Готэм: Опочтарение (джен)

На следующий вечер мама спросила:

— Не слишком?

Я посмотрела поверх телефона.

— Что именно?

Она стояла в дверях моей комнаты, держась за косяк, а свободной рукой оттягивала подол чёрного платья. Из-под распущенных волос выглядывала серёжка; вторая всё время цеплялась за прядь, и мама её высвобождала. Обычно в это время волосы у неё были собраны карандашом, а платье называлось «где мои домашние штаны».

— Всё.

— Для вынести мусор — да.

Мама отпустила подол.

— Я серьёзно. Другое надеть?

Я отложила телефон.

— Повернись.

Мама повернулась. На спине торчал уголок ярлычка; я встала, заправила его внутрь и расправила ткань. Под пальцами у неё были тёплые лопатки — узкие какие-то, я раньше не замечала.

— Нормально. Можно показывать людям.

— Спасибо за разрешение. — У зеркала она потёрла пальцем под нижней губой. — Бекки, я ненадолго.

— Не обещай ему сразу ничего. Сначала посмотри меню.

— Ребекка.

— Что? Вдруг там хорошие десерты.

Мама попыталась нахмуриться. Тут в сумке звякнул телефон, и она сразу полезла за ним. Прочитала сообщение и провела большим пальцем по экрану.

— Что там? — спросила я.

— Он уже в ресторане. Сидит за столиком, ждёт меня.

Телефон она убрала, а улыбку — нет. Прятать мама не умела ничего и меня тоже не научила.

— Ужин себе закажешь. Деньги на кухне.

— А имя у него есть?

— Я тебе говорила. Дэвид.

— Мало ли. Может, вчерашний не прошёл собеседование.

— Один и тот же Дэвид.

Я потянулась поправить ей прядь у виска. Мама перехватила мою руку.

— Эту не трогай. Я её полчаса укладывала.

Она наклонилась и поцеловала меня в макушку. Пахло духами, которые мама держала за дезодорантом и почти никогда не выгуливала.

— Если выйдешь — напиши. И без прогулок возле стройки. Ты меня слышала?

— Я вчера телевизор вместе с тобой смотрела.

— Поэтому и говорю. — Она задержалась в дверях, не сводя с меня глаз.

— У меня сегодня на стройке ни одной встречи не назначено. Напишу, если выйду.

Мама кивнула и пошла за туфлями, я проводила её до двери. Мама осторожно обулась, поправила задник на натёртой пятке и ещё раз проверила сумку. Ключи были там же, где минуту назад.

— Красиво, мам.

Она оглянулась.

— Платье. Ты же спрашивала.

— Спасибо.

На этот раз мама не стала отшучиваться. Сжала мою руку и вышла. Я придержала дверь, чтобы та не хлопнула ей вслед. Из подъезда донёсся быстрый стук каблуков.

Я вернулась на кухню. На столе лежали десять долларов. Мама ушла на свидание, а я осталась сама добывать себе ужин. Надеюсь, её-то этот Дэвид нормально накормит.

* * *

В холодильнике были горчица, половина лимона и контейнер. Контейнер я открыла, и в нос ударило кислым. Под крышкой что-то серое лежало в луже и уже не напоминало ужин. Похоже, местная цивилизация успела изобрести ядерное оружие и немедленно им воспользоваться. Я закрыла крышку и задвинула контейнер обратно. Ядерную зиму я им обеспечу.

В морозилке нашёлся пакет горошка. В хлебнице — завязка от пакета. Я вернулась к холодильнику, постояла перед горчицей и закрыла дверцу ногой.

Заказать еду на десять долларов оказалось увлекательным занятием. Я выбрала бургер за шесть сорок девять. Приложение добавило доставку, обслуживание и ещё какую-то плату за то, что я недостаточно много захотела. Получилось двенадцать девяносто девять, чаевые предлагались отдельно. Я закрыла приложение.

