Запу́танность Синдзи (джен)

20 января 2010 года. Дом учителя.

Будильник не успел прозвонить. Синдзи проснулся за минуту до него, как просыпался почти каждое утро, и сразу нажал кнопку, чтобы звонок никого не потревожил.

В комнате было жарко. Старый вентилятор у окна гонял тёплый воздух из угла в угол, а за стеклом уже вовсю стрекотали цикады. Они стрекотали всегда. Синдзи не помнил времени, когда их не было.

Он сел на футоне и по привычке посмотрел на тумбочку. Там стояли будильник, стакан воды и больше ничего. Фотографий у него не было. Однажды, ещё в первом классе, он спросил у сэнсэя, нет ли у него хотя бы одной маминой. Сэнсэй долго молчал, а потом сказал, что отец, кажется, выбросил их все. Больше Синдзи не спрашивал.

От мамы у него остались только тёплые руки, запах духов и смех.

Синдзи сложил футон, аккуратно убрал его в шкаф и оделся. Из-под подушки он достал кассетный плеер с поцарапанным корпусом и сунул его в карман. Плеер когда-то принадлежал отцу. Это была единственная его вещь в доме.

Из кухни пахло рисом и жареной рыбой.

— Доброе утро, — сказал он, заходя на кухню.

Мураи-сэнсэй сидел за низким столом с утренней газетой. Он был в рубашке с короткими рукавами, очки сидели ровно, и газету он не отложил.

— Доброе, — отозвался он, переворачивая страницу.

Жена сэнсэя молча поставила перед Синдзи миску риса, суп и тарелку с рыбой и вернулась к плите. Синдзи поблагодарил и начал есть.

За столом было тихо. Тикали часы, шипело масло на сковороде, шуршала газета. Синдзи ел медленно и аккуратно, стараясь не стучать палочками о миску.

— После школы у тебя занятие, — сказал сэнсэй, не поднимая глаз. — Не забудь.

— Не забуду.

— Акимото-сан говорит, ты стал лучше держать смычок.

Синдзи поднял голову. Это было почти похоже на похвалу. Он ждал, что сэнсэй скажет что-нибудь ещё, но тот только перевернул следующую страницу.

— Спасибо, — сказал Синдзи в газету.

Когда-то, давно, он каждое утро спрашивал, не звонил ли папа. Потом стал спрашивать раз в неделю. Потом перестал. Он и сейчас не спросил, но всё равно немного подождал: вдруг сэнсэй скажет сам.

Сэнсэй не сказал.

— Я пошёл, — Синдзи встал, поклонился и взял ранец.

— Иди, — ответил сэнсэй.

До школы надо было идти вдоль железной дороги, а музыка привычно скрашивала дорогу. Над головой гудели провода, натянутые между столбами, а над рельсами дрожал горячий воздух. У переезда Синдзи остановился: опустился шлагбаум, зазвенел звонок, и мимо, обдав его тёплым ветром, пронёсся поезд. Синдзи смотрел ему вслед, пока он не исчез.

Он всегда смотрел поездам вслед. При виде них вспыхивало воспоминание очень давнее, ещё из раннего детства.

Школа была самой обычной: два этажа, спортивная площадка, выгоревшая на солнце, и бассейн, в котором плавали круглый год, потому что зимы здесь не было. В классе стоял гул голосов. Кто-то обсуждал вчерашнюю серию по телевизору, кто-то делился конфетами.

— Доброе утро, — сказал Синдзи, снимая наушники и проходя к своей парте у окна.

Ему кивнули двое. Остальные не услышали.

Синдзи сел, достал учебник и стал смотреть в окно. За окном был всё тот же переезд и те же провода.

На уроке учительница разбила класс на пары, чтобы решать задачи на дроби. Когда она назвала его имя рядом с именем Мики, та вздохнула так громко, что услышал весь ряд.

— Икари-кун, ты же всё равно всё решишь, — сказала Мики, пододвигая к нему тетрадь. — Можно я просто перепишу?

— Можно, — сказал Синдзи.

Он решил все задачи за десять минут и отдал ей тетрадь. Мики переписала ответы, не исправив даже его привычку зачёркивать семёрку.

Перед последним звонком староста собирала разрешения на экскурсию. В графе «подпись родителя» у всех стояли круглые красные печати-ханко с той же фамилией, что и на обложке тетради. На листке Синдзи стояло «Мураи». Староста задержала на нём взгляд на секунду дольше, чем на остальных, ничего не спросила и положила листок в стопку.

После звонка Синдзи взял ранец и пошёл к Акимото-сан.

Акимото-сан была маленькой, старой и пахла канифолью. Сэнсэй когда-то сказал, что Синдзи нужно чем-то заниматься, и отвёл его к ней. Синдзи тогда было пять. С тех пор он приходил к ней три раза в неделю. Ему никто не говорил, что можно перестать.

— Садись, — сказала она. — Гаммы.

Синдзи сел и поставил виолончель между колен. Она была детская, на четверть размера, с потёртым лаком там, где её всегда держали.

Он взял смычок и начал играть. Ля, си, до-диез…

— Стоп, — сказала Акимото-сан. — Опять не дышишь.

Синдзи опустил смычок.

— Я дышу, — возмущённо ответил Синдзи.

— Я же слышу, что нет. — Она подошла сзади и ткнула его пальцем между лопаток. — Вот тут всё каменное. Выдохни, опусти плечи и начни сначала.

Синдзи опустил плечи и повёл смычок вниз. Звук вышел длинный и низкий.

— Ну вот, — сказала Акимото-сан. — Можешь ведь. Ещё.

Он играл целый час. Когда он вышел, солнце уже опускалось, и небо над проводами стало оранжевым. Синдзи шёл обратно вдоль железной дороги, держа ранец в одной руке, а футляр с виолончелью в другой. Наушники он надевать не стал: руки были заняты. Футляр бил его по ноге на каждом шаге.

У переезда снова зазвенел звонок и опустился шлагбаум. Синдзи остановился.

Платформа. Жара. Стрекот цикад. Он маленький, ему трудно дышать, потому что он плачет. А перед ним уходит большая спина в тёмном пиджаке.

Поезд пронёсся мимо, ударив горячим ветром, и шлагбаум поднялся. Синдзи постоял ещё немного и пошёл дальше.

Вечером, после ужина, он сел в своей комнате с виолончелью повторить гаммы. Вентилятор гудел, за окном стрекотали цикады. Стены в доме были тонкие: за одной жена сэнсэя мыла посуду, за другой сэнсэй смотрел новости.

Синдзи опустил плечи и повёл смычок вниз.

За стеной сделали телевизор погромче.