшиеся мечты. Она — человек. Взрослый человек. И она имеет право жить своей жизнью. Она имеет право быть счастливой. Она имеет право быть свободной. И если вы не можете принять это, то это ваша проблема. Не её. Не наша. Ваша. Я не позволю вам причинять ей боль. Я не позволю вам разрушать то, что мы построили. Я не позволю вам вернуть её в прошлое. Она больше не вернётся туда. Она больше не вернётся к вам. Она останется здесь. С нами. С семьёй, которая любит её. Которая ценит её. Которая уважает её. И если вы хотите быть частью её жизни, вы должны принять это. Вы должны принять, что она изменилась. Что она стала сильнее. Что она нашла свою семью. И если вы не можете сделать это, то вам лучше оставить её в покое. Потому что я не позволю вам причинять ей боль. Никогда. И Олегу Викторовичу тоже передайте, что Юля передаёт, чтобы вы оба катились к хуям.

Он положил трубку и почувствовал, как напряжение покидает его тело. Он знал, что сделал то, что должен был сделать. Он знал, что защитил Юлю. Он знал, что показал ей, что она не одна. И это было самое главное. Он посмотрел на Юлю, и в её глазах он увидел слёзы — но это были слёзы благодарности, а не боли. Он видел, как она смотрит на него с той самой теплотой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что о ней заботятся. И он знал, что сделал правильный выбор. Он знал, что его место — здесь. С ней. С ними. С семьёй. Он подошёл к ней и сел рядом, взял её за руку и сжал её пальцы. Он чувствовал, как она отвечает на это пожатие, как её благодарность передаётся ему через это прикосновение. И он знал, что этот момент — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он видел, как её плечи, которые были напряжены, начинают опускаться, как она позволяет себе расслабиться. И он знал, что это — начало её исцеления. Он знал, что она поправится. Он знал, что она будет счастлива. Потому что она заслуживает этого. Потому что она — его семья. И он никогда не оставит её.

Юля смотрела на него, и в её глазах была такая благодарность, такая любовь, что он почувствовал, как его сердце замирает. Она сжала его руку в ответ и прошептала:

— Спасибо, Игорёк. Спасибо за то, что ты сказал ей это. За то, что ты защитил меня. Я так долго боялась её. Я так долго позволяла ей контролировать мою жизнь. Но теперь... теперь я чувствую, что я свободна. По-настоящему свободна. И это благодаря тебе. Благодаря всем вам. Вы дали мне силы. Вы дали мне семью. Вы дали мне жизнь. И я никогда не забуду этого. Никогда.

— Юль, ты не должна меня благодарить, — ответил Игорь, и его голос был полон той самой теплоты, которая появлялась у него, когда он говорил с кем-то, кого он любил. — Ты заслуживаешь свободы. Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили. И я рад, что могу быть частью этого. Я рад, что могу быть твоим братом. Твоим другом. Твоей семьёй. И я всегда буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Потому что ты — не просто певица. Ты — человек. Человек, который прошёл через ад и выжил. Человек, который нашёл в себе силы бороться. Человек, который заслуживает всего самого лучшего в этом мире. И я сделаю всё, чтобы ты это получила. Всё. Обещаю.

Игорь повернулся к вернувшейся с пар Лене:

— Лен, ты самый смак проебала. Мне телефон Юлина мама разрывала. Она хотела, чтобы Юля вернулась в Россию. Но она не знает, что в России ей будет только херовее, вас приставят к какому-нибудь продюсеру, который будет вам насаждать лесбийский имидж, как Шаповалов... Ладно, в пизду. Вернёмся к нашей сказке.

Он дождался, когда все приготовятся слушать, и начал:

— Ещё несколько дней Маруф ночевал в незанятом шатре на рынке. Благо, питаться ему было чем, поскольку все, кто его знал, приносили ему кушанья и напитки. Народ говорил между собой о том, что во дворце халифа колдовство не диковинка, но ходили слухи и о том, что халиф боится магии, хотя и сам не гнушается использовать зелья и прочее.

Однажды Маруф, проникнув во дворец халифа, пробрался в оружейную и, нашарив на тумбе восковую свечу, спрятал её в карман. В куче хлама у уже знакомых ему старцев он нашёл коробочку с каким-то порошком.

— Что это такое, почтенный? — спросил Маруф одного из старцев.

— Это, юноша, оживляющий порошок, — ответил старец. — При известном умении можно превратить неподвижную статую в сильного воина. В качестве приятного дополнения рекомендую тебе взять бычий пузырь. Он легко лопается, а в определённых обстоятельствах ещё и издаёт забавный звук, если его правильно разместить.

— Это что-то типа восточной подушки-пердушки? — с блеском в глазах спросила Юля, которой поднесла чай Ира Клюквина.

— Ыгы, — кивнул Игорь. — За неимением лучшего варианта Маруф его и взял. Итак, вернулся Маруф в оружейную, подошёл к доспехам, бегло их осмотрел и достал оживляющий порошок.

И открыл Маруф коробочку, и зачерпнул горсть порошка, и обсыпал он им доспехи. И как вы думаете, друзья, что получится, когда халиф подойдёт к доспехам и начнёт их трогать?

— Доспехи оживут и стукнут халифа? — предположил Андрей Захаров. — Раз их осыпали оживляющим порошком, а халиф постоянно их тюкает, значит, они точно должны дать ему сдачи.

— В яблочко, Андрюх, — ответил Игорь. — Вот уж воистину халиф наш «рыцарь без страха и упрёка», только вот доспехи с этим будут в корне не согласны.

И направился Маруф к фонтану, краем глаза увидев там какую-то побрякушку, что блестела в свете луны. И поднял он побрякушку, и оказалось это жемчужное ожерелье. Интересно стало Маруфу, кто оное оставил на фонтане, но ещё больше хотелось кому-нибудь его подарить, поэтому он спрятал его в карман. Драгоценности — лучший друг соблазнителя, это вам любой подтвердит.

И вернулся Маруф в кабинет халифа, и начал он всё оглядывать. Как только ему попался на глаза свиток пергамента, наш герой вынул из кармана свечу и натёр ею пергамент. После такого в пергаменте должна была образоваться дыра, как только халиф начал бы пытаться на нём что-то писать пером. Рядом с пергаментом стояли чернила, и Маруф отнёс их к фонтану да подлил в чашу для умывания халифа.

Дождавшись, когда халиф зайдёт в оружейную, Маруф поднялся по лестнице и направился к Зейнаб. Как только он вручил ей жемчужное ожерелье, она тут же заключила его в объятия и поцеловала так страстно, как только могла. От такого поцелуя у Маруфа немного закружилась голова.

Покачиваясь, наш герой зашёл к Амине, подложил на подушки бычий пузырь и спрятался за стеной, дожидаясь халифа и момента, когда можно будет заглянуть к Амине и поцеловать её.

В это время халиф успел схлопотать по голове от оживших доспехов в оружейной, увидеть дыру в пергаменте в кабинете и вымазать лицо синим при умывании у фонтана. Придя напоследок к Амине, падишах опустился на подушки в надежде насладиться её танцем, и вдруг...

Раздался громкий, протяжный звук, который нельзя было спутать ни с чем. Это был звук, который издаёт бычий пузырь, когда на него садится толстый халиф. Это был звук, который заставил Амину прыснуть от смеха, а халифа — побагроветь от стыда и ярости.

— Что это было?! — заорал халиф, вскакивая с подушек. — Кто посмел?! Кто посмел испортить мой... мой... мой отдых?!

Он огляделся по сторонам, но никого не увидел. Он посмотрел на Амину, которая пыталась сдержать смех, но у неё это плохо получалось. Он посмотрел на подушки, на которых сидел, и увидел, что одна из них была не подушкой, а бычьим пузырём, который теперь валялся на полу, издавая последние предсмертные звуки.

— Это... это... это колдовство! — закричал халиф, и его лицо стало пунцовым от ярости. — Это колдовство! Кто-то хочет меня унизить! Кто-то хочет меня опозорить! Но я найду его! Я найду его, и он пожалеет, что родился на свет!

Он выбежал из покоев Амины, и его крики разносились по всему дворцу. Он не знал, что в этот момент Маруф уже заходил к Амине, уже смеялся, слыша его крики. Он не знал, что Маруф уже поцеловал Амину, уже прошептал ей: «Я ещё вернусь», уже скрылся в тени. Он не знал, что Маруф был везде и нигде. Он не знал, что Маруф был не просто соблазнителем. Он был художником. Художником, который рисовал свою жизнь на холсте судьбы. И его главным шедевром стала месть.

И кому же, друзья мои, как не Маруфу, знать, что месть подают холодной? Его ещё...

Тут речи Игоря прервал свист маленького чайника на маленькой плитке, в котором Радаев заваривал травяной чай для Юли. Он встал, подошёл к плитке и снял чайник, чувствуя, как горячий пар обжигает его пальцы. Он налил чай в кружку, добавил мёда и лимона и вернулся к Юле, поставил кружку перед ней и улыбнулся.