Написала Мэнди:

«Ты живая?»

Вместо ответа пришла фотография. На столе стояли пиццы, много. За столом был чей-то локоть, кусок платья Мэнди и парень из выпускного класса, который очень удачно опирался на спинку стула. Я увеличила пиццы, потом парня, потом вернула пиццы, потому что они хотя бы могли пригодиться.

«Приезжай», — написала Мэнди.

«Кто там?»

Она перечислила человек шесть. Троих я знала, двоих видела, шестой, вероятно, был породой собаки.

«И ещё люди».

Вот именно из-за ещё людей я и спросила. Если прийти, пришлось бы стоять в чужой гостиной с тарелкой и делать вид, что я случайно оказалась здесь в лучшей своей футболке. Мэнди сказала бы: «Это Бекки», — и все бы посмотрели на меня. Я бы опять ляпнула что-нибудь не то, а кто-нибудь не расслышал бы и попросил повторить. На этом месте я устала заранее.

«Далеко», — написала я.

«За тобой заехать?»

Я положила телефон экраном вниз, и через несколько секунд он завибрировал.

«Бекки».

«Мы тебя ждём».

Я перевернула телефон.

«Не ждите. Я сегодня дома».

Мэнди прислала фотографию куска пиццы на отдельной тарелке.

«Этот твой. Передумаешь — пиши».

Вот стерва. Я набрала «не передумаю», посмотрела на сыр, свисающий с края тарелки, и стёрла.

* * *

Книги кончились вчера — не вообще в мире. В мире их, наверное, продолжали писать, печатать и вообще ну что они там с книгами делают? Производят на заводе? Но последняя моя закончилась, была зачитана до дыр, библиотека закрылась, а новую часть автор обещал «совсем скоро» уже второй год. Я сняла с полки какую-то старую, раскрыла посередине и сразу вспомнила, кто предатель. Даже обидно стало: такой приличный человек первые двести страниц. Я поставила её обратно.

Я включила видео. Девушка с идеальной кожей объясняла, как перестать сравнивать себя с другими. В чёрной полосе над роликом отражался мой прыщ возле носа. Я пролистнула. Кто-то падал с велосипеда, кто-то делал бутерброд, кто-то реагировал на человека, который реагировал на чужую реакцию. Попалась перезалитая запись вчерашнего репортажа со стройки. На обложке Чуваку пририсовали светящиеся красные глаза. Я задержала палец, потом пролистнула и её.

Я легла поперёк кровати. Под лопаткой оказался пульт; я вытащила его и бросила на подушку. Удобнее не стало. На кухне щёлкнул холодильник. У соседей кто-то смеялся: сначала мужчина, потом женщина, потом ещё несколько человек сразу.

Я взяла телефон и снова открыла фотографию Мэнди. Парень возле стула смотрел куда-то за кадр. У него была ямочка на щеке. Я потрогала пальцем собственную щёку, поймала себя на этом и швырнула телефон на одеяло.

— Всё. Хватит.

Приказ был отдан, а исполнять его было некому, пришлось самой. Я встала и полезла в шкаф.

* * *

Собиралась я только за едой. Поэтому дважды сменила футболку: первую — потому что домашняя, вторую — потому что в ней получалось, будто я собиралась куда-то ещё. В третьей было нормально, пока не подняла руки, так что пришлось надеть сверху толстовку.

Волосы я собрала, оставив две пряди возле лица, потом зачем-то пошла проверить результат в коридорном зеркале. Видимо, комнатное могло ошибаться. Девочка как девочка. Только взгляд такой, будто сейчас украдёт у тебя велосипед и ещё объяснит, почему ты сам виноват. Я показала ей язык.

На обувной полке стояли чёрные ботинки Мэнди. Она всё-таки принесла их утром в непрозрачном пакете, как было велено. На пакете огромными белыми буквами значилось название магазина, куда я ходила как в музей: погреться и полюбоваться. Из доступного там был только вход. Я поправила свежий пластырь и обулась. Ботинки оказались мягкими. За день я уже перестала ждать боли от каждого шага, хотя левая пятка ещё ныла.

Я положила в карман деньги, ключи и телефон. Написала маме:

«Иду за едой. Недалеко».

Она ответила почти сразу:

«Хорошо. Поешь нормально».

Я посмотрела на десятидолларовую бумажку. Когда я была маленькой, мы с мамой останавливались у одного её дальнего родственника. Он выдавал мне на карманные расходы доллар и каждый раз говорил: «Только не потрать всё в одном месте».

Я слушалась: покупала жвачку в одном магазине, а за леденцом шла в другой, сдачу приносила показывать. Потом мама объяснила: он шутил над собственной щедростью — дал мелочь, а напутствовал так, будто вручил целое состояние. Я тогда ещё долго злилась. Мог бы сказать до того, как я обошла полрайона.

Постараемся, мама. Главное — не спустить всё в одном месте. Например, на один бургер.

* * *

Дверь подъезда захлопнулась, и колючий ветер сразу залез под толстовку. Я втянула голову в плечи и засунула руки в карманы. Одна нащупала купюру, другая — ключ. Пока дошла до угла, перестала дёргать рукава. На углу пахло жареным луком. Я пошла на запах, как приличное животное.

У прачечной две женщины курили возле корзины с бельём. Мальчишка на самокате проскочил между ними, едва не задев корзину; одна успела схватить его за капюшон. Самокат уехал ещё на пару футов, мальчишка остался. Получилось почти приземление на авианосец. Женщина развернула его к себе и что-то сказала сквозь зажатую в губах сигарету. Дальше он катил самокат рядом.

Из окна над парикмахерской орали:

— Я тебе ключи скину!

— Только не как в прошлый раз!

Я подняла голову на всякий случай. Из окна высунулась рука, и внизу мужчина поймал связку у самой груди, прижал обеими ладонями и только тогда выругался. Наверху уже закрывали окно.

В закусочной на углу продавали бургер с картошкой за восемь девяносто пять. Я уже взялась за ручку, когда увидела очередь до двери. Мужчина перед кассой сверял чек с бумажкой, а кассирша стояла над раскрытым пакетом. Никто никуда не двигался. Можно было подождать, но я отпустила ручку.

Через квартал была пицца. Ещё через два — круглосуточная забегаловка, где порции картошки накладывали так, будто пытались от неё избавиться. Я выбрала картошку и ещё три квартала, в течение которых не надо было возвращаться в пустую квартиру.

По дороге я проверила телефон. Мэнди прислала короткое видео: все кричали что-то в камеру. Саму Мэнди было видно только в конце: она смеялась и отнимала у кого-то свой телефон. Я записала ей в ответ пустой тротуар.

«У меня тоже светский выход».

Она поставила сердечко, и я убрала телефон поглубже.

* * *

Белый «Чероки» стоял возле забегаловки. Я узнала его раньше, чем поняла, что именно увидела: те же узкие фары, чёрная крыша. Только на этом крыло было целое. Я остановилась у соседней витрины и сделала вид, что меня очень интересуют сменные фильтры для пылесосов.

Другой «Чероки», Бекки. Их делают на заводе, не только специально для вчерашних покойников.

За стеклом забегаловки сидел Бородка. Тут уже аналогия с заводом не помогла.

Вчера по телевизору щека у него была в грязи, его показывали у полицейской машины. Теперь грязь смыли, и под ней темнела ссадина. Он был в другой куртке и сидел под фотографией завтрака за четыре девяносто девять. Я даже обиделась на полицию: у людей, похоже, имелся абонемент туда и обратно.

Напротив него устроился незнакомый мужчина с седыми висками. Они заняли столик у окна, в двух шагах от кассы. С улицы сквозь отсвет вывески было видно две чашки, бумаги, калькулятор. Рядом с Бородкой на диванчике лежала чёрная сумка. Бородка что-то объяснял, прижимая палец к листу.