— Пей, Юль, — сказал он, и его голос был полон той самой теплоты, которая появлялась у него, когда он заботился о ком-то. — Это тебя согреет. И знаешь, что? Я думаю, что твоя мать больше не будет тебе докучать. Она поняла, что ты больше не её собственность. Она поняла, что ты свободна. И если она не сможет это принять, то это её проблема. Не твоя. Ты больше не обязана ей ничего. Ты не обязана быть той, кем она хочет тебя видеть. Ты обязана быть только собой. И ты прекрасна. Ты сильна. Ты свободна. И мы всегда будем рядом, чтобы напоминать тебе об этом. Всегда.

Юля посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — но это были слёзы благодарности, а не боли. Она взяла кружку и сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Она знала, что Игорь говорит правду. Она знала, что её мать больше не сможет причинить ей боль. Она знала, что она свободна. И это знание наполняло её сердце миром.

— Спасибо, Игорёк, — прошептала она. — Спасибо за всё. За то, что ты защитил меня. За то, что ты сказал ей правду. За то, что ты дал мне силы. Я не знаю, что бы я делала без тебя. Без всех вас. Вы — моя семья. Вы — моё спасение. И я никогда не забуду этого. Никогда.

Игорь улыбнулся и обнял её, чувствуя, как она прижимается к нему, как её тело постепенно расслабляется.

— А там ведь и дальше было, Игорёк? Ну, в сказке-то? — спросила Юля, чувствуя себя маленьким котёнком на руках хозяина.

— Было-было, Юль, куда без этого, — Игорь чмокнул Волкову в макушку. — Ты же знаешь, это не просто сказка, это почти роман. И у этого романа будет продолжение. Как и у нашей жизни. Как и у нашей истории.

Он сел обратно в кресло, взял гитару и провёл пальцами по струнам, извлекая тихий, мелодичный звук. Он посмотрел на своих друзей, на их лица, озарённые тёплым светом ламп, и почувствовал, как его сердце наполняется миром. Он знал, что этот вечер — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что эта история — не просто сказка. Это история о них. О их борьбе. О их свободе. И он был готов продолжать. Он был готов рассказать им всё. До конца. До самого конца. Он сделал глубокий вдох и продолжил:

— Итак, друзья мои, на чём мы остановились? Ах да, на том, что халиф получил по голове от собственных доспехов, увидел дыру в пергаменте, вымазал лицо синим и опозорился перед Аминой. Но это было только начало. Потому что Маруф — он же не просто вор. Он художник. И его главный шедевр ещё не был закончен. Ведь предстояло сделать так, чтобы у халифа не осталось средств соблазнения жён. И об этом всём я ещё расскажу. Юль, пей чай и спи. Лен, сегодня остаёшься с нами. Ларис, Алис, Карин, вы тоже. Юлю бросать в столь хуёвом состоянии нельзя. Даже если ещё что-нибудь нарисуется, какая-нибудь миссия, вся херня. Здоровье Юли сейчас важнее.

Ночью Юля, заснувшая в объятиях Игоря, спала очень плохо. Ей приснился очень странный сон, в котором они с Леной оказались в гареме Шаповалова-халифа.

Сон начался с того, что Юля стояла в центре огромного зала, украшенного золотом и драгоценными камнями. Стены были покрыты коврами с замысловатыми узорами, а с потолка свешивались хрустальные люстры, которые переливались всеми цветами радуги. Воздух был тяжёлым от запаха благовоний — сандал, мускус, роза, — и этот запах казался ей удушливым, как будто он проникал в её лёгкие и не давал дышать. Она чувствовала, как её тело покрывается холодным потом, как её руки дрожат, как её сердце бьётся так быстро, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она смотрела на своё отражение в огромном зеркале, которое висело на стене, и видела не себя, а кого-то другого. Кого-то, кто был одет в шёлковые одежды, расшитые золотом, кого-то, чьи волосы были украшены жемчугом, кого-то, чьи глаза были полны страха. И она поняла, что это она. Она — в гареме. Она — пленница. Она — чужая собственность. И это понимание наполнило её сердце ужасом. Она чувствовала, как стены сжимаются вокруг неё, как воздух становится тяжёлым, как золото, которое должно было быть символом богатства, становится символом её неволи. Она хотела закричать, но голос застревал в горле. Она хотела убежать, но ноги не слушались. Она хотела проснуться, но сон не отпускал.

— Юля! Лена! Ко мне! — гремел голос Шаповалова-халифа, отдаваясь эхом от золотых стен. — Ваш господин и повелитель требует вас!

Юля вздрогнула, услышав этот голос. Она почувствовала, как её тело покрывается мурашками, как её руки сжимаются в кулаки, как её дыхание становится прерывистым. Она знала этот голос. Она знала этого человека. Это был Иван Шаповалов. Это был её бывший продюсер. Это был человек, который сделал её жизнь адом. Это был человек, который превратил её в марионетку. Это был человек, который украл её молодость, её здоровье, её свободу. И теперь он был здесь. В её сне. В её кошмаре. В её аду. И он снова требовал её. Он снова хотел контролировать её. Он снова хотел использовать её. И она знала, что не позволит ему этого. Она знала, что будет бороться. Она знала, что найдёт выход. Потому что она — не продукт. Она — не вещь. Она — не собственность. Она — человек. Человек, который заслуживает свободы. Человек, который заслуживает счастья. Человек, который заслуживает любви. Она вспомнила, как Игорь говорил ей: «Ты — не марионетка Шаповалова. Ты — Юля Волкова. Ты — сильная. Ты — свободная. И никто не сможет отнять это у тебя». И эти слова стали для неё якорем в этом кошмаре.

Она оглянулась по сторонам и увидела Лену, которая стояла рядом с ней. Лена была одета в такой же шёлковый наряд, и её глаза были полны слёз. Она смотрела на Юлю с той самой беспомощностью, которая появлялась у неё в самые тяжёлые моменты. Она смотрела на Юлю, как будто искала у неё защиты. Как будто искала у неё спасения. Как будто искала у неё надежды. И Юля поняла, что должна быть сильной. Должна быть сильной для Лены. Должна быть сильной для себя. Должна быть сильной для всех, кто её любит. Она взяла Лену за руку и сжала её пальцы. Она чувствовала, как Лена отвечает на это пожатие, как её благодарность передаётся ей через это прикосновение. И она знала, что они справятся. Они всегда справлялись. Потому что они — сёстры. Потому что они — семья. Потому что они никогда не сдаются. Она посмотрела на Лену и прошептала:

— Держись за меня. Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Лена кивнула, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который появлялся у неё, когда она знала, что они вместе. Когда она знала, что они — команда. Когда она знала, что они победят.

— Твою мать... Каждый раз на таких поворотах буксует! — раздался голос Игоря откуда-то сверху. — Стой! Да стой ты, блядь!

Над головами Волковой и Катиной показался Игорь в образе Аладдина на ковре-самолёте. Он был одет в яркие шёлковые одежды, его волосы были растрёпаны, а на лице была та самая знакомая им всем улыбка — смесь иронии и решимости. Он держался за край ковра одной рукой, а другой пытался управлять его полётом, но ковёр, казалось, не слушался его. Он кружился, нырял, взмывал вверх, и Игорь едва удерживался на нём. Он посмотрел вниз, увидел Юлю и Лену, и его лицо озарилось радостью.

— Когда уже, сука, можно будет сдать этот ковёр в автосервис, чтобы мне систему маневрирования с рулём поставили? — со смехом пробурчал Радаев, подсаживая Юлю и Лену на ковёр. — Полетели, девчонки!

Он щёлкнул каким-то тумблером на ворсе ковра, и тот на автопилоте полетел к ближайшей чайхане. Шаповалов-халиф принялся чем-то кидаться в беглецов. В Юлю и Лену летели мячики, яблоки, даже туфли Шаповалова-халифа.

— Да сдохни ты уже, а! — обернувшись к врагу, крикнула Лена. — Игорь, включи третью передачу!

Игорь перещёлкнул какой-то тумблер, и вместо ожидаемого ускорения все трое... полетели по дуге, как будто их швырнула какая-то неведомая сила.

— Блядь, вот угораздило ж переключатель передач с тумблером катапультирования перепутать! — забурчал Игорь. — А парашюты тут, по ходу, не предусмотрены. Юль, Лен, держитесь за меня! Пять, шесть, семь, восемь...

Он потянул за пуговицу на своих одеждах, и вдруг... над ним, Юлей и Леной раскрылось нечто шёлковое.

— Вот это ни хера себе... — посмотрев наверх, пробормотал Радаев. — Аж сюда, блядь, парашют зашили... Ну, авиаинженеры! Моё почтение!

За столиком в чайхане Игорь, Юля и Лена вдруг заметили Маруфа, который сидел с какой-то одетой весьма современно для Персии девушкой и разговаривал с ней о чём-то.

— И вот представь, Полин, — рассказывал Маруф. — Этот увалень меня казнить захотел только за то, что я просто посмотрел на одну из его жён, Зейнаб... забыл, как фамилия! Я примерно за два часа нашёл способ побега из тюрьмы, потому что идиоты-стражники даже проволоку у меня не изъяли.

— Маруф, не трепись только тут на всю чайхану, — Игорь подошёл к Маруфу и положил на стол какую-то книгу с двойным текстом на английском и русском. — Кто знает, откуда может вылезти стража халифа. Я вот тут книжку интересную достал у одного торгаша в Багдаде, пока по делам летал. Это новый роман Зульфии Багир-заде, бестселлер. Там про султана, который осознал, что лучше быть принцем, нежели султаном. Называется... блядь, я персидский читать не умею, но вот с английского... «Султан и принц». Такая отсылка к Марку Твену, что ли. Перед следующей вылазкой к халифу почитай, может, проникнешься.

Маруф взял книгу, полистал её и улыбнулся. Он посмотрел на Игоря с той самой благодарностью, которая появлялась у него, когда он встречал кого-то, кто понимал его. Он знал, что Игорь — не просто союзник. Он — друг. Он — брат. Он — семья. И он был рад, что они вместе. Он был рад, что они борются вместе. Он был рад, что они победят вместе. Потому что они — команда. Потому что они — семья. Потому что они никогда не сдаются.

— Спасибо, Игорёк, — сказал Маруф, и его голос был полон той самой теплоты, которая появлялась у него, когда он говорил с кем-то, кого он любил. — Я почитаю. Может, и правда что-нибудь полезное найду. А то я уже заебался придумывать новые ловушки для этого толстого ублюдка. Он же тупой, как пробка, но при этом хитрый, как змея. Каждый раз приходится что-то новое выдумывать. Но ничего, я справлюсь. Я же Маруф. Я же художник. Я же творец. И мой главный шедевр ещё не закончен.

Он подмигнул Игорю и вернулся к разговору с Полиной. Игорь посмотрел на Юлю и Лену, которые сидели рядом с ним, и улыбнулся. Он знал, что они в безопасности. Он знал, что они свободны. Он знал, что они счастливы. И это было самое главное. Он взял их за руки и сжал их пальцы. Он чувствовал, как они отвечают на это пожатие, как их благодарность передаётся ему через это прикосновение. И он знал, что этот момент — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что эта история — не просто сон. Это история о них. О их борьбе. О их свободе. И он был готов продолжать. Он был готов бороться. Он был готов победить. Потому что они — команда. Потому что они — семья. Потому что они никогда не сдаются.

Но вдруг всё начало меняться. Чайхана начала растворяться, как туман. Люди начали исчезать, как тени. Звуки начали затихать, как эхо. И Юля почувствовала, как её тело начинает дрожать. Она снова оказалась в гареме. Она снова оказалась в золотой клетке. Она снова оказалась пленницей. И Шаповалов-халиф снова стоял перед ней. Он смеялся. Он смеялся так, как смеялся тогда, когда она не могла петь. Он смеялся так, как смеялся тогда, когда она плакала. Он смеялся так, как смеялся тогда, когда она умоляла его о пощаде. И этот смех был для неё хуже любого крика. Этот смех был для неё хуже любой боли. Этот смех был для неё хуже любой смерти.

— Ты думала, что можешь сбежать от меня? — спросил Шаповалов-халиф, и его голос был полон той самой злобой, которая появлялась у него, когда он терял контроль. — Ты думала, что можешь быть свободной? Ты думала, что можешь быть счастливой? Ты ошибалась. Ты всегда была моей. Ты всегда будешь моей. Ты — продукт. Продукт не имеет права уставать. Продукт не имеет права на свободу. Продукт не имеет права на счастье. Продукт имеет только одно право — служить своему хозяину. И ты будешь служить мне. Ты будешь служить мне вечно. Ты будешь служить мне до самого конца. Потому что ты — моя. Ты всегда была моей. И ты всегда будешь моей. Никто не сможет тебя спасти. Никто не сможет тебя освободить. Никто не сможет тебя защитить. Потому что ты — моя. Ты — моя собственность. Ты — моя вещь. Ты — моя кукла. И я буду играть с тобой, пока ты не сломаешься. А потом я найду себе новую куклу. И новую. И новую. Потому что ты — ничто. Ты — пустое место. Ты — никто.

Юля почувствовала, как её тело начинает дрожать. Она почувствовала, как её глаза наполняются слезами. Она почувствовала, как её сердце разрывается на части. Она хотела закричать. Она хотела убежать. Она хотела спрятаться. Но она не могла. Она была парализована. Она была беспомощна. Она была сломлена. И Шаповалов-халиф знал это. Он знал, что она сломлена. Он знал, что она беспомощна. Он знал, что она парализована. И он наслаждался этим. Он наслаждался её страхом. Он наслаждался её болью. Он наслаждался её беспомощностью. Потому что он был садистом. Потому что он был монстром. Потому что он был чудовищем. И он хотел уничтожить её. Он хотел сломать её. Он хотел стереть её в порошок. Потому что он не мог вынести того, что она была свободна. Он не мог вынести того, что она была счастлива. Он не мог вынести того, что она нашла свою семью. И он хотел вернуть её. Он хотел вернуть её в клетку. Он хотел вернуть её в ад. Он хотел вернуть её к себе. Потому что он был одержим ею. Потому что он был одержим контролем. Потому что он был одержим властью. И он не мог позволить ей уйти. Он не мог позволить ей быть свободной. Он не мог позволить ей быть счастливой. Потому что её свобода была его поражением. Её счастье было его поражением. Её жизнь была его поражением. И он не мог этого вынести. Он не мог вынести того, что она победила. Он не мог вынести того, что она выжила. Он не мог вынести того, что она стала сильнее. И он хотел уничтожить её. Он хотел уничтожить её свободу. Он хотел уничтожить её счастье. Он хотел уничтожить её жизнь. Потому что он был монстром. Потому что он был чудовищем. Потому что он был Шаповаловым.

— Нет, — прошептала Юля, и её голос дрожал от страха, но в нём была и решимость. — Нет, я не твоя. Я никогда не была твоей. Я — не продукт. Я — не вещь. Я — не собственность. Я — человек. Человек, который заслуживает свободы. Человек, который заслуживает счастья. Человек, который заслуживает любви. И ты не сможешь отнять это у меня. Ты не сможешь вернуть меня в клетку. Ты не сможешь вернуть меня в ад. Ты не сможешь вернуть меня к себе. Потому что я больше не боюсь тебя. Я больше не позволю тебе контролировать меня. Я больше не позволю тебе использовать меня. Я больше не позволю тебе причинять мне боль. Я свободна. Я счастлива. Я любима. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Ничего. Потому что я — не твоя. Я — никогда не была твоей. И я никогда не буду твоей. Никогда.

Шаповалов-халиф засмеялся, но в его смехе уже не было той уверенности, что раньше. Он посмотрел на Юлю, и в его глазах промелькнула искра страха. Он понял, что она права. Он понял, что она свободна. Он понял, что она победила. И это понимание было для него хуже любого удара. Оно было для него хуже любой боли. Оно было для него хуже любой смерти. Потому что он понял, что проиграл. Он понял, что его время прошло. Он понял, что он больше никто. И он закричал — закричал так громко, что стены гарема задрожали, а золотые люстры зазвенели. И в этот момент Юля проснулась.

Она открыла глаза и увидела, что лежит на диване в Push Start, укрытая тёплым пледом. Рядом с ней сидел Игорь, который держал её за руку и смотрел на неё с той самой тревогой, которая появлялась у него, когда он видел, что кому-то плохо. Он смотрел на неё, и в его глазах была такая любовь, такая забота, что она почувствовала, как её сердце наполняется миром. Она поняла, что это был всего лишь сон. Всего лишь кошмар. Всего лишь бред. Но это был кошмар, который помог ей понять что-то важное. Что-то, что она всегда знала, но боялась признать. Она свободна. Она счастлива. Она любима. И никто — ни Шаповалов, ни её мать, ни её страхи — никто не сможет отнять это у неё. Потому что она — сильная. Потому что она — свободная. Потому что она — Юля Волкова. И она никогда не сдастся. Никогда.

— Ты в порядке, Юль? — спросил Игорь, и его голос был полон той самой теплоты, которая появлялась у него, когда он заботился о ком-то. — Ты металась во сне. Кричала что-то. Я испугался. Думал, что тебе больно. Что тебе страшно. Что тебе плохо. Я хотел разбудить тебя, но потом решил, что ты должна сама проснуться. Что ты должна сама победить этот кошмар. И ты победила. Я видел, как ты улыбнулась во сне. Я видел, как ты расслабилась. Я видел, как ты нашла свой свет. И я горжусь тобой. Я горжусь тем, что ты — моя сестра. Я горжусь тем, что ты — моя семья. Я горжусь тем, что ты — Юля Волкова. И я никогда не позволю никому причинить тебе боль. Никогда.