Я сделала шаг назад. Это было правильное движение. Мне следовало развить успех и сделать ещё несколько сотен. Вместо этого я снова посмотрела через стекло.

Бородка достал из сумки толстый конверт. Седой открыл его, заглянул внутрь и начал считать деньги, складывая купюры под ладонью. У меня в кармане хрустнули десять долларов.

Я вспомнила, как Бородка торопливо говорил в камеру:

«Всё. Передайте, если увидите».

С виду он и сейчас был не страшный: помятый, невыспавшийся, с пластырем на костяшке. Всё время трогал чашку и не пил. Я задержалась у витрины ещё на секунду. Смотреть, как Бородка нервничает над бумажками, было почему-то приятно.

Потом я решила, что можно хотя бы купить картошку. В конце концов, стреляли они вчера на пустой стройке. А здесь были кассир, посетители и меню с детскими молочными коктейлями. Я как-то забыла про побитые сортиры и раненого водителя.

Дверной колокольчик звякнул, в лицо дохнуло горячим маслом. Между столиками стоял детский стульчик, у стены двое рабочих в одинаковых куртках доедали ужин. Один смотрел видео в телефоне; сквозь шипение фритюрницы пробивался жестяной хохот.

Бородка поднял глаза. Я прошла к кассе, стараясь не смотреть на него слишком старательно.

— Большую картошку. И бургер.

— Одиннадцать двадцать.

— А без бургера?

Кассир посмотрел на меня поверх очков.

— Четыре пятьдесят.

— Тогда только её.

Кассир убрал палец с одной кнопки, нажал другую и протянул номерок. Я расплатилась, сгребла сдачу в карман и отошла от кассы к окну. У стены лежала стопка бесплатных газет; верхняя прилипла к высохшему кофейному пятну. Я взяла номерок обеими руками, чтобы не полезть её отдирать.

Бородка смотрел на меня, чуть сдвинув брови. Я отвела глаза к меню. Когда посмотрела снова, он всё ещё разглядывал моё лицо. Я должна была посмотреть в телефон, или на стену, или вообще домой. Но у меня иногда рот начинает работать до того, как включаются мозги.

— Ну что, оплатили?

Он перестал вертеть чашку, Седой оторвался от денег.

— Что? — спросил Бородка.

Вот тут можно было сказать: «Я про парковку». Он бы счёл меня идиоткой, и мы бы расстались, обогащённые новым знанием друг о друге. Я кивнула на бумаги. Между нами оставался только узкий проход.

— Скорую. Больницу. Что вам там велели.

Седой медленно сложил купюры обратно в конверт, Бородка отставил чашку.

— А ты откуда знаешь?

— Телевизор смотрю. Вредная привычка.

Он посмотрел на мою толстовку, на ботинки, снова на лицо.

— Ты местная?

— За углом живу.

Зачем-то ещё и рукой показала. За спиной кассир высыпал картошку в металлическую миску. Запах был такой, что у меня во рту стало мокро.

Бородка наклонился чуть вперёд.

— Чувака знаешь?

Я пожала плечом.

— А кто его здесь не знает?

Это прозвучало лучше, чем я рассчитывала. Он перестал смотреть на ботинки и теперь смотрел только на меня.

Я расправила плечи. Номерок больше не нужно было держать обеими руками; я постукивала им по ладони. На вечеринке Мэнди пришлось бы стоять с тарелкой, пока кто-нибудь вспомнит спросить, в каком я классе. А здесь даже Седой откинулся к спинке и ждал. Пауза затянулась. Я могла просто дождаться картошки, но тогда они снова занялись бы своими бумажками.

— Он спрашивал, — ляпнула я.

Кассир поставил под лампу бумажный пакет.

— Тридцать два!

Я посмотрела на свой номерок. Тридцать два.

— Что именно? — спросил Бородка.

Я уже слышала какой-то панический писклявый голос, который буквально орал мне, что надо остановиться. Где-то внутри. Негромко, но вполне разборчиво.

— Всё ли вы оплатили.

Бородка провёл языком по губам.

— Сказали же, оплатим. Сегодня ещё не все счета есть.

Седой убрал калькулятор с края стола и повернул ко мне один из листов, но ладонь с него не снял.

— Тридцать два! — повторил кассир.

— Сейчас, — пробормотала я. Непонятно кому.

— Ты его сегодня видела? — спросил Бородка.

— Ну.

— И что ты ему сказала?

— Что по телевизору вас видела.

— А он?

Я облизнула губы.

— Спросил про деньги. Я же говорю.

Я сжала номерок, и бумажка согнулась пополам. Рабочие у стены поднялись, оставили подносы и пошли к выходу. Хохот из телефона оборвался. Теперь было слышно каждое наше слово.

Бородка посмотрел на Седого, и тот едва заметно кивнул.

— Сядь, — велел Бородка.

— Я вообще-то еду забираю.

— Подожди минуту. Ты ему передашь, что здесь написано. А то опять скажет, что мы только обещаем.

— Так сами и передайте.

— Где? Ты знаешь, где он сейчас?

Я посмотрела на свой пакет под лампой.

— Мне домой надо.

Он переложил сумку к окну и подвинулся, освободив край диванчика.

— Нам тоже. Сядь, я объясню.

Я осталась стоять. Чтобы сесть, пришлось бы протиснуться между столом и Бородкой, а потом просить его выпустить меня.

— Я и отсюда слышу.

Он постучал ладонью по сиденью, но я не двинулась. Седой развернул лист поперёк стола и прижал пальцем первую строчку.

Телефон завибрировал у меня в кармане. У двери звякнул колокольчик, какая-то женщина громко рассмеялась. Кассир поднял голову и сдвинул мой пакет к краю стойки. Я не обернулась. Я вытащила телефон слишком быстро: он зацепился за край кармана, выскользнул, я прижала его к животу и только потом перехватила как следует.

Мэнди.

«Ну что, нашла приключения?»

Я смотрела на сообщение, пока над ним не появилось второе.

«Приезжай уже, дурочка. Я тебе пиццу оставила».

— Ты ему пишешь? — спросил Седой. За всё это время он заговорил впервые.

Я подняла глаза.

— Нет. Подруге.

— Тогда убери. — Он смотрел спокойно, но больше не отводил глаз. — Давай сначала про Чувака.

— Давай.

Сказали это у меня за спиной. Бородка поднял голову. Его рот приоткрылся, но ничего полезного оттуда не вышло. Седой перестал смотреть на меня.

Я обернулась.

Чувак стоял возле кассы, привалившись плечом к стойке. От него до нашего стола было шага два. Интересно, сколько он успел услышать. Под левым глазом наливался роскошный фингал, веко припухло, у скулы засохла кровь. Правый глаз был открыт слишком широко, зрачок почти сожрал радужку.

Чувак улыбался — не нам, а чему-то возле автомата с салфетками.

На нём было всё то же пальто, на плече белела штукатурка. В руке болтался мятый стаканчик, и Чувак время от времени шевелил челюстью, будто пытался удобнее устроить во рту собственные зубы. От одного пива у нас во дворе так на салфетки не улыбались.

За локоть его держала рыжая девица лет двадцати пяти. Она потянула вниз короткую юбку, но та тут же поползла обратно, открыв стрелку на колготках через всё колено. Из-под воротника косухи качнулась серьга почти до плеча; вторая мочка была голая. Рыжая перекатила резинку за щёку и постучала ногтем по стойке.

— Два двойных, — сообщила она кассиру. — Картошку большую. И кофе. Свежий, милый. У вас прошлый можно было ножом намазывать.

Кассир повернул к ней кофейник, из-под крышки шёл пар.

— Пять минут назад сварил. Здесь будете?

— Если он до стула дойдёт — здесь.

Она отпустила локоть Чувака, достала из кармана косухи деньги и положила на стойку. Кассир пробил заказ и принялся наливать кофе. Чувак поднёс свой стаканчик ко рту. Рыжая забрала его и перевернула. Ничего не вылилось.

— Пустой, говорю.

— А.

— Ты его с самого бара сосёшь. На, держи своё сокровище. — Она сунула стаканчик ему обратно.

Чувак наконец посмотрел на меня. Взгляд задержался на лице, съехал на номерок, потом на мой пакет на краю стойки.

— Твоё остывает.

— Я уже забираю.

Ноги остались на месте. Чувак посмотрел мимо меня, на стол. Седой медленно положил обе руки на стол — ладонями вниз, рядом с конвертом.

— Мы как раз хотели с тобой поговорить.

Рыжая повернула голову.

— О, знакомые. Здрасьте. — Ей никто не ответил. — Ну и хрен с вами.

Чувак кивнул на меня.

— Через неё?

— Девочка сама подошла, — зачастил Бородка. — Мы вообще сидели, никого не трогали. Она про счета спросила.

Я почувствовала, как уши стали горячими. Вот сейчас. Сейчас этот идиот расскажет остальное. Чувак повернётся ко мне и спросит: «Ты кто вообще?» Очень хороший вопрос для придурочной девчонки, которую он один раз видел у аптеки.

Чувак отлепился от стойки и шагнул к нашему столу. Поставил пустой стаканчик на конверт, посмотрел, куда поставил, и передвинул на стол. Бородка прижал конверт к столу и закрыл рот.

— Со мной хотели поговорить? — спросил Чувак.

Седой кивнул.

— Со мной и говорите.

Он подцепил ногой свободный стул с соседнего столика, и тот проехал по плитке со скрипом. Чувак придержался за спинку и сел с торца стола, прямо в проходе. Теперь между мной и мужчинами была его сутулая спина. От него пахло старым табаком, потом и сладковатым дымом. Край рукава обтрепался, из него торчала светлая нитка; он намотал её на палец и принялся разглядывать.

Бородка сидел совершенно неподвижно. Я не понимала, может ли Чувак сейчас вообще следить за разговором. Судя по лицу Бородки, проверять это он не собирался.

Я отступила к кассе — сначала на шаг, потом ещё на один. Бородка проводил меня взглядом, но ничего не сказал.

Кассир подвинул мне пакет.

— Соль внутри.

— Забирай, подруга, — посоветовала Рыжая. — А то я сожру.

— Спасибо.

Голос получился тонкий, совсем чужой. Захотелось откашляться и сказать ещё раз, нормально, но я решила не привлекать внимания к этому провалу. Дно пакета было тёплым и чуть влажным от масла. Я держала его двумя руками.

Можно было уже уйти. Я даже переставила ногу к двери, но почему-то осталась. Казалось, если сейчас повернуться спиной, они обязательно посмотрят и поймут, как я тороплюсь. Пришлось изобразить человека, которому ещё что-то нужно возле кассы. Я взяла салфетку, потом ещё одну. Кассир молча подвинул ко мне весь держатель.

— В больницу аванс перевели, — говорил Седой. — Окончательного счёта ещё нет. Вот платёж, вот список тех, с кем разговаривали.

Бумага прошуршала по столу.

— Деньги семье? — спросил Чувак.

— Сегодня передали жене. На первое время. Она расписалась, вот.

— За магазин?

— Деньги оставили. За стекло и товар. Если насчитают больше — доплатим.

— За фургон счетов ещё нет, — встрял Бородка. — Его в мастерской не смотрели.

Чувак перестал крутить нитку.

— Посмотрят — оплатите.

— Оплатим.

Я посмотрела на Чувака. Он вытащил расписку из-под остальных листов и повёл грязным пальцем вдоль строчки, сбился, вернулся. Я успела подумать, что он вообще не понимает, на что смотрит.

— Это за сегодня? — спросил он.

— Да.

— А дальше жена должна вам звонить?

— Мы сами. Номер записали.

— Когда?

Седой потянул лист к себе, но Чувак не убрал палец.

— Завтра позвоню. Узнаю, что нужно.

Чувак ещё немного подержал расписку, потом отпустил. Седой подровнял её с остальными листами и посмотрел на него. Бородка тоже.

Рыжая забрала со стойки кофе и поставила перед Чуваком, пустой стаканчик смяла и швырнула в урну. Попала.

— Вот этот пей. Смотри не перепутай с пепельницей.

Чувак взял стакан обеими руками, отпил и отодвинул от себя. Рыжая поймала его за край, прежде чем кофе доехал до бумаг. Потом взяла стул у опустевшего столика рабочих и села рядом с Чуваком, вытянув ноги в проход.

— Долго у вас? Нам ещё жрать принесут.

— Мы заканчиваем. — Седой убрал локоть, освобождая ей место.

Я посмотрела на дверь: до неё было шага четыре. Между столиками спокойно прошла бы даже я с собственным самомнением. Рыжая заметила, куда я смотрю, и подобрала ноги.

— Проходи, подруга.

— Спасибо.

Опять спасибо. Я за всю неделю столько вежливости не расходовала. Я пошла к выходу.

— Эй.

Моя рука застыла на дверной ручке. Чувак смотрел на мои ноги.

— Эти не жмут?

Я опустила глаза на чёрные ботинки.

— Нет. — Я чуть повернула ногу, показывая мягкий край над пяткой. — Эти подруга дала. Те дома.

Он кивнул и вернулся к бумажке, а я зачем-то улыбнулась. Вспомнил. Я чуть не сказала ему ещё и про пластырь.

Улыбка ещё держалась на лице, когда я посмотрела на Бородку. Он тоже посмотрел на мои ботинки, потом поднял глаза. И кивнул — коротко, как знакомой.

Я почувствовала, как под толстовкой похолодела спина. Я сдвинула ноги вместе, и носы ботинок стукнулись. Можно было подумать, мы тут всё вместе решили: Бородка платит, я проверяю, Чувак спрашивает.

Очень удачно получилось, Бекки. Прямо все поверили.

Седой тоже поднял на меня глаза, потом вытянул из стопки расписку, перевернул, написал что-то на обороте и придвинул к Чуваку.

— Здесь мой прямой. Если что-то не так — сразу мне звони.

Чувак поднял расписку за угол, посмотрел на оборот и положил возле своего кофе. Бородка промолчал.

Мне захотелось сказать: вы не так поняли. И сразу представилось, как все трое поворачиваются ко мне. Как Бородка спрашивает: а как надо было понять? И как я стою посреди забегаловки с картошкой и объясняю троим взрослым мужчинам, зачем только что соврала.

Я нажала на ручку, но дверь не открылась. Толкнула сильнее.

— На себя, — подсказал кассир.

Я потянула на себя и вышла.

* * *

Снаружи я сразу отошла от окна, потом ещё немного. Возле тех самых фильтров для пылесосов остановилась и достала картошку — просто чтобы что-то сделать руками. Она уже остыла; на пальцах остались масло и соль. Я прожевала две штуки и поняла, что проглотить не могу. Во рту стало сухо и солоно, пришлось заставить себя. Комок прошёл тяжело, с болью где-то за грудиной. Ещё десять минут назад я ради этой картошки прошла мимо двух других закусочных.

Пакет зашуршал. Я посмотрела на руки: они мелко тряслись. От голода, конечно. Я ведь сколько времени не ела. Я прижала пакет к животу, чтобы хоть он не трясся.

В отражении витрины было видно дверь забегаловки. Она открылась, и я резко повернула голову. Вышла женщина с двумя детьми. Одному она поправляла шапку, другой нёс стакан обеими руками и пытался достать губами трубочку. Я отвернулась к фильтрам.

Они теперь знают моё лицо: нос этот дурацкий, волосы, ботинки, которые я сама же дала им рассмотреть. Они знают, что я местная, — потому что я сказала. И что знакома с Чуваком — потому что мне мало было просто купить еду.

Я вытащила резинку из волос, и пряди упали на щёки. В зеркальном стекле сразу стало видно, что это я, только растрёпанная. Собрала обратно.

— Дура, — сообщила я своему отражению.

Мужчина, проходивший мимо, обернулся.

— Это я не вам.

Он ускорил шаг. Я тоже пошла. До перекрёстка дошла быстро, но там пришлось ждать зелёного. Машины проезжали так близко, что ветер от них шевелил пакет.

Хотелось домой: закрыть дверь на оба замка и пнуть ботинки в угол, чтобы мама из кухни спросила, чего я опять грохочу. Мамы дома не было. Я представила её за столиком напротив Дэвида. Она, наверное, тоже сейчас старалась придумать что-нибудь смешное. Только нормальное — такое, после которого не оказываешься за одним столом с людьми из вечерних новостей.

Я открыла переписку с ней.

«Поешь нормально».

Ниже мигала пустая строка. Что написать? Мам, я познакомилась с мафией. Нет, не случайно. Сама подошла. Нет, они меня не трогали. Просто теперь, возможно, считают, что через меня можно найти человека, который вчера убил их приятелей. Я убрала палец с клавиатуры.

На светофоре уже был зелёный, и сзади кто-то раздражённо обошёл меня. Я перешла дорогу и остановилась у освещённой прачечной. За стеклом мужчина складывал детскую пижаму. Очень тщательно, рукав к рукаву: смотрел на неё, переворачивал, снова складывал. Мне хотелось постоять рядом с ним, можно даже молча, и подождать, пока он сложит всё остальное.

Телефон опять завибрировал: Мэнди прислала вопросительный знак.

«Пришли машину», — написала я.

«Куда?»

Я отправила адрес прачечной, и она позвонила.

— Ты чего там забыла? — спросила Мэнди. На заднем плане гремела музыка. Кто-то звал её обратно.

— Гуляю.

Получилось так жалко, что я зажмурилась.

— Бекки?

— Всё нормально.

Послышался стук двери, музыка стала тише.

— Что случилось?

Я посмотрела на своё отражение: всё та же толстовка, торчащие волосы, мятый пакет у живота. Никаких видимых изменений. Можно было даже фотографию маме отправить.

— Я потом расскажу.

Мэнди немного помолчала.

— Ты одна?

Я посмотрела вдоль улицы. У забегаловки всё ещё стоял белый «Чероки» с закрытыми дверцами.

— Одна.

— Хорошо. Подожди секунду.

Её голос отдалился; слов я не разобрала. Потом в трубке что-то щёлкнуло, и Мэнди снова заговорила прямо мне в ухо:

— Машина сейчас будет. Стой там.

— Угу.

Я сглотнула. На языке всё ещё была соль.

— Мэнди.

— Что?

— Ты только не трубку клади пока.

— Не кладу.

В трубке кто-то искал Мэнди. Она ответила: «Сейчас», — и снова стала слышна только приглушённая музыка. Я прислонилась плечом к тёплому стеклу прачечной. За спиной ровно гудели сушилки. Мужчина внутри наконец сложил пижаму и потянулся за следующей вещью.

— Пиццу мне оставила?

— Оставила.

— Ту, с фотографии?

— Ту самую. Пришлось спрятать. Тут на неё уже покушались.

— Хорошо.

— Приедешь — сядешь со мной на кухне. Там тихо.

Я кивнула, вспомнила, что она не видит, и выговорила:

— Ага. Давай на кухне.

Есть я больше не хотела.