Юля посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — но это были слёзы благодарности, а не боли. Она сжала его руку и слабо улыбнулась. Она знала, что Игорь говорит правду. Она знала, что он всегда будет рядом. Она знала, что он — её брат. Её семья. Её защитник. И она чувствовала, как её сердце наполняется благодарностью. Она чувствовала, как её душа наполняется миром. Она чувствовала, как её жизнь наполняется смыслом. И она знала, что этот момент — один из тех, которые она запомнит навсегда. Она знала, что этот кошмар — не просто сон. Это было испытание. Это была проверка. И она прошла её. Она победила. Она свободна. И это было самое главное.

— Спасибо, Игорёк, — прошептала она. — Спасибо за всё. За то, что ты есть. За то, что ты рядом. За то, что ты веришь в меня. Я не знаю, что бы я делала без тебя. Без всех вас. Вы — моя семья. Вы — моё спасение. И я никогда не забуду этого. Никогда. Я видела Шаповалова во сне. Он снова хотел меня контролировать. Он снова хотел меня использовать. Он снова хотел меня сломать. Но я не позволила ему. Я сказала ему, что я свободна. Что я счастлива. Что я любима. И он исчез. Он просто исчез. И я поняла, что он больше не властен надо мной. Что он больше не может причинить мне боль. Что он больше не может вернуть меня в клетку. Потому что я — свободна. Потому что я — сильная. Потому что я — Юля Волкова.

— Так, Юль, сделаем так, — заговорил Игорь. — Я вести пары, Андрей, Маша, Вика Петухова и Ира с тобой посидят. Карина со мной. Вечером вернёмся, и я продолжу сказку рассказывать. А ты поправляйся, Юль. Сергей Васильевич!

— Ась? — отозвался Катин.

— Съездите в клуб «Ретро». Слушок прошёл, что, мол, Рыбин решил под шумок приехать и давать концерты, на которых будет вас со сцены обсирать, — распорядился Игорь. — От Кадникова, по ходу, херни про вас наслушался, вот теперь будет всё выплёскивать. Вы превентивно там организаторам скажите, дескать, концерта новой «Дюны» не будет, мол, приказ основателя, Катина Сергея Васильевича. Мне просто Четвергов ещё писал, что из-за кое-каких разногласий с Рыбиным не хочет его видеть.

— Окей, — кивнул Катин. — Пока я езжу, кстати, можешь потом попробовать на моём Стайнбергере поиграть, Игорёк. Могу тебя поучить.

— Спасибо, Сергей Васильевич, — улыбнулся Игорь. — Обязательно попробую. Я всегда мечтал поиграть на настоящем Стайнбергере. Это же легенда. Это же... это же как прикоснуться к истории. К музыке, которая создавалась до нас. К музыке, которая будет жить после нас. Я не могу отказаться от такого предложения. Никогда. Кстати...

Он достал из рюкзака конверт, из которого извлёк несколько фотографий.

— Я эту серию фотографий называю «забытой фотосессией». Это я снял у Максима Рыбникова на недавних кинопробах. Это Виолетта Баранова, бывший юрист, спортсменка и по совместительству актриса.

Он разложил фотографии на столе, и все, кто был в зале, подошли ближе, чтобы рассмотреть. На фотографиях была изображена молодая женщина с длинными тёмными волосами и пронзительными зелёными глазами. Она была одета в разные наряды — то в строгий деловой костюм, то в лёгкое летнее платье, то в спортивную форму. И в каждом образе она выглядела органично, естественно, как будто это была не игра, а сама жизнь.

Алиса Матвеева подошла ближе, и её глаза загорелись тем самым профессиональным интересом, который появлялся у неё, когда она видела что-то действительно стоящее. Она взяла одну из фотографий в руки и поднесла её к свету, рассматривая каждую деталь. Она видела, как Виолетта смотрит в камеру — не просто позирует, а живёт в этом моменте. Она видела, как её поза, её взгляд, её мимика создают целый образ. И она поняла, что перед ней — не просто актриса. Перед ней — художник. Художник, который умеет перевоплощаться. Художник, который умеет создавать миры. Художник, который может стать частью их команды.

— Игорёк, — сказала Алиса, и в её голосе слышалось искреннее восхищение, — она невероятна. Ты только посмотри на её взгляд. Это не просто игра. Это жизнь. Она живёт в каждом образе. Она создаёт его. Она дышит им. Я вижу в ней ту самую героиню, о которой я писала в своих романах. Ту самую женщину, которая может быть кем угодно, но при этом оставаться собой. Она — идеальна. Она — то, что нам нужно. Если она согласится работать с нами, если она захочет стать частью нашей команды, я уверена, что она сможет сделать то, что не под силу никому другому. Она сможет проникнуть в любую среду. Она сможет стать кем угодно. Она сможет добыть любую информацию. Она — наше секретное оружие. И я хочу с ней познакомиться. Я хочу узнать её. Я хочу понять, что она за человек. Потому что я вижу в ней не просто актрису. Я вижу в ней душу. Душу, которая прошла через многое. Душу, которая знает, что такое боль. Душу, которая знает, что такое свобода. И я хочу, чтобы она стала частью нашей семьи. Потому что она — одна из нас. Даже если она сама этого ещё не знает.

Лариса Баринова подошла к столу и взяла другую фотографию. Она смотрела на неё с той самой жадностью, которая появлялась у неё, когда она видела что-то действительно красивое. Она видела, как Виолетта стоит в спортивной форме, как её тело напряжено, как её мышцы играют под кожей. Она видела, как её волосы собраны в хвост, как её глаза горят азартом, как её губы тронуты лёгкой улыбкой. И она почувствовала, как её сердце замирает от восхищения.

— Охренеть... — выдохнула Лариса, и в её голосе слышалась та самая игривость, которая появлялась у неё, когда она видела красивую женщину. — Игорёк, ты где её нашёл? Это же... это же просто произведение искусства. Ты только посмотри на эти формы. Ты только посмотри на эту грацию. Ты только посмотри на эту энергию. Она — как пантера. Готовая к прыжку. Готовая к борьбе. Готовая к победе. Я в восторге. Я в полном восторге. Я хочу её увидеть. Я хочу с ней поговорить. Я хочу узнать, что она за человек. Потому что я вижу в ней не просто актрису. Я вижу в ней воина. Воина, который сражался и победил. Воина, который знает цену свободе. Воина, который может стать нашим союзником. И я хочу, чтобы она была на нашей стороне. Потому что она — одна из нас. Даже если она сама этого ещё не знает. Я чувствую это. Я чувствую, что она — наша. И я не успокоюсь, пока не увижу её. Пока не поговорю с ней. Пока не узнаю, что она за человек. Потому что я хочу, чтобы она была с нами. В нашей семье. Навсегда.

— Она располагает кучей информации как из музыкальной сферы, так и социальной, — продолжил Игорь. — Виолетта не связывалась с империей Бобровской и сотоварищей, но ненавидит их так же, как мы. Возможно, мы сможем как-нибудь её задействовать. На случай ответного удара империи она может к нам примкнуть и помочь. Уж что-что, а изображать, преображаться и прочее Виолетта умеет. Я думаю, в будущем я вас с ней познакомлю. Лен, Карин, идёмте. Нас ждут великие пары.

Он поднялся с дивана и протянул руку Карине, которая уже стояла рядом, готовая идти. Он посмотрел на Юлю, которая слабо улыбнулась ему, и на Лену, которая кивнула перед тем, как пойти с ним и Кариной. Он знал, что они в безопасности. Он знал, что они под присмотром. Он знал, что они — его семья. И он был готов идти. Он был готов работать. Он был готов бороться. Потому что он знал, что вечером он вернётся. И он продолжит рассказывать сказку. И они снова будут вместе. Все вместе. Как одна семья.

До шести часов вечера Игорь, Лена Катина и Карина находились в университете. Во время окна между своими парами Игорь спустился к автомату с закусками за мягкими вафлями и соком и заметил на мягком диване девушку, к красивой кофточке которой был прикреплён бейджик «Коростелева П.С.» с логотипом ИГУ.

Девушка сидела, поджав под себя ноги, и листала какой-то блокнот, исписанный мелким почерком. Она была похожа на студентку — со светлыми волосами, мягкими чертами лица и внимательными серыми глазами, которые, казалось, видели всё и всех. Игорь заметил, как она хмурится, читая что-то в блокноте, как её пальцы сжимают ручку так сильно, что костяшки белеют, и понял, что она не просто листает записи. Она ищет что-то. Что-то важное. Что-то, что может изменить её жизнь. Он знал это выражение лица. Он видел его у Карины, когда она впервые пришла к ним. Он видел его у Юли, когда она боролась с Шаповаловым. Он видел его у себя, когда он начинал борьбу с Бобровскими. Это было выражение человека, который устал быть жертвой. Выражение человека, который решил бороться. Выражение человека, который нашёл в себе силы сказать: «Хватит». Он заметил, как она слегка покусывает нижнюю губу, как её брови сходятся на переносице, и понял, что она на грани. Что она борется с собой. Что она ищет выход. И он хотел помочь ей. Он хотел показать ей, что она не одна. Он хотел быть тем, кто протянет ей руку. Как он протянул руку Карине. Как он протянул руку Юле. Как он протянул руку всем, кто стал его семьёй.

— Привет, Полин, — узнав её, поздоровался Игорь. Он подошёл к Полине и обнял её. — Как дела, детка?

Он чувствовал, как она слегка вздрагивает от этого прикосновения, но не отстраняется. Он знал, что она боится. Боится, что её снова не поймут. Боится, что её снова не поддержат. Боится, что её снова отвергнут. И он хотел показать ей, что это не так. Что она не одна. Что у неё есть они.

— Тут пиздец, короче, — показывая Радаеву блокнот, ответила Коростелева. Её голос был полон той самой усталости, которая появляется у людей, которые слишком долго бьются над чем-то, что не поддаётся. Она посмотрела на Игоря, и в её глазах была та самая надежда, которая появляется у людей, когда они встречают кого-то, кто может помочь. — Вчера на съёмках очередной серии «Бабкиных внуков», где я играю Любовь Сергеевну Кузнецову, жену Сергея Кузнецова, была сцена, где к Любе пристаёт её начальник-извращенец Эдуард Владимирович Собакевич, я сыграла то, как Люба даёт отпор Эдуарду, очень экспрессивно, а Шевцов, ну, режиссёр, наорал, сказал, что я переигрываю. До слёз довёл, я ушла с площадки и сказала, что больше у него сниматься не буду. Вот теперь на него копаю, чтобы упечь.

Она говорила, и её голос дрожал от обиды и гнева. Она говорила, и её пальцы сжимали блокнот так сильно, что костяшки побелели. Она говорила, и Игорь видел, как в её глазах блестят слёзы — но это были не слёзы слабости. Это были слёзы ярости. Слёзы решимости. Слёзы человека, который устал быть жертвой. Слёзы человека, который решил бороться. Слёзы человека, который нашёл в себе силы сказать: «Хватит». И Игорь понял, что Полина — не просто актриса. Она — воин. Она — боец. Она — одна из них. Он сел рядом с ней на диван и положил руку на её плечо, чувствуя, как она слегка вздрагивает от этого прикосновения, но не отстраняется. Он знал, что она боится. Боится, что её снова не поймут. Боится, что её снова не поддержат. Боится, что её снова отвергнут. И он хотел показать ей, что это не так. Что она не одна. Что у неё есть они. Он заметил, как она смотрит на него с той самой надеждой, которая появляется у людей, когда они встречают кого-то, кто может помочь. И он знал, что должен помочь ей. Он знал, что должен защитить её. Он знал, что должен показать ей, что она не одна. Потому что она — одна из них. Потому что она — его семья. И он никогда не оставит её.

— Про него говорят, что он педофил, насильник, ну, и всё такое, — вдруг вспомнил Игорь. — Ай-яй-яй, блядь, Алексей Викторович. Я вчера, как только до меня дошли слухи, что он Димаса Романова травит, уже кое-каким людям информацию передал, и завтра ему с утра пиздец. Если актрисы и актёры, а также статисты и остальные, которых он травит, дадут против него показания, Алексей Шевцов может прощаться со свободой и режиссёрским креслом. Полин, пойдём погуляем?

* * *

Как только Лена, Карина и Игорь, державший за руку Полину Коростелеву, вернулись в Push Start, их сразу встретили Лариса и Алиса.

— Здрасьте, Полина Сергеевна, — обнимая Коростелеву, сказала Лариса. Её голос был полон той самой теплоты, которая появлялась у неё, когда она встречала кого-то, кто ей нравился. Она смотрела на Полину с той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она видела красивую женщину. Она провела рукой по спине Полины, чувствуя, как та слегка расслабляется в её объятиях. — Ой, а можно просто Полиночка и на «ты»? У тебя такое красивое имя. Полиночка. Полиночка-малинка. Тебе очень идёт. И вообще, ты такая милая. Я давно хотела с тобой познакомиться. Игорёк мне столько о тебе рассказывал. Говорил, что ты талантливая актриса. Что ты сильная. Что ты борец. И знаешь, что? Я вижу это. Я вижу это в твоих глазах. В твоей осанке. В том, как ты держишься. Ты — не просто актриса. Ты — воин. Ты — боец. Ты — та, кто не боится идти против системы. И я восхищаюсь этим. Я восхищаюсь тобой. Правда. Я бы хотела быть такой, как ты. Сильной. Смелой. Свободной. Но я — не ты. Я — просто Лариса. Просто девушка, которая любит красивых женщин. И которая видит в тебе что-то особенное. Что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее. Что-то, что заставляет меня улыбаться. Что-то, что заставляет меня хотеть узнать тебя лучше. Так что... можно я буду называть тебя Полиночкой? И можно я буду рядом? Просто рядом. Чтобы поддержать. Чтобы помочь. Чтобы быть твоим другом. Твоей сестрой. Твоей семьёй. Если ты позволишь.

Она говорила, и её голос был полон той самой нежности, которая появлялась у неё, когда она говорила с кем-то, кто ей нравился. Она смотрела на Полину с той самой теплотой, которая появлялась у неё, когда она видела красивую женщину. И Полина, услышав этот голос, почувствовала, как её сердце начинает биться быстрее. Она посмотрела на Ларису, и в её глазах промелькнула искра интереса. Она знала, что Лариса — не просто женщина. Она знала, что Лариса — не просто подруга Игоря. Она знала, что Лариса — не просто член команды. Она — та, кто любит красивых женщин. Та, кто не скрывает своих чувств. Та, кто не боится быть собой. И Полина чувствовала, как её сердце откликается на эту искренность. Она чувствовала, как её душа откликается на эту теплоту. Она чувствовала, как её тело откликается на это прикосновение. И она улыбнулась. Улыбнулась той самой улыбкой, которая появляется у людей, когда они встречают кого-то, кто может стать для них кем-то большим. Кем-то важным. Кем-то, кто изменит их жизнь.

— Конечно, можно, — кивнула Полина. Она посмотрела на Ларису с той самой теплотой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что ей рады. Она чувствовала, как рука Ларисы всё ещё лежит на её спине, и это прикосновение было тёплым, успокаивающим, безопасным. Она чувствовала, как её тело расслабляется, как напряжение уходит из её плеч, как она позволяет себе просто быть. — Мне Игорь сказал, что моего гондона-режиссёра завтра посадят, про него столько говна вскрылось, что от него даже жена уйти планирует, причём к девушке. Так что... я свободна. Я могу быть собой. Я могу быть с вами. И я... я рада. Рада, что я здесь. Рада, что я с вами. Рада, что я нашла свою семью. Спасибо вам. Спасибо за то, что вы есть. Спасибо за то, что вы приняли меня. Спасибо за то, что вы — моя семья. Я никогда не забуду этого. Никогда.

— Угу, — кивнул Игорь. — Ты бы видела у Лизы семейное положение в ВК: «Влюблена в»... А в кого она там влюблена-то... В эту самую... В одну из бывших ассистенток Валерия Кимовича Тарасова, которая перестала оной быть, когда мы Тарасова сдали в ментуру. Как же её... Света, фамилия такая ещё на Б... Бабушкина, во. Света не хотела травить студентов, насаждать девчонкам лесбиянство, но не знала, как слить Тарасова. И вроде Света не лесбиянка, но заигрывания Лизы Шевцовой не отвергает. Ну, что сказать, прикольно. Я думаю, если Лиза по приколу скажет Алексею в ебало, что хочет, чтобы он посмотрел, как они со Светой трахаются, у него бомбанёт. Укрощением Шевцова займётся Максим Рыбников и минимум две киностудии, с которыми Шевцов хотел сотрудничать. Мы влезать не будем. Полин, садись, пожалуйста. Я тут сказку рассказываю.

Полина села на диван рядом с Алисой и Ларисой, и Игорь заметил, как она постепенно расслабляется, как её плечи опускаются, как она позволяет себе улыбнуться. Он знал, что она нашла своё место. Он знал, что она нашла свою семью. И он был рад, что может быть частью этого. Он был рад, что может помочь ей. Он был рад, что она — одна из них. Он сел на диван, откинулся на спинку и заговорил:

— Значит, пока я вёл пары, дошло до меня, что халиф обзавёлся ковром-самолётом, который решил продемонстрировать Амине. Покуда он его обкатывал, Маруф пробрался во дворец и решил для начала наведаться к старцам в шатре. В куче хлама у оных нашёл Маруф ножницы. Да, обычные ножницы, никакой магии, но в умелых руках они страшнее любого заклинания. В оружейной Маруф снял со стены моргенштерн. Это такой шар с шипами на цепи, если кто не знает. В это время халиф ел конфеты у фонтана и мыл в фонтане руки. Маруф сразу подумал, что неплохо было бы сделать так, чтобы халиф отучился совать руки в фонтан. Собственно, за тем он и направился в кабинет халифа.

Из аквариума наш герой аккуратно выловил хищную рыбу, спрятал её в карман, затем из чернильницы на столе вытащил писчее перо. Рыбу Маруф преспокойно выпустил в фонтан, зная, что та обязательно тяпнет халифа, когда тот засунет в воду пальцы, а затем в оружейной расписал свиток пером. Он знал, что халиф постоянно читает что-то со свитка, после чего доспехи оживают и отдают честь. Теперь же доспехи должны были превратиться в пыль и заставить халифа чихать.

— Это такое заклинание исчезновения? — уточнила Алиса. — И какой же парадокс: доспехи собирали пыль, а теперь херак, и превращаются в эту самую пыль.

— Типа того, Алис, — ответил Игорь. — Ещё одно знание, кстати, натолкнуло Маруфа на ещё одну ловушку, пускай и банальную. Халиф практически не смотрит под ноги, когда ходит, чем наш обольститель и воспользовался. Забравшись по виноградной лозе, Маруф зашёл в комнату Зейнаб, утащил из вазы с фруктами банан, очистил его и съел. Кожуру от банана он спрятал в карман.

Затем он задумчиво огляделся по сторонам, и его взгляд встретился со взглядом Зейнаб. Та кивнула на мандолину, а затем жестом показала, что халиф очень фальшиво на ней играет. Маруф, понимая ход мыслей персиянки, достал ножницы и немного поработал со струнами мандолины, а затем, поцеловав Зейнаб на прощание, ушёл.

Напоследок наш персидский Казанова проник в комнату Амины, где положил моргенштерн под ковёр-самолёт, а кожуру от банана оставил перед лестницей, когда возвращался к фонтану, ища укрытие. Надо было видеть лицо халифа, когда он приказал ковру взлететь, а потом сел задницей на острия моргенштерна при приземлении.

Игорь сделал паузу, давая своим друзьям представить эту сцену. Он видел, как Лариса прыснула от смеха, как Алиса прикрыла рот рукой, как Полина, которая только что присоединилась к их компании, улыбнулась — впервые за долгое время. Он знал, что эта история — не просто сказка. Это способ отвлечься. Способ забыть о проблемах. Способ почувствовать себя частью чего-то большего. И он был рад, что может дать им это. Он был рад, что может быть частью их жизни. Он был рад, что они — его семья. Он заметил, как Полина слегка наклонилась вперёд, как её глаза загорелись, как она забыла о своих проблемах, погрузившись в историю. И он знал, что это — начало её исцеления. Он знал, что она поправится. Он знал, что она будет счастлива. Потому что она заслуживает этого. Потому что она — его семья. И он никогда не оставит её.

— А халиф-то, по ходу, вообще перестал понимать, что происходит, — продолжил Игорь. — Он думал, что это всё — происки шайтана. Он даже к местному мулле ходил, чтобы тот его очистил от злых духов. Но мулла сказал: «Это не духи, это кто-то из твоего окружения. Кто-то, кто хочет тебя унизить. Кто-то, кто знает твои слабости. Кто-то, кто хочет отомстить». И халиф задумался. Он начал подозревать всех. Своих стражников. Своих советников. Своих жён. Он начал видеть врагов там, где их не было. Он начал терять контроль. И это было самое лучшее, что могло случиться с Маруфом. Потому что, когда враг теряет контроль, он становится уязвимым. Когда враг теряет контроль, он делает ошибки. Когда враг теряет контроль, он проигрывает. И Маруф знал это. Он знал, что его главное оружие — не ножницы, не моргенштерн, не банановая кожура. Его главное оружие — это его ум. Его хитрость. Его способность заставить врага поверить, что он сражается с призраками. И он был готов продолжать. Он был готов идти до конца. До самого конца.

— Игорёк, — подала голос Юля, которая уже чувствовала себя лучше и сидела на диване, укрытая пледом. — А что было дальше? Халиф же не мог просто так сдаться. Он же был могущественным. Он же был жестоким. Он же был безжалостным. Он же не мог просто так позволить какому-то уличному вору унижать себя.

— Юль, да не вор Маруф, я же говорил, — ответил Игорь, поправляя на Юле плед. — Конечно, на каждый яд есть своё противоядие, но и на противоядие тоже есть контра. Осознание чего-то к халифу приходить стало только позже. Пока не заденут то, что тебе дорого, ничего ты не осознаешь. А вот что халифу дорого, это вы скоро узнаете.

Пропищало уведомление в телефоне Игоря, и он прекратил свои дозволенные речи.

— Игорь Сергеевич, а там ведь и дальше было? — спросил Дима Романов за третьим угловым столиком.

— Как же не быть? Было, Дмитрий Сергеевич, — кивнул Игорь. — Причём столько, что можно было бы целый сезон сериала этому посвятить. Короче, как только я сказку до конца дорасскажу, можно будет её на литературных платформах публиковать. Полин, давай я тебя завтра с Сашей Авдеевой познакомлю, она тебе кабинет поможет подобрать и устроит тебя.

Он посмотрел на Полину, которая сидела рядом с Алисой и Ларисой, и увидел, как она улыбается. Он знал, что она нашла своё место. Он знал, что она нашла свою семью. И он был рад, что может быть частью этого. Он был рад, что может помочь ей. Он был рад, что она — одна из них. Он заметил, как Лариса положила руку на плечо Полины, как Алиса что-то тихо ей говорит, и понял, что они уже приняли её. Что они уже видят в ней сестру. Что они уже готовы бороться за неё. И это было самое главное. Это было то, что делало их семьёй. Не кровь. Не родство. А готовность быть рядом. Готовность защищать. Готовность любить.

— Игорь, а если я не понравлюсь Александре Алексеевне? — спросила Полина. Она теребила край своей кофточки, и её пальцы слегка дрожали. Она смотрела на Игоря с той самой тревогой, которая появлялась у неё, когда она думала о том, что её снова могут не принять. Она боялась. Боялась, что её снова не поймут. Боялась, что её снова не оценят. Боялась, что её снова не признают. Она боялась, что её снова отвергнут. И это было хуже всего. Хуже, чем Шевцов. Хуже, чем его крики. Хуже, чем его унижения. Хуже, чем его насилие. Потому что отвержение — это то, что убивает медленно. То, что убивает изнутри. То, что убивает душу. И она знала это. Она знала это слишком хорошо. Она вспомнила, как в детстве мать говорила ей: «Ты недостаточно хороша. Ты недостаточно талантлива. Ты недостаточно красива». Она вспомнила, как в школе одноклассники смеялись над ней, как они называли её «странной», как они не принимали её в свою компанию. Она вспомнила, как на съёмках Шевцов кричал на неё, как он унижал её, как он говорил, что она ничего не добьётся. И теперь, когда она нашла людей, которые, казалось, приняли её, она боялась, что это ненадолго. Что они тоже отвергнут её. Что они тоже уйдут. И она останется одна. Снова одна.

— Полин, — Игорь подошёл к ней и взял её за руку, чувствуя, как она дрожит. — Саша — не Шевцов. Саша — не Тарасов. Саша — не Бобровская. Саша — это Саша. Она добрая. Она отзывчивая. Она та, кто всегда готова помочь. Она та, кто всегда готова поддержать. Она та, кто всегда готова принять. Ты не должна бояться. Ты не должна сомневаться. Ты не должна думать, что тебя отвергнут. Потому что ты — не жертва. Ты — воин. Ты — боец. Ты — та, кто нашёл в себе силы сказать «хватит». Ты — та, кто нашёл в себе силы уйти. Ты — та, кто нашёл в себе силы бороться. И ты — не одна. У тебя есть мы. У тебя есть семья. У тебя есть те, кто всегда будет рядом. И Саша — одна из них. Она поймёт. Она примет. Она поможет. Потому что она — одна из нас. Потому что она — наша семья. И ты — тоже. Ты — часть нашей семьи теперь. И мы никогда не бросим тебя. Никогда. Всё, ребят, по нарам. Будет день, и будет пища.

Полина посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — но это были слёзы благодарности, а не боли. Она сжала его руку и слабо улыбнулась. Она знала, что Игорь говорит правду. Она знала, что он всегда будет рядом. Она знала, что он — её брат. Её семья. Её защитник. И она чувствовала, как её сердце наполняется благодарностью. Она чувствовала, как её душа наполняется миром. Она чувствовала, как её жизнь наполняется смыслом. И она знала, что этот момент — один из тех, которые она запомнит навсегда. Она знала, что нашла свой дом. Она знала, что нашла свою семью. И это было самое главное. Она посмотрела на Алису и Ларису, которые улыбались ей, и поняла, что она не одна. Что она никогда не будет одна. Что у неё есть они. И этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Этого было всё.

— Спасибо, Игорёк, — прошептала она. — Спасибо за всё. За то, что ты есть. За то, что ты рядом. За то, что ты веришь в меня. Я не знаю, что бы я делала без тебя. Без всех вас. Вы — моя семья. Вы — моё спасение. И я никогда не забуду этого. Никогда.

Она посмотрела на Ларису, и в её глазах была та самая теплота, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что её принимают. И Лариса, увидев эту теплоту, почувствовала, как её сердце наполняется радостью. Она подошла к Полине и обняла её, чувствуя, как та прижимается к ней, как её тело постепенно расслабляется. Она провела рукой по её спине, чувствуя, как Полина вздрагивает от этого прикосновения, но не отстраняется. И она знала, что это — начало чего-то прекрасного. Начало дружбы. Начало любви. Начало семьи. Она посмотрела на Полину и улыбнулась ей. Улыбнулась той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она видела красивую женщину. И Полина улыбнулась ей в ответ. Улыбнулась той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что её любят. И в этот момент, в этом тёплом зале, наполненном светом ламп и шумом дождя, они обе поняли, что нашли друг друга. Что нашли свою семью. Что нашли своё счастье. И они знали, что этот момент — один из тех, которые они запомнят навсегда.

На следующий день Полина Коростелева явилась в университет в самом красивом наряде, который только смогла найти: на свою традиционную розовую короткую маечку она накинула голубую худи с застёжкой. Джинсы с высокой талией подчёркивали её стройную фигуру, а маленькие туфельки добавляли чувственности в её образ. Она чувствовала себя уверенно, но в то же время немного нервничала. Она знала, что этот день может стать началом чего-то важного. Она знала, что этот день может изменить её жизнь. Она знала, что этот день может стать первым днём её новой жизни. И она была готова к этому. Она была готова быть сильной. Она была готова быть свободной. Она была готова быть счастливой. Потому что она — не одна. Потому что у неё есть они. Потому что у неё есть семья. Она поправила худи, чувствуя, как мягкая ткань касается её кожи, и улыбнулась своему отражению в стеклянной двери. Она знала, что выглядит хорошо. Она знала, что она готова. Она знала, что она справится.

Найдя кабинет Саши на втором этаже, она постучалась в дверь, затем вошла, не дожидаясь ответа.

— Доброе утро, Александра Алексеевна, — сказала Полина. — Это я, Полина.

— Ну зачем же так официально, Полиночка? — подняв голову от книжки, кокетливо спросила Саша. Она отложила книгу в сторону и посмотрела на Полину с той самой теплотой, которая появлялась у неё, когда она видела кого-то, кто ей нравился. Она видела, как Полина стоит в дверях, как она улыбается, как она ждёт. И она знала, что эта девушка — не просто актриса. Она знала, что эта девушка — воин. Она знала, что эта девушка — боец. Она знала, что эта девушка — та, кто нашёл в себе силы сказать «хватит». И она гордилась ею. Она гордилась тем, что может быть частью её жизни. Она гордилась тем, что может помочь ей. Она гордилась тем, что может быть её сестрой. — Для прекрасной хозяюшки нового кабинетика Саша, Сашенька, Сашуля. Пойдём, покажу тебе твой кабинетик, расположишься, переоденешься. Я для тебя кое-что приготовила. Пошли, моя хорошая.

Саша встала, засунула книжку в сумочку, взяла Полину за руку и повела с собой. Она чувствовала, как рука Полины греет её руку, как их пальцы переплетаются, как их шаги синхронизируются. Она вела её по коридору, и студенты, которые встречались им на пути, улыбались им, и в этих улыбках было столько тепла, столько поддержки, что Полина чувствовала, как её сердце наполняется миром. Она смотрела на Сашу, на её профиль, на то, как она идёт, как она держится, и она видела в ней ту самую силу, которую она искала. Ту самую силу, которую она хотела иметь. Ту самую силу, которая была у Ларисы. Ту самую силу, которая была у Игоря. Ту самую силу, которая была у всех них. И она знала, что она тоже может быть сильной. Что она тоже может быть свободной. Что она тоже может быть счастливой. Потому что она — не одна. Потому что у неё есть они. Потому что у неё есть семья. Она чувствовала, как рука Саши сжимает её пальцы, и это прикосновение было тёплым, успокаивающим, безопасным. Она чувствовала, как её тело расслабляется, как напряжение уходит из её плеч, как она позволяет себе просто быть. И она знала, что это — начало чего-то прекрасного.

Заведя Коростелеву в бывший кабинет Евгении Аверченко, Саша щёлкнула выключателем света. Комната была небольшой, но уютной: стол у окна, шкаф для одежды, несколько стульев и старая вешалка в углу. На стенах всё ещё висели какие-то постеры с изображениями театральных постановок, которые, видимо, остались от прежней хозяйки. Саша поморщилась, увидев их, и мысленно пообещала себе, что они обязательно снимут эти постеры и повесят что-нибудь более жизнерадостное.

— Раньше здесь заседала Евгения Владимировна Аверченко, одна из самых противных личностей империи Бобровских, — стала пояснять Авдеева на ходу. — Раздевайся, Поль, я пока, наверное, табличку на двери тебе поменяю. В шкафу можешь кое-что взять.

— Саш, слушай... — заговорила Полина, снимая худи и доставая из шкафа розовую рубашку. Она провела рукой по ткани, чувствуя её мягкость, и улыбнулась. Она знала, что эта рубашка — не просто одежда. Это символ. Символ её новой жизни. Символ её свободы. Символ её будущего. — А это... Ты про Алексея Шевцова, ну, режиссёра моего, слышала? До меня просто дошла информация, что он от полиции прячется, подделывает свою историю, ну, и вообще...

— Встречала я твоего Шевцова, Поль, — прервала речь Коростелевой Саша. Её голос стал жёстче, и в нём послышалась та самая сталь, которая появлялась у неё, когда она говорила о людях, которые причиняли боль другим. — Вроде кажется адекватным, ну, или отыгрывает такового, а на деле — свинья свиньёй. Он у меня в Москве в театралке преподавал актёрку. Заебал своей системой Станиславского вусмерть! Вот так, можешь две верхних пуговички оставить. А я потом к этой... ну, как её... Одинцовой ушла. И знаешь, мне Одинцова даже нравилась. Она не кричала, не долбила мозги этой дурацкой системой Станиславского, просто по-человечески всё рассказывала и объясняла. Так... А на табличке твоей я напишу... «Коростелева Полина Сергеевна, ассистент мл. преп. Авдеевой А. А. и...» А что бы такого милого приписать? Короче, «главный секс-символ творческого сектора факультета». Полин...

— Да, Саш?

— А кто такая Дарья Олеговна Бурлакова, про которую ты в свежем посте в ВК пишешь? — поинтересовалась Саша, закончив переписывать табличку. Она произнесла это имя с той самой интонацией, которая появлялась у неё, когда она хотела узнать о ком-то больше. Она слышала это имя впервые, но что-то в нём зацепило её. Что-то, что заставило её сердце биться быстрее. Что-то, что заставило её захотеть узнать больше. Она не знала, что это было. Может быть, интуиция. Может быть, предчувствие. Может быть, судьба. Но она знала, что должна узнать об этой Дарье больше. Она должна понять, кто она. Она должна понять, что она значит. Она должна понять, почему её имя вызывает у неё такой интерес.

— А, это? Да практикантка новая, сегодня вроде бы прийти должна была, — ответила Полина, подхватив со стола какую-то мягкую папку. Она говорила это легко, не придавая значения, но Саша заметила, как в её глазах промелькнула какая-то искорка. Или ей показалось? — Мы вчера встречались, кстати. Она всё про тебя спрашивала. Заинтересовалась, видать, хе-хе. Ладно, Сашуль, я пошла. Игорь ему попросил на паре помочь. Я потом к Алевтине Сергеевне. До вечера. Если интересно, сходи с нашей Дашенькой куда-нибудь.

Полина вышла из кабинета, и Саша смотрела ей вслед, чувствуя, как её сердце наполняется теплом. Она знала, что Полина — не просто актриса. Она знала, что Полина — воин. Она знала, что Полина — боец. Она знала, что Полина — та, кто нашёл в себе силы сказать «хватит». И она гордилась ею. Она гордилась тем, что может быть частью её жизни. Она гордилась тем, что может помочь ей. Она гордилась тем, что может быть её сестрой. Но теперь её мысли были заняты другим. Они были заняты Дарьей Бурлаковой.

Она повторяла это имя про себя, чувствуя, как оно отзывается в её сердце. Дарья. Даша. Дашенька. Она не знала, кто она. Она не знала, как она выглядит. Она не знала, что она за человек. Но она знала, что хочет узнать. Она знала, что хочет встретиться с ней. Она знала, что хочет понять, почему это имя вызывает у неё такой интерес. Она подошла к двери и повесила новую табличку, которую только что закончила. На ней было написано: «Коростелева Полина Сергеевна, ассистент мл. преп. Авдеевой А. А. и главный секс-символ творческого сектора факультета». Она улыбнулась, глядя на эту надпись. Она знала, что Полина оценит. Она знала, что Полина поймёт. Она знала, что Полина улыбнётся. И это было самое главное.

Она вернулась в свой кабинет и села за стол. Она открыла книжку, которую читала до прихода Полины, но не могла сосредоточиться. Её мысли были заняты Полиной. Она думала о том, как много эта девушка пережила. Она думала о том, как много ей ещё предстоит пережить. Она думала о том, как она может помочь ей. Она думала о том, как она может защитить её. Она думала о том, как она может стать для неё той самой сестрой, которой у неё никогда не было. И она знала, что сделает всё возможное. Она знала, что будет рядом. Она знала, что будет бороться за неё. Потому что Полина — не просто актриса. Потому что Полина — не просто коллега. Потому что Полина — семья. И она никогда не оставит её. Никогда. Но теперь к этим мыслям добавились новые. Мысли о Дарье. О Дарье Бурлаковой. О девушке, которую она не знала, но которая уже заинтересовала её. О девушке, которую она хотела узнать. О девушке, которую она хотела встретить. Она не знала, что это значит. Она не знала, что это может быть. Но она знала, что должна это выяснить. Она должна узнать, кто такая Дарья Бурлакова. Она должна понять, почему её имя вызывает у неё такой интерес. Она должна встретиться с ней. Она должна поговорить с ней. Она должна понять, что она чувствует. И она знала, что сделает это. Она знала, что найдёт её. Она знала, что поговорит с ней. Потому что она — не просто Саша. Она — Саша Авдеева. И она никогда не боялась идти за своим сердцем. Никогда.

Она посмотрела в окно, на город, который просыпался под утренним солнцем, и улыбнулась. Она знала, что этот день — начало чего-то прекрасного. Начало новой главы в их общей истории. Истории, которую они писали вместе. Истории, которая продолжалась. И она была готова к ней. Она была готова быть рядом. Она была готова быть сестрой. Она была готова быть семьёй. И она знала, что Полина тоже готова. Потому что они — не просто коллеги. Потому что они — не просто друзья. Потому что они — сёстры. Сёстры по духу. Сёстры по борьбе. Сёстры по свободе. И они никогда не сдадутся. Никогда. Она встала из-за стола и подошла к окну. Она смотрела на студентов, которые шли по территории университета, на их лица, озарённые утренним солнцем, и чувствовала, как её сердце наполняется надеждой. Она знала, что этот университет изменился. Она знала, что он стал лучше. Она знала, что он стал безопаснее. И она знала, что это — их общая победа. Победа над Бобровскими. Победа над Шаповаловым. Победа над всеми, кто пытался причинить им боль. И она знала, что это только начало. Что впереди ещё много битв. Что впереди ещё много побед. И она была готова к ним. Она была готова бороться. Она была готова побеждать. Потому что она — не одна. Потому что у неё есть они. Потому что у неё есть семья. И это было самое главное.

Она вернулась за стол и снова открыла книжку. Но вместо того, чтобы читать, она достала телефон и написала Полине сообщение: «Как устроилась, Поль? Всё нормально? Если что, я рядом. Всегда». Она отправила сообщение и положила телефон на стол. Она знала, что Полина ответит. Она знала, что Полина знает, что она не одна. Но теперь её мысли были заняты другим. Она открыла ВКонтакте и ввела в поиске имя «Дарья Бурлакова». Она нашла несколько профилей, но ни один из них не был тем, что она искала. Она не знала, как она выглядит. Она не знала, где она живёт. Она не знала, что она любит. Но она знала, что найдёт её. Она знала, что встретится с ней. Она знала, что поговорит с ней. Потому что она — Саша Авдеева. И она никогда не боялась идти за своим сердцем. Никогда.

* * *

— Вот говорят, дорогие студенты, что тот, кто играет в шахматы сам с собой, либо гений, либо самовлюблённый дурак, — говорил Игорь на паре по криминалистике у группы Юр-2-280, отвлёкшись наконец от темы семинара, поскольку уже рассказал и спросил обо всём, что нужно было. — А как вы думаете, к какой категории можно отнести халифа из моей сказки? Он ведь даже не сразу понял, что каким-то магическим образом у него фигуры к доске приклеились, и просто тряс в воздухе этой чёртовой доской.

Он говорил, и его голос был полон той самой иронии, которая появлялась у него, когда он рассказывал о своих героях. Он видел, как студенты улыбаются, как они переглядываются, как они наслаждаются его историей. Он знал, что эта сказка — не просто развлечение. Это способ передать что-то важное. Что-то, что останется с ними навсегда. Он знал, что эта история — о них. О их борьбе. О их свободе. И он был готов продолжать. Он был готов рассказывать им всё. До конца. До самого конца.

— Игорь Сергеевич, — подняла руку Аня Кузнецова с третьего ряда. — А халиф так и не понял, что это Маруф ему пакостит?

— Не сразу, Анечка, — ответил Игорь, улыбаясь. — Халиф — он же как Шевцов. Думает, что он самый умный. Думает, что он самый сильный. Думает, что он самый могущественный. А на деле — просто толстый, самовлюблённый дурак, который не видит дальше своего носа. Он думал, что это шайтан. Он думал, что это проклятие. Он думал, что это кто-то из его окружения. Но он даже не мог представить, что это — тот самый уличный вор, которого он приказал казнить. Потому что он считал его никем. Он считал его пустым местом. Он считал его неспособным на что-то большее. И это была его главная ошибка. Он недооценил своего врага. А недооценивать врага — это самое опасное, что может быть. Это как в шахматах. Если ты недооцениваешь своего противника, ты проигрываешь. Если ты считаешь его слабым, ты проигрываешь. Если ты думаешь, что он не способен на что-то, ты проигрываешь. И халиф проиграл. Он проиграл ещё тогда, когда приказал казнить Маруфа. Он проиграл ещё тогда, когда решил, что он — никто. Он проиграл ещё тогда, когда недооценил его. И теперь он платит за это. Платит своим унижением. Платит своим позором. Платит своей властью. И это только начало. Потому что Маруф — он же не просто мститель. Он художник. И его главный шедевр ещё не закончен.

Он замолчал на мгновение, давая студентам осмыслить его слова. Он видел, как они кивают, как они записывают, как они думают. Он знал, что они понимают. Он знал, что они чувствуют. Он знал, что они — часть этой истории. Часть этой борьбы. Часть этой свободы. И он был рад, что может быть их учителем. Рад, что может быть их другом. Рад, что может быть их семьёй.

Он посмотрел на часы и понял, что пара почти закончилась. Он собрал свои вещи и направился к выходу. Но перед тем, как выйти, он обернулся и сказал:

— И запомните, дорогие студенты: никогда не недооценивайте своего врага. Но также никогда не недооценивайте себя. Потому что иногда самый маленький человек может победить самого могущественного. Если у него есть ум. Если у него есть хитрость. Если у него есть смелость. И если у него есть семья, которая его поддерживает. Как у Маруфа. Как у нас. Как у всех вас. Спасибо за пару. Увидимся завтра. За участие пятёрки всем. И приходите в Push Start обязательно. Я вам такие дополнительные занятия проведу, что даже экзамен сдавать не придётся.

Он вышел из аудитории и направился по коридору к выходу. Он чувствовал, как усталость от долгого дня постепенно находит на него, но он также чувствовал, как его сердце наполняется гордостью. Он знал, что его студенты — не просто студенты. Они — его семья. Они — его будущее. Они — те, кто будет продолжать борьбу, когда его время пройдёт. И он был рад, что может быть их учителем. Рад, что может быть их другом. Рад, что может быть их семьёй. Он вышел на улицу и почувствовал, как прохладный вечерний воздух касается его лица. Он посмотрел на небо, на первые звёзды, которые начали зажигаться, и улыбнулся. Он знал, что этот день — один из тех, которые он запомнит навсегда. Он знал, что этот день — начало чего-то прекрасного. И он был готов к этому. Он был готов быть частью этого. Он был готов быть семьёй.

Он достал телефон и написал в чат команды: «Как дела, десантура? Я скоро буду. Полин, как устроилась? Как тебе новый кабинет? Карин, ты там как? Юль, ты поправляешься? Лен, ты где? Все, собираемся в Push Start. У меня для вас новости. И продолжение сказки. Маруф ещё не закончил. И я тоже